home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



4. Космополиты

Они могли выбраться из Руана на день в Париж, с которым их обманули по пути на север. Салли написала в госпиталь под Вимрё, где служила Фрейд, и назначила день, когда они втроем будут ждать ее в десять утра под главными часами вокзала Орсе, и, хотя ни одна из них никогда раньше их не видела, они не сомневались, что часы там обязательно есть, как на любой железнодорожной станции. Если Фрейд подбросят по побережью до Булонь-сюр-Мер, оттуда ей будет на поезде добраться проще, чем им из Руана.

Для поездки в Париж им вручили проездные документы и на машине «Скорой помощи» подвезли к большому белому зданию вокзала Руан Рив Друа, в его затейливые окна лился неверный свет, от которого на душе начиналась тоска, придавшая их выходному какой-то меланхолический оттенок. К моменту отправления поезда день решил порадовать их путешествие яркими красками, и они с готовностью поддались очарованию сельской местности. Мимо проносились рощицы вязов и тополей, их, как казалось Салли, словно урезали древние леса до размеров декорации. Пейзажу явно не хватало вертикалей высоких эвкалиптов, умирающих от того, что кто-то кольцами срезал на них кору, так уродующих австралийские просторы. В деревнях женщины и дети таскали воду от колонок в конце улицы, а мальчик в сабо лет десяти, попыхивая сигаретой, смотрел на проносящийся поезд. Здесь среди вспаханных полей в окружении деревьев мог бы стоять случайный большой дом. Но ни одного шато не приближалось к путям, угольная пыль предназначалась для бедноты.

Затем они въехали в убогие пригороды, где мелькали и проблески величия города, и прибыли на вокзал Орсе, самый великолепный железнодорожный дворец, какой только можно себе представить, и самый эклектичный, где на каркас французского юмора были контрапунктом нанизаны помпезные купола и колонны, заимствованные у возведенных британцами вокзалов от Тасмании до Египта. В главном вестибюле вокзала они, как и ожидалось, увидели большие часы. Под ними — высокая, бледная и чуть похудевшая Фрейд. Эта одинокая застывшая фигура и вполне обычное для ожидающих поезда непроницаемое лицо служили символом достойного завершения дня. Они кинулись к ней, она ответила на их поцелуи сдержанно, хотя и без малейших колебаний.

— Куда теперь? — осведомилась она, словно решать это должны были они.

Они стояли у моста, ведущего к Лувру, и для начала двинулись туда. В музее оказалось полно солдат всех мыслимых национальностей. Такое многообразие мундиров — от строгих до ярких и разноцветных — предвещало скорый и окончательный разгром противника. Чем больше франтовства в одежде, тем, по мнению Оноры, меньше мужества в человеке. Времени у них было всего на несколько залов, но они дали зарок вернуться сюда и посвятить весь день исключительно музею. Салли, помимо воли предвидя скорую встречу с Чарли Кондоном, твердила про себя фамилии художников. Ей понравился Давид — он просто не мог не понравиться, — и женщина кисти Энгра в платье с высокой талией.

Когда они вышли из Лувра, день оставался ярок, по небу высоко плыли редкие облака, но, хотя было прохладно, они направились в сад Тюильри, где деревья еще не распустились. Но на ветках уже набухали почки, обещающие пышную листву. Затем, сверяясь с купленной Салли картой, прошли по набережной до острова, где должен был стоять громадный собор. Он был знаком им с самого детства по справочникам чудес света, именно там пленял их воображение хромой Квазимодо. Как и до пирамид, до собора можно было добраться пешком, просто дойти, в точности так же, как от универмагов Кемпси и Барсби по Белгрейв-стрит до кондитерской Мотти. В соборе было много боковых приделов, отделенных от главного нефа рядами зажженных свечей. Онора решила поставить свечку во исполнение «своих особенных замыслов» и, преклонив колени перед Богоматерью, шевеля губами, помолилась о том, чтобы Господь помиловал Лайонела Дэнкворта, последнее письмо от него пришло из Египта, но он вполне мог оказаться сейчас во Франции. Другую свечку — за семью и еще одну — за победу союзников. И еще четвертую. За Фрейд, как она шепотом призналась Салли. Во искупление зла, которое мы ей причинили. Покончив со свечами, Онора сунула несколько мелких купюр в прикрепленный к канделябрам ящичек для сбора пожертвований.

