home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



7. И снова дела

В том, что делали медсестры, преобладала неуверенность, царила совершенно другая атмосфера, чем в первой поездке. Ничто не указывало, что на Галлиполи, по берегам Дарданелл, Геллеспонта и в остальных географических точках, охваченных жаждой убийства и разрушения, намечается хоть какой-то просвет. Текли рутинные госпитальные будни, одна смена шла за другой, регулярно стелилось свежее постельное белье, санитары отскребали помещения от грязи, а Леонора видела, как неторопливо шествует капитан Феллоуз — обычный обход — с лицом, куда сильнее выражавшим озабоченность, чем пламенную страсть. Слишком уж трезвомыслящим и практичным для флирта с девчонками оказался капитан Феллоуз.

Количество предметов обихода первой необходимости росло — если в первую поездку в стерилизационной умудрялись обойтись парочкой примусов, то теперь их число достигло восьми. Обещали и автоклавы. Санитары таскали в складское помещение коробки с новейшим анестетиком — новокаином. Приставка «ново» предполагала новизну. Возможно, это новое снадобье и вправду обладало способностью изменить всю совокупность факторов, когда они становились на якорь или когда мимо проплывали баржи и тральщики.

На второй день, когда они приблизились к полуострову, врачей собрали на какое-то сверхважное совещание в носовой части госпитальной палубы. Появился новый палатный врач, и еще поступило предложение снова в случае необходимости использовать лейтенанта Хукса в качестве хирурга. Фрейд — несмотря на рулады из «Больше не хочу быть актрисой» и «Малыш Томми Мэрфи» — сохраняла трезвейший рассудок, если это касалось хирургии, расставаться с которой она явно не собиралась.

Капитана Феллоуза, по общему мнению, первая и довольно бестолковая поездка ничуть не изменила. Феллоуз вместе с Митчи предстали перед Салли, которую направили в помещения для стерилизации инструментов, и та заметила в глазах капитана холодный расчет.

— Я бы хотел, чтобы вы стали моим анестезиологом на этот рейс, — начал он. — В прошлый рейс этим занималась сестра Кэррадайн. Вам не приходилось раньше иметь дело с обезболивающими?

Салли ответила, что приходилось. Но в госпитале Маклей премудростям анестезиологии не обучали. И Салли сомневалась, что удастся выехать на одних способностях. И тут ей пришла в голову гаденькая мысль, что как раз они с сестрой отнюдь не профаны по части введения человека в блаженное беспамятство.

Феллоуз сказал, что у него имеется пособие Пила «Об анестезии».

— Я передам вам книгу с кем-нибудь из санитаров. А сейчас предлагаю дойти до комнаты медсестер и ознакомиться с общими указаниями, помещенными в конце каждой главы.

Салли прочла указания Пила. В ее больничке, уже полузабытой и такой в свое время привычной, вопросами анестезии занимался доктор Мэддокс. Все сводилось к элементарным правилам — обычная маска, на которую капали эфир. Устройства для хлороформа и эфира, представленные в пособии Пила, стали для Салли чуть ли не откровением. Аспирационная трубка или канюля Янкувера очень походила на то, что однажды использовал доктор Мэддокс, ампутируя ногу одному лесорубу, и, следует отдать ему должное, справился с этим блестяще — оперируемый даже не пискнул. Тогда Салли думала, что трубка Янкувера — вообще единственное на свете устройство для подобных целей.

Выходит, далеко не единственное. Оказывается, их тьма-тьмущая. Трубки Шиммельбуша, Вэйна, Хьюитта. Клин Боксвуда. Затейливый ингалятор Ко, явно оказавшийся не по средствам окружной больнице Маклей. Впрочем, Салли все равно не осилила бы этот агрегат. В приложении к своему пособию Пил детально остановился и на том, что хлороформ может оказаться смертельным для пациента вследствие возникающих после его приема нарушений дыхания или сердечной деятельности. Американец считал, что смертность при использовании эфира куда ниже. Неужели и анестезиология была яблоком раздора между Британией и Соединенными Штатами? Судя по всему, именно так — обе страны обстреливали друг друга через Атлантику цифрами летальных исходов. Выдвигались доводы, что, хотя легкие и в состоянии трансформировать хлороформ, обладающий менее едким запахом, чем эфир, побочными продуктами первого являются фосген и хлор, поступающие в организм. Хотя ни к чему забивать себе голову всей этой чепухой, пришла к заключению Салли. Частота пульса, кровяное давление — вот за чем требуется следить в первую очередь.

