home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Часть II

В первую ночь на «Архимеде», замершем на глади Восточной гавани, Салли, оказавшись в одной каюте с Кэррадайн, Онорой и Наоми, во сне внезапно почувствовала, что даже ее грезы неотличимы от тех, что завладели тремя ее подружками. Видимо, виной всему было то, что они дышали одним воздухом.

С рассветом в глаза ударил яркий свет. Проснувшись на верхней койке, она поняла, что успела привыкнуть к вибрации металлических фальшбортов, доносящемуся снаружи хриплому реву парохода и висевшему в воздухе острому женскому мускусу с примесью пряного духа увядающих цветов и изрядной толики спекшегося талька. Глянув в иллюминатор, она увидела стоящую рядом с ним Наоми. Мимо проплывал корабль, а еще два или три неторопливо пробирались вперед, готовясь к выходу в открытое море. Все они, казалось, полностью завладели вниманием сестры. Затем Наоми повернулась. Продолжавшая лежать на своей койке Салли посмотрела на нее. «Лицо худое, как у матери», — подумалось ей.

— Узнала кого-нибудь? — шепотом осведомилась Салли.

— Нет, конечно, — тихо откликнулась Наоми. — Просто солдаты выстроились на палубе кораблей, и они так довольны. Им не терпится в бой. А это заразительно. Выйдешь со мной на палубу?

Салли мысленно прикинула, достаточно ли они далеко от дома, чтобы обрести былую непринужденность общения. Может, соучастие в преступлении уже успело стереться из памяти?

— Хорошо, — согласилась она.

Другие девушки еще спали, а они, тихонько одевшись и выйдя из каюты, поднялись по трапу на прогулочную палубу. В Восточной гавани с моря дул норд-ост, донося до них запах перегара с палубы транспортов. Мужчин пьянила перспектива — приближение откровения, обретение смысла. Внезапно мир стал для них предельно простым. И это ощущалось почти физически.

Якорь с грохотом поднялся, и к середине утра они, миновав Фаросский маяк, вышли в пустынное Средиземное море, уже покинутое транспортами. Европейская весна заставила море стать ультрамариновым, — а Александрия лежала на полпути к Европе, — и оно манило взглянуть вдаль. С борта «Карравонга» у берегов Нового Южного Уэльса в Тихом океане она ничего подобного не наблюдала. Насыщенность ультрамарина подчеркивала глубину, которая пугала смотрящего, грозя поглотить заживо. И вместе с тем звала, излучая глубокий внутренний свет и, казалось, распахивала объятия. Но времени долго стоять на палубе «Архимеда» и размышлять об этом зове не оставалось.

После легкого завтрака доктор Хукс стал рассказывать о шинах медсестрам и куда более многочисленным санитарам, сидевшим по разные стороны салона. В его лекции фигурировал захолустный городок, где у него была богатая практика лечения переломов. Длинные шины Листона были основным средством при особо опасных травмах с переломами бедренных костей, очень часто встречавшихся в бою, исходя из статистики Англо-бурской войны. Людей с переломами бедренных костей, возможно, будут доставлять на борт уже с шинами, но скорее всего наложенными на скорую руку, и тогда именно длинные шины Листона предотвратят повреждение вен и артерий осколками костей. Открытые переломы и раны будут лечить хирургическим путем обычным порядком, но лишь после удаления из раны осколков и остатков грязи. Хукс подчеркнул, что санитар исполняет роль добровольного помощника, а медсестра накладывает длинные шины Листона и перевязывает на месте, при этом ей всегда следует помнить, подчеркнул он, что неправильно наложенная шина на всю оставшуюся жизнь изменит подвижность стопы.

Хукс казался слегка рассеянным, словно сама мысль об осколках представлялась ему не совсем реальной. Он делал упор на переломах рук. Правильное наложение шины влияет на владение рукой, предотвращая деформацию. Некоторые санитары усмехнулись и начали толкать друг друга локтем в бок, когда Хукс перешел к «стоячим» шинам, удерживающим руку в вертикальном положении.