Когда, забравшись на башню Квазимодо, они стали обозревать рукава Сены, Париж изумил Салли своей земной сущностью. Она видела мужчин, стоящих у открытых взгляду прохожих уличных писсуаров, которые, ничуть не смущаясь, приподнимали шляпу, чтобы поприветствовать проходящую мимо даму.

До Эйфелевой башни они доехали на метро, где встретили толпы солдат и стариков в костюмах — все с пышными галльскими усами, — а также усталых экономок и белошвеек. Их изнеможение были не в состоянии скрыть даже победы на войне. А когда они по ступенькам поднялись из метро, им показалось, будто гигантская башня головокружительно воспарила, хотя она надежно покоилась на четверке своих исполинских опор.

Вернувшись на вокзал, они на прощание расцеловались с Фрейд, надеясь, что им хоть отчасти удалось загладить свою бессердечность. Карла держалась настороженно, как будто не была уверена, что хочет возрождения полноценной дружбы. И пошла на розыски своего поезда. Они же в этот нескончаемо долгий весенний вечер сели на свой, руанский.

Девушки ели шоколад и пирожные, когда Леонора ни с того ни с сего спросила, не кажется ли им, что среди больных с неустановленным диагнозом есть и симулянты. У них царил хаос, который Леонора на своем жаргоне частной школы окрестила «пирушкой»: коробки с роскошными тортами и крохотные рифленые плошки с самыми немыслимыми сортами шоколадных конфет и затейливо украшенными сластями. Едва Леонора заикнулась о больных с неустановленным диагнозом, как Онора, присвистнув, дала понять, что не жаждет обсуждать эту тему.

— Уорик считает, что есть, — сказала Лео. — Не все. Но их немало. Симулянтов.

Уорик это, разумеется, был капитан Феллоуз. Лео уготована участь стать женой, которая с готовностью разделяет взгляды мужа, не ощущая при этом ни капли принуждения. Она была отличной медсестрой, энергичной и волевой, опытной, доброжелательной и самостоятельной. Но была уверена, что капитан Феллоуз заслуживает того, чтобы во всем соглашаться с ним до гробовой доски.

Салли стала перебирать в памяти известных ей пациентов. Молодой шотландец, который без конца говорил, если только не находился под действием седативных препаратов, а как только их действие заканчивалось, начинал метаться по палатке, допытываясь, где его маска, — смешно, если бы не было так грустно, — потом принимался ее искать под койками и стульями. Он находился на излечении после отравления газами, и хотя, по мнению врача, отравление было не таким уж серьезным, но вид умирающих от удушья товарищей окончательно выбил его из колеи.

И как это назвать? Притворством? Но притворство в течение многих недель уже само по себе свидетельствовало помешательство.

Онора, негромко рыгнув с шоколадным привкусом, произнесла именно о чем думала Салли:

— Если кто-то из них и может обвести нас вокруг пальца, нам стыдиться нечего, потому что до этого они последовательно ввели в заблуждение и врачей, и офицеров на всех трех уровнях — от перевязочного пункта на передовой и до самого Руана. Это внушает уважение.

— Однажды я у них дежурила, — продолжила Лео, — и как-то, неожиданно повернувшись, заметила, как один из них усмехается. А уже секунду спустя он снова забился в судорогах. Это навело меня на мысль о симуляции.

— Это вполне можно объяснить резким изменением состояния, — предположила Салли. — Или, к примеру, разинутые рты, перекошенные в ужасе лица.

— Ты уж чересчур сердобольна, — проговорила Лео не без некоторого скепсиса, заимствованного у своего возлюбленного.

— И тем не менее, — вмешалась Онора, — даже если они прикидываются, забыть о чувстве собственного достоинства и стать симулянтом их вынудил пережитый ужас.