Феллоуз и доктор Хукс прошли через комнату медсестер в кабинет врачей. По пути Феллоуз, указав карандашом, обратил внимание Хукса на какую-то диаграмму. Хукс здорово загорел за эти дни. Волосы у него были в полнейшем беспорядке, а рыжеватые усики походили на наконечники миниатюрных копий. Когда оба ушли в докторскую, Салли услышала, как Феллоуз громко ругает надоедливый гул двигателей «Архимеда».

— Послушай, Рыжий, надо же что-то с этим делать. Хотя, боже мой, главная опасность на суше, а не здесь.

Ответа Хукса она разобрать не смогла, но в нем слышались умоляющие нотки. Салли подумалось, что Хукс, как и Наоми, также не сумел избавиться от воспоминаний о первой партии раненых.

— Но ведь ты нужен, Рыжий, нужен, и все. Плавучие госпитали не укомплектованы, как полагается…

Разговор шел о переквалификации его в хирурги. Доктору Хуксу, независимо от уровня его компетентности, следовало позабыть об амплуа сельского лекаря точно так же, как он сам позабыл о ее карьере медсестры районной больнички. И рассматривать нынешнюю ситуацию как возможность повысить квалификацию. Врачи, казалось Салли, в целом неплохо адаптируются к подобным переменам.

Чувствовалось, Хукс о чем-то просит. Феллоуз испустил тяжкий вздох. Потом тишина. Будто оба уселись на стулья и углубились в чтение газетных военных сводок. Но тревога Хукса так и осталась висеть в воздухе, напоминая Салли о ее собственной.

А возможностей подучиться здесь было сколько угодно. Переполненная мрачными предчувствиями и прикидками вариантов, Салли забежала к себе в каюту положить на тумбочку талмуд Пила и тут же снова вернулась на палубу. Там группой чуть поодаль стояли женщины, в этот поздний час искавшие умиротворения в созерцании океана. И Фрейд, и Наоми, и Лео, и Онора, и сестра Неттис. Казалось, между ними царит полнейшее согласие. Ни обид, ни недовольства. Не то что на суше. Все смертные грехи на море обретали статус вполне простительных, тем более на этом море, выплеснувшем их сюда.

Но именно сейчас — вероятно, под воздействием вычитанного у Пила — Салли предпочла побыть в одиночестве. Она увидела, как в носовой части санитаров учат делать перевязки и накладывать шины. И «Архимед», и все на его борту находились под защитой закона, соблюдать который надлежало всем странам мира. Да, но насколько твердо соблюдать? Иногда ощущение угрозы от всех этих современных изобретений и бороздивших океан рукотворных подводных чудовищ, включая торпеды, было настолько сильным, что невольно хотелось забраться высоко-высоко и неотрывно глазеть на океанские просторы.

В конце концов Салли все же подошла к остальным.

— А вот и она, — сказала Онора, многозначительно шлепнув по перилам, как бы говоря «здесь наше местечко». — Это правда, что тебя попросили делать наркоз?

— Будешь петь песенки пациентам? — с оттенком самоиронии полюбопытствовала Фрейд.

— Они и без этого достаточно натерпелись, — парировала Салли.

Заметив понимающую улыбку Наоми, сумевшей оценить остроумие младшей сестры, Салли воспряла духом. Они глаз не спускали с этого худосочного Кирнана и записали его в фавориты. Что бы сержант ни сказал, всему верили безоговорочно. «Наш профессор» — так нарекла его Онора.

Кирнан поднялся на палубу после выполнения очередного задания.

— Расскажите, что произошло с тех пор, как мы в последний раз проходили здесь? — спросила Онора. — Какие-нибудь новые веселые приключения с божествами?

— Разве что с простыми смертными, — ответил Кирнан. — Их вполне можно считать приключениями веселее некуда, насколько я понимаю.

Онора Слэтри прищурилась.

— Кто бы мог вообразить себе, что турки нанесут такой урон?

— Наши солдаты — всего лишь солдаты, — ответствовал Кирнан.

— Ни за что бы не догадалась, — презрительно фыркнула Онора.

Кирнан пропустил мимо ушей взрыв смеха, вызванный фразой Оноры.

— Нет. Я имею в виду, что для газетчиков и генералов очень важно заставить нас поверить в то, что мы обладаем особым даром. Мы — осененные Господом пришельцы с Южного полушария. И стоим десятерых откуда-нибудь еще. Но, судя по всему, турки ни о чем таком и не подозревают.

— И судя по всему, вас это устраивает, — помрачнев, упрекнула его Фрейд.

— Нет, меня это совсем не устраивает. Было бы чудовищно, если бы подобное меня устраивало. Вот только от снарядов никакие добродетели не спасут. Я был бы счастлив, если бы все это закончилось. И был бы счастлив куда больше, если бы это вообще не начиналось.

— Мне такие рассуждения кажутся едва ли не предательством, — с осуждением произнесла малышка Неттис. — Как бы то ни было, они попахивают нелояльностью.

— А вот мне это кажется правильным, — вмешалась Наоми, не желая позволить возобладать явной глупости. — Но, сержант, как обстоят дела с захватом территорий? Если говорить о захваченных территориях, наши дела не так плохи.

Фрейд, прищурившись, стала вспоминать, что же писали газеты в последних сводках.

— Нас атаковали с выступа полуострова, — объявила она. — Французов и британцев. Там идут бои. Австралийцы на западе…

— И повсюду индусы, — добавил Кирман. — Кто бы мог подумать, что и они здесь окажутся.

— Они оказались здесь потому же, почему и мы, — сказала Неттис. — Либо ты за Империю, либо против нее.

Здесь она явно намекала на квакеров.

К закату клонился уже второй день, как они вышли из Александрии, когда из-за темнеющего вдали горного хребта заговорили турецкие орудия. «Архимед» незаметно продвигался к мысу Хеллес, где на борт готовы были взять всех — австралийцев, новозеландцев, индусов, британцев и французов. Минувшей ночью перед тем, как идти в операционную, Салли вышла на палубу. С побережья послышался сигнал горна — на Галлиполи под звуки горна солдат в бой не водили, здесь горн служил сигналом для кораблей подготовиться к приему на борт раненых. Неподалеку по морю скользили, резко меняя курс, эсминцы. Их присутствие и маневры говорили о серьезной опасности. У борта «Архимеда» внезапно возник минный тральщик — стоявший на носу матрос посигналил фонарем.

Загремела якорная цепь. По распоряжению капитана судно стало на прикол именно здесь. Спустившись, Салли умылась, переоделась и вскоре уже стояла у операционного стола в небольшой каюте, только что полученные инструменты покоились под полотенцем на подносе. Салли оглядела предназначенный для нее инструментарий на столике у головной части операционного стола.

— Ну вот, — сказала Фрейд.

Прибыв вместе с двумя санитарами в белых халатах и еще одной молодой медсестрой — ее Салли не знала, — Фрейд заняла пост в операционной, куда хирург пока еще не явился.

— Скоро начнут поступать, — предупредила присутствующих Фрейд.

Салли услышала, как в борт ткнулась баржа, потом до нее донесся скрип лебедки. Хирурги дожидались своих первых кандидатов на стол. Хукс тоже там, Салли в этом не сомневалась, видимо, пытается перебороть себя.

Фрейд, кивнув на столик с инструментами, улыбнулась во весь свой большой рот.

— Вот так я и познакомилась со своим женихом, — проговорила она, обращаясь к присутствующим, в том числе к санитарам.

— С женихом? — не поняла Салли. — С хирургом?

— Именно. Я подавала ему ранорасширитель. Это вам не просто какой-то там ланцет или пинцет. Их-то все знают. Кстати, есть журнал, так и называется «Ланцет». Но никому и в голову не придет назвать журнал «Ранорасширитель». Ранорасширитель — самый обычный операционный инструмент. И все-таки для нас обоих он послужил поводом для отношений.

Дамы воздержались от язвительных комментариев: помолвка — штука серьезная. Как и размолвка.