Упрямство Лео, по мнению Салли, переходило разумные границы. Возможно, причиной ее неуступчивости были алкоголь и сладости.

— Слишком легкое объяснение. Ведь они тем самым предают своих товарищей. Однако Уорик не считает, что они намеренно уклоняются от исполнения долга. Он полагает, что все начинается с медперсонала на передовом медпункте. Если самый первый медик проявляет к ним слишком откровенное сочувствие, то по инерции они ждут к себе подобного отношения и в головном отделении эвакуационного пункта, и так далее. И к моменту, когда они уже оказываются здесь, они убеждены, что у них помешательство, поэтому и ведут себя соответственно. Уорик говорит, что не прочь стать врачом полкового медпункта и объяснить большинству из них, что они в полном порядке, дать им ректификата с возможностью хорошенько проспаться, а потом отправить обратно на передовую.

— Но без него никак не обойтись в госпитале, не так ли? — спросила Салли.

— Да, — сказала Леонора. — Можно сказать, было бы расточительством использовать его где-нибудь еще.

С ней согласились. Ведь так и было на самом деле, хоть и прозвучало несколько напыщенно.

— Он человек добрый, — продолжала она, — и ему нелегко подозревать людей. Но его скептицизм имеет право на существование.

— Как и наше мнение тоже, — с неожиданной суровостью произнесла Онора. — Думаю, нет сомнений, что есть такая вещь, как посттравматический синдром. Большинство молодых людей не привыкли притворяться. Если такой прикидывается, это сразу заметно. Я имею в виду по крайней мере те случаи, с которыми сама сталкивалась.

— Знаете что, давайте оставим этот спор, — предложила Салли. — Уж слишком значимым был этот день для нас, чтобы закончить его ссорой. И потом — еще несколько месяцев ухода за ранеными, и, полагаю, мы все узнаем и всему научимся.

— Интересно, пойдет ли все это на спад, когда на линию фронта выйдут наши австралийские мальчики, — прошептала Онора.

— Уорик уверен, что да, — преисполненная чувством долга, сказала Лео.

Во многих отношениях это была весна радужных надежд. Раненые англичане, прогуливавшиеся по улице Генерала Бриджеса, знали, что означает значок в форме бумеранга на форме отправлявшихся в город медсестер, а также буква «А», служившая сокращением от «АНЗАК»[23] на их плечах. А английские офицеры даже остановили их, чтобы сказать:

— Мы видели, как ваши парни пробивались к Армантьеру на помощь нашей 12-й дивизии. Боже, да они просто излучали смелость и уверенность!

Причиной уверенности служило скорее что-то в сознании солдат и офицеров, чем в самом расположении войск. Даже самые ярые австралийские патриоты не могли утверждать, что подобно Америке выставили десятки миллионов, и их армия настолько многочисленна, что одним лишь численным превосходством переломит ситуацию в этом году и вынудит противника к миру. Разумеется, все эти вновь прибывшие дамы распинались в столовой, что, мол, один австралиец стоит десятка солдат любой другой страны. Но, как говорил Кирнан на борту «Архимеда», плоть остается плотью.

Трудно, однако, было оспорить, что военнослужащим других армий австралийцы казались первой ласточкой. Они были предвестниками грядущих перемен — растущей концентрации войск, которая решит дело еще до того, как окопы будут вновь скованы льдом. Прибытие австралийцев служило этому залогом.

В этой освежающей атмосфере обновлений и надежд капитан Феллоуз и медсестра Леонора Кейсмент разослали приглашение врачам и медсестрам 3-го Австралийского госпиталя Руана на вечеринку в офицерской столовой по случаю помолвки. Предполагалось, что свадьбу сыграют уже осенью. Молодых поздравили старшая сестра и начальник госпиталя. Лицо Лео излучало такую уверенность, что всем невольно подумалось, что всему Западному фронту только и остается, что приноровиться к ее матримониальному графику.


3.  Возвращение | Дочери Марса | * * *