Пустые помещения корабля заполнили голоса здоровых, доставляющих на борт искалеченных. Наконец появился и Феллоуз, сопровождавший тяжелораненого, — мужчина скулил как пес. Ранение головы — от этого он и скулил. Как и в случае с лейтенантом Кэррадайном — утрата контроля над речью, но не самого дара речи. Стоявшие по бокам санитары прижимали тампоны к голове раненого. При транспортировке с баржи на корабль и с палубы в палату кость каким-то образом сместилась, что усиливало боль. Санитары переложили мужчину, как он был — в бинтах и белье, — с носилок прямо на операционный стол. Придерживая его, они позвали на помощь коллег, чтобы его удержать, — раненый был явно не в себе от боли. Салли услышала жуткий хрип.

— Санитаров сюда, быстро, — скомандовал Феллоуз.

Одна из повязок упала, и глазам Салли предстала залитая кровью затылочная доля мозга вместе с мозжечком. Кряжистый парень с квадратной головой глядел на Салли, будто взбешенный бык, и двое дюжих санитаров едва удерживали его. Салли казалось, что она двигается до жути медленно, но она взяла флакон с хлороформом и маску, плеснула на нее и поднесла к лицу раненого. Не вплотную, но вполне достаточно для того, чтобы усмирить его взбесившийся мозг и погрузить в состояние полузабытья. По операционной поплыл сладковатый дурман хлороформа. Стоявший тут же Феллоуз приказным тоном велел санитару:

— Держи его!

Потом повернулся к Салли.

— Немедленно маску. Немедленно.

Салли, капая на маску жидкость, напрочь позабыла дозировку, омертвевшей от напряжения рукой она прижимала маску к лицу раненого. Потом, когда пациент что-то невнятно промычал, совсем по-детски, и погрузился в сон, санитары, тяжело дыша, отступили, собираясь заняться другими поступившими ранеными. Салли приподняла веко молодого человека. Зрачок был расширен в пределах нормы, и она почувствовала нечто вроде благодарности к наркозу.

Она вставила ему между зубов дыхательную трубку. Зубы были как у истинного бушмена, некоторые отсутствовали, другие со свежими пломбами — он, как и все, побывал у дантиста в Египте. Дыхание было прерывистым. А чего еще ожидать? Обойдя пациента, чтобы освободить место для Феллоуза и Фрейд, Салли наложила на руку рукав тонометра и стала подкачивать воздух. Диастолическое давление упало, потом Салли проверила пульс — нитевидный, с перебоями. Она уже потянулась было за термометром, но Феллоуз резко ее остановил:

— Не трудитесь.

И правда, к чему? А вдруг он очнется и снова начнет буянить, а она не успеет вовремя подать дозу хлороформа на маску? Феллоуза можно было понять — он делал свою работу. Пошли в ход ранорасширители, те самые осмеянные Фрейд инструменты. Потом другие орудия — Феллоуз лишенным эмоций голосом называл инструмент, Фрейд молча ему протягивала. Салли все внимание сосредоточила на пульсе, так и остававшемся слабым.

Она видела, что давление падает. И назвала цифры — 90 на 50. Катастрофой будет, если цифры сравняются, мелькнуло у Салли в голове.

— Поднять стол на шесть дюймов, — потребовал Феллоуз. — И поосторожнее!

В его голосе чувствовалось отчаяние от того, что персоналу не хватает выучки в точности выполнять его указания.

Все не так просто — мол, втолкнул в операционную, а оттуда он уже выходит мастером на все руки. Все думают, что это ерунда, бабье занятие. Они предпочитают таскать раненых или ящики по кораблю. Салли вдруг вспомнился старый приятель по прошлому рейсу — Уилсон. Тот нисколько не чувствовал себя обойденным судьбой оттого, что ему пришлось работать с женщинами.

Тем временем санитары установили операционный стол с небольшим уклоном, так, чтобы кровь отхлынула от мозга. Хирургической сестре вручили миску с осколками костей.

— Они мне еще понадобятся, сестра, — предупредил Феллоуз.

Он собирался хотя бы частично восстановить череп. И снова спросил про давление. А давление было ни к черту, еще немного — и нижнее и верхнее сравняются, а это будет означать конец. Летальный исход.

Так и произошло. Тело пациента судорожно дернулось.

— О, Боже, — негромко произнес Феллоуз. — А на борту ни капли адреналина. Унесите его.

Где-то на судне находился ледник. Холодильник. Туда и отправляли таких пациентов. Там он и обретет свое пристанище до Египта в компании умерших от шока и внутренних и внешних кровоизлияний и кровопотерь. И это до тех пор, пока холодильник не набьют до отказа. А когда набьют, останутся лишь морские глубины.

Работа в операционной шла своим чередом. Санитары проворно отмыли поверхность стола мылом, ополоснули водой и протерли досуха. И тут же на нем оказался следующий. Рваная рана бедра, его так и принесли — с обломком какого-то штыря, примотанного тряпьем от бедра до самой стопы. Хотя по расширенным зрачкам было видно, что пациент уже успел вкусить морфия, он стонал, когда его укладывали на стол. Было видно, что он боится наркоза — едва вдохнув его пары, забеспокоился. Вообще, из оказавшихся в операционной многие проявляли упрямство, не то что в палате. Хирургическая сестра держала его за руку.

— Вы бы спели ему что-нибудь, сестра Фрейд, — пробормотал Феллоуз.

Фрейд своим проникновенным сопрано, вполне подходившим к обстановке, — испугавшийся наркоза солдатик, притороченный Бог знает чем к его ноге деревянный обломок, кровавая каша раны, которую предстояло обработать, — затянула гимн. Христианский гимн в исполнении еврейского сопрано.

И Он идет со мной, и Он говорит со мной

И Он говорит мне, что я Его

И мы разделяем радость…

Слова хоть и насквозь сентиментальные, но все же отчасти сулившие страдальцу грядущее не на небесах, а на земле, как и возможность ходить по ней на собственных ногах.

Секунду спустя Салли, склонившись к раненому, умиротворенному вокальным наркозом Фрейд, прошептала:

— Смирись и считай до десяти.

И приложила к его лицу маску. Было слышно, как солдатик браво начал считать в надежде дойти до десятки. Фрейд прервала пение и неподвижно застыла у столика с инструментами. Санитар убрал обломок, а хирургическая сестра, срезав остатки бинтов, швырнула их в ведро. Раны было две. Сквозь прорванную кожу торчал окровавленный обломок раздробленной пулей кости.

Феллоуз начал не с прорванной острым концом кости раны, а с входного отверстия пули у бедра. Вырезав омертвевшую и кишащую бациллами ткань, он ловким движением ухватил пулю и бросил ее в миску, которую держала хирургическая сестра.

— Видимо, не один день провалялся где-то, — как бы про себя отметил Феллоуз.

Взглянув на рану, Салли увидела, как хирург извлекает из нее белых личинок и аккуратно складывает их на дне миски.

— Сепсиса нет, — констатировал Феллоуз, окинув удовлетворенным взглядом рану.

Фрейд подала ему кетгут для зашивания. Феллоуз, как современный хирург, вставил в рану резиновую трубку для оттока гноя.

Теперь пришла очередь заняться куда более серьезной раной — устранить последствия того, что случилось то ли на побережье, то ли на барже, то ли на палубе минного тральщика. Хирургическая сестра вместе с санитаром по указанию Феллоуза вытянули ногу раненого, и край обломка бедренной кости медленно ушел внутрь раны и занял свое место внутри бедра. Затем рану промыли, удалили мелкие фрагменты, зашили, в то время как санитары медленно, очень медленно, как и требовал Феллоуз, подняли ногу повыше. Принесли шину-лангет для вытяжки — нечто похожее на металлический желоб, и поместили в нее ногу. Потом ногу опустили, вставили в нужное место шплинт — отныне она должна была заживать, чтобы потом этот малый мог до конца дней своих ходить, сильно прихрамывая и с палочкой. В ходе всей операции давление пациента, как нижнее, так и верхнее, оставалось в пределах нормы. К чести Салли, скрупулезно придерживавшейся доз, указанных в пособии Пила. Пульс был характерным, без каких-либо отклонений, и это тоже успокаивало.

Следующий раненый вел себя куда спокойнее. Пулевое ранение в половые органы, задета внутренняя поверхность бедра. Он ничего не имел против хлороформа и мужественно досчитал до десяти, что являлось пределом. Пуля прошла навылет, но в результате образовались фрагменты костной ткани. Этот парень, по словам Феллоуза, удостоился той самой разрывной пули со спиленным наконечником, о которых уже ходили легенды, они считались варварским оружием. Судя по возрасту, он явно не успел произвести на свет детей. Феллоуз с головой ушел в работу и воздерживался от каких бы то ни было комментариев по поводу перспектив деторождения у раненого.

Судя по слухам, ампутаций в условиях плавучих госпиталей не проводили. Зато иногда их проводили на берегу с последующей допотопной перевязкой, поскольку все были убеждены, что контакт раны с зачумленным воздухом неизбежно приведет к летальному исходу. К ампутации на борту «Архимеда» прибегали лишь в тех случаях, когда налицо были такие факторы, как опасно высокая температура, омертвение ткани, сильное нагноение. В результате каким-то решительно настроенным хирургом была проведена ампутация нижней конечности ниже колена, а повязка наложена без дренажа. Теперь, когда бинты срезали, вонь от раны перешибала даже хлороформ. Предстояла еще одна ампутация — на сей раз куда серьезнее и выше колена. Наложив на бедро широкий жгут, Феллоуз ланцетом решительно взрезал фасцию — vastus lateralis, далее подколенное сухожилие и четырехглавую мышцу — сухожилие и разрезанная мышца рефлекторно сократились. Фрейд пережала артерии и вены, Феллоуз перевязал их и искусно завязал узелки. Потом в ход пошла пила — Феллоуз продемонстрировал искусство опытного и благородного мясника, в то время как Фрейд придерживала четырехглавую мышцу так, чтобы хирург случайно не задел ее пилой. Остался внушительный лоскут кожи. Рану промыли и перевязали около вставленной резиновой трубки. Затем перевязка. Устойчивый мощный пульс сохранялся во время перепиливания кости, перевязки артерий и судорожного сокращения мышц. Вот так хирург! Даже нельзя сравнить с доктором Мэддоксом, неисправимо неуклюжим и неповоротливым.

Турецкие батареи обменивались металлом с орудиями военных кораблей, «Архимед» потряхивало, причем основательно. И Феллоуз вынужден был всякий раз, пока очередной снаряд был на подлете, дожидаться, пока улягутся волны после очередного разрыва и «Архимед» перестанет ходить ходуном, и только после этого продолжать работу.

Казавшееся бесконечным действо в операционной завершилось. Оно заняло весь день, вечер и почти всю ночь. Персоналу был дарован трехчасовой сон. Потом за едой — если у кого-то все же были силы сесть за стол, — царило глухое молчание. Жестами просили передать соль. К ворчестерскому соусу так никто и не притронулся. Так, вероятно, проходили трапезы в монашеском ордене, сестры которого взяли на себя обет молчания.

Они проспали до самого полудня, пока стюард, служивший на борту «Архимеда» еще с довоенных пор, когда судно перевозило пассажиров — обычных людей в мирные города, — не постучал в дверь каюты и не сообщил об оставленном для них на подносе чае. С берега донесся звук горна. Баржи на подходе. И тральщики.


Когда поднимали якорь, на борту «Архимеда» насчитывалось около 800 раненых — целый батальон солдат, искалеченных металлом, разместили в более удобных условиях на новых подвесных койках. В связи с участившимися случаями брюшного тифа и дизентерии на судне принимали срочные меры по созданию инфекционных отделений. На сей раз с задачей справились быстро — часа за четыре или чуть больше. Свободные от дежурства сестры в ужасе проснулись от лязга якорной цепи и толчков. С корабля были видны иссушенные солнцем горы — гавань Мудрое на острове Лемнос — мифы об этом островке им уже однажды рассказывал Кирнан, но Салли об этом забыла. Долины, где женщины предавали смерти мужчин, и горнила богов — все это воспринималось теперь и каким-то блеклым, покоренным, неопасным. И все потому, что военные палатки заполнили всю долину между двух высоких гор и портом. Но и госпитальные палатки не оставались в стороне от процесса колонизации. Протянулись первые дорожки между палатками, их выложили на красноземе аккуратными белыми камешками. Оливковые и апельсиновые рощи зеленели дальше, в глубь материка — на склонах холмов. Зелеными были и прибрежные луга. Холмы казались вечными, они были естественной и неотъемлемой частью пейзажа, в то время как лагерь казался гигантским чужеродным сооружением. Поступило распоряжение доставлять самых тяжелых раненых сюда. Египет же отдали на откуп ходячим с неинфицированными ранами. Лемнос — всем остальным.

Медсестры и санитары сошли на берег и устремились в порт и на побережье покупать апельсины у местных женщин и сигареты у бродячих торговцев. Пока заполнялись полевые госпитали, сестры с «Архимеда» успели пообщаться со своими коллегами — англичанками, землячками из Австралии, уже успевшими обосноваться на этом острове. С гордостью старожилов женщины указывали, где в этом брезентовом краю найти тот или иной госпиталь. Кстати о воде — тут приходится выбирать, то ли чаю попить, то ли умыться. Они жили в палатках, полом в которых служила земля, и землю приходилось делить со змеями и кротами. Это просто сумасшедший дом, сетовали они. У нас ничего нет. Закупленные в Египте койки никуда не годятся. От мух никакого спасенья, а санитары — просто монстры.

В тот день в порту Мудрое женщин, пока верзила-грек из моряков отстирывал их окровавленную одежду в огромном бойлере, накормили супом с настоящей говядиной. Салли смотрела, как ее сестра склонилась над тарелкой, и эта сосредоточенность на еде вызывала у нее прилив умиления. Но не успели они доесть, как разговор в коридоре приковал их внимание. Разговаривали капитан Феллоуз и лейтенант Хукс, и Салли показалось, что начало этой беседы ей уже приходилось слышать пару дней назад.

Феллоуз:

— Старик…

Хукс:

— Нет, даже не подумаю. Я никогда не делал ничего подобного, что требуется от меня здесь. В полутьме, в этой страшной тряске, в этой кошмарной ране я откромсал бедро. Это не шутка. И все медсестры это заметили. Ты понимаешь? Я ампутировал ногу по самое бедро! — повторил он. — Умоляю, ради Бога, спровадь меня отсюда куда-нибудь, где я смогу работать обычным палатным врачом.

Феллоуз:

— Тебя волнует мнение медсестер или собственные ошибки? Дорогой мой Рыжик, врач — это всегда угроза для пациента. И его же спаситель. А скольких ты спас за это время? Об этом лучше себя спроси.

Хукс:

— Говорю тебе, я больше не могу. Я измотан так, что… Плевать мне на то, что меня здесь пристрелят. Либо ты отпускаешь меня здесь, либо я сам отпускаю себя в Александрии. Работу я найду, любую, госпиталей хватает. Не мешай мне, Феллоуз. Ты ведь не такой человек.

Феллоуз:

— Согласия моего ты не получишь. И полковник тоже не согласится.

Хукс:

— Тогда я просто повешусь, как Баркрофт Боук.

Феллоуз:

— Баркрофт Боук?

Хукс:

— Да, один скотовод. И поэт. Удавился на собственном хлысте. А уж он никому и близко столько вреда не причинил, сколько я.

По голосу лейтенанта Хукса чувствовалось, что он вот-вот разрыдается. Никто из тех, кто сейчас ел суп, не почувствовал к нему и тени презрения. Втайне его поддерживали.

Феллоуз:

— Ну что я могу сказать? Полковник приказал, чтобы работали три операционные.

Хукс:

— И одна из этих трех будет бесполезной? И пусть в ней даже отправляют на тот свет?

Феллоуз:

— У меня под ножом тоже не один умер.

Хукс:

— Клянусь, я покончу с собой еще до того, как ты опять погонишь меня кого-нибудь резать. Делать то, на что я просто не способен по причине низкой квалификации.

Обведя взором сидящих за столом и тоже слышавших этот разговор, Наоми с мольбой в голосе прошептала, обращаясь не к ним, а скорее к начальству, вершившему судьбы всех на этом корабле:

— Его надо отпустить.

Хирурги шли по коридору, и оба подсознательно понимали, что их разговор услышан теми, кому его слышать не полагалось.

— Да, — согласилась Онора. — Надо отпустить этого беднягу. Полным-полно врачей, которые и бровью не поведут, а он…

— Мы найдем себе хирурга в Александрии, — сказала она, будто пророча.

Хукс был в таком состоянии, что Феллоуз решил отправить его в палату для ходячих офицеров, еще сохранившую дух самой роскошной гостиной «Архимеда». К его койке приставили молодого санитара на случай, если он проснется и его придется усмирять. Все годы, что он проработал сельским врачом, сейчас были сведены на нет — врачей всегда почитали в сельской местности, если они спасли или хотя бы облегчили жизнь нескольким людям, что, в принципе, было достаточно, чтобы весть об этом разнеслась далеко за пределы их участков. В честь их называли даже парки, а в госпиталях их имя носили отдельные палаты. Неужели теперь Хуксу все эти почести будут заказаны?

В той палате дежурила сестра Неттис. Она нечасто отдавала распоряжения. Она предпочитала очерчивать круг задач кивком. Видимо, полагала, впрочем, временами ей приходилось убеждаться в обратном, что, если уж она способна заметить необходимость тех или иных действий, то рядовая сестра и подавно. С кислым видом (этого уж у нее не отнять) она приводила в движение санитаров кивками. Сколько же лет было этой глупышечке? Двадцать семь? Сорок семь?

Отдежурив здесь как-то раз, Салли убедилась, что эта палата была не совсем обычной госпитальной палатой. Во-первых, здесь всегда и в пределах досягаемости находился дежурный санитар. Здесь даже мелкие раны перевязывались и повязки регулярно менялись. К морфию здесь продолжали прибегать, хотя и реже, чем в первые дни сутолоки на «Архимеде». Бледные и притихшие молодые пациенты после инъекций обезболивающих застывали в неподвижности или слегка одичало глазели на нее. Другие сидели на койках, одетые в то, что когда-то считалось сшитой в Каире формой, той самой, в которой они шлялись по злачным местам египетской столицы. Курили турецкие сигареты и болтали. Некоторые даже радовались — от осознания, что их изъяли из горнила войны, — но ни за что бы в этом не признались. Встречались и пулевые ранения в руку, в результате — толстенные повязки и раздробленные кости рук. Нет, им уж больше не воевать, ясно, как божий день. Как если бы пуля угодила им не в руку, а прямо в сердце. Там же лежал и ослепший лейтенант с перевязанными глазами, ее предупредили — присматривай за ним, он из буйных.

Молодой человек, на которого навесили этот ярлык, насторожился при появлении Неттис.

— Ну, вот, ребятки, глядите — наша людоедка-великанша пожаловала.

За этой веселенькой палатой располагался запертый проход, когда-то он вел в библиотеку. Палата тифозников. Медсестры, обслуживавшие тифозных больных, были обязаны принимать антисептические ванны перед возвращением на дежурство в остальные палаты.

Когда «Архимед», подавая гудки, снова входил в александрийский порт — в гуще других протестующе гудящих судов шум разбудил доктора Хукса, — Салли, заметив это, поспешила к нему. Хукс глянул на нее, и вся нижняя часть его лица обратилась в сплошной разинутый рот. Интересно, а сегодня слезы польются, мелькнула у девушки мысль.

— Как вы себя чувствуете, сэр? — спросила Салли.

— Кто передо мной? Кто именно из Дьюренс? — После этого он судорожно сглотнул и тихо расплакался. — Хорошо, что вы здесь. Потому что, когда все тогда высыпали на палубу, помните, я тоже там был. И заметил, как вы перепугались.

— Моя сестра, — сказала Салли. — С вами была тогда моя сестра. Я бы тоже до смерти перепугалась, будь я там.

Хукс стал пристально всматриваться в лицо Салли, явно пытаясь распознать отличия между сестрами Дьюренс, но тут же безвольно отвел взгляд.

— Нет, это были вы, это точно.

И снова заплакал. Пора было давать следующую дозу валерианки. Едва заметными жестами и взглядами она подозвала неряху-санитарку присмотреть за офицером в ее отсутствие.

На смену Салли явилась Наоми — видимо, несколько часов спустя этим офицерам предстояло сойти на берег. На белоснежном фартуке на груди Наоми красовались не обычные сестринские часы, а позолоченные часики Эллиса Хойла. Сестры перебросились всего парой слов.

— Все нормально?

— Нормально. Можешь идти обедать.

Часы Эллиса Хойла были не больше подаренных Наоми в свое время родителями. Но в каком-то смысле они были самыми огромными на свете. Может, все же поинтересоваться? Салли ничего не сказала. Но поняла, что столпы сдержанности в душе ее сестры рухнули. Наоми оказалась среди руин крепости. Ее неуязвимость словно ветром сдуло — пресловутую уверенность слегка подлакированной городской жизнью деревенской девчонки. Вполне можно было ожидать, что в пылу отчаяния она выскочит за этого Хукса. Ибо считает, что их с ним роднит все та же неотесанность.


* * * | Дочери Марса | 8.  Разговор сестер