Затем в салон зашел старший офицер, начальник госпиталя, заспанный на вид англичанин в соответствующем его должности звании полковника. Он был в той же форме, что и остальные. Австралийское гражданство он получил, переехав в страну или будучи временно прикомандированным. Он рассказывал о лечении огнестрельных ран в ходе Англо-бурской войны. Тогда потребовалось немало терпения, чтобы при помощи перекиси водорода и пинцета извлекать частицы обмундирования, попавшие в рану вместе с пулей.

— Не забывайте, — подчеркнул полковник, — пуля отнюдь не стерильна, она прошла через десятки немытых рук, на ней, вполне возможно, скопилось множество возбудителей опасных болезней. Когда пуля попадает в человека, она увлекает за собой и грязь с поверхности кожи пораженных участков тела, и нити ткани обмундирования, следовательно, микробы!

Далее полковник перешел к вопросу дозировки морфина. Салли не отрываясь следила за выражением лица Наоми. Подбородок у той был дерзко поднят. Казалось, полковник скупится, назначая дозировку при абдоминальных ранениях. Он разрешил применение самое большее четверти грана[9] при ранениях брюшной и грудной полости. Но, как он отметил, по мере необходимости инъекции могут из милосердия регулярно повторяться. Все остро отточенными карандашами делали записи в блокнотах. Пулевые ранения не обсуждались вплоть до этого дня, раньше до них скорее всего просто не дошла очередь.

День был посвящен подготовке эластичного бинта, его обработке кипящей водой и юсолом[10] и размещению его для просушки на штангах. Приготовили и запасы обычных бинтов для перевязки ран героев — мягких и достаточно чистых — по крайней мере на это уповали, несмотря на сообщения о недостаточной стерильности бинтов и перевязочных материалов, что обнаружилось в Египте. Но в ту пору еще считалось, что оказывать медицинскую помощь предстоит не слабым, а сильным — молодым людям крепкого телосложения, к тому же прошедшим через очистительное горнило боя.

Мрачную лекцию о сепсисе и газовой гангрене прочел капитан Феллоуз. Служа в отделении «Скорой помощи», он наблюдал их развитие в ранах, полученных на опасных улицах Мельбурна.

Прослушав все это, они страшно устали. Сил едва хватило на то, чтобы подняться по лестнице и наблюдать за висящей над морем ущербной луной. Другие направились в зал, где Фрейд по настоянию сестер и медперсонала пела «Маленький сэр Эхо». По кораблю ползли слухи. Войска уже высаживаются в Дарданеллах. Взбучка окаянным туркам! Салли вспомнились слова лейтенанта Хукса.

Еще бы — ни в тот вечер, ни ночью, ни на следующий день никто не знал наверняка, где именно в Средиземном море они находятся. Солнце всходило на так называемом левом траверзе, а потом садилось за кормой. То есть шли они на северо-восток.

Казалось, что, расставляя и закрепляя койки в гнездах пола, санитары нарочно ленятся. Наблюдавший за ними красивый молодой сержант военно-медицинской службы прикрикнул на них. Располагавшуюся на носу бывшую библиотеку оборудовали ярусами коек для ходячих раненых. Каюты на носовой прогулочной палубе отвели для выздоравливающих или легко раненных офицеров. Внизу, на палубе, ранее служившей пассажирам второго класса, точно так же обустроили все для нижних чинов. Митчи предупредила девушек, что разница будет ясна отнюдь не всегда. Молох — великий уравнитель.

Надев фартуки, они застелили сотни постелей, а санитары продолжали драить стальные двери и перегородки — работа, которая была им куда больше по душе, чем стелить постели, поскольку не уязвляла их мужской гордости. Полы и стены операционной, как и все остальные поверхности, которые только можно было себе представить, разрешили мыть исключительно медсестрам. По подсчетам Салли, на борту находились четыре врача и фармацевт, и если за ужином в тот вечер доктор Хукс казался бледным и рассеянным, то, как поговаривали, объяснялось это тем, что ему в любой момент могли приказать взять на себя функции хирурга. Хотя подобное представлялось маловероятным, поскольку раненых скорее всего будет не так много.

Женщинам дали возможность взглянуть на мелкие греческие острова у побережья Греции, к сожалению, ими же и скрытого. На палубе находились и несколько санитаров. Один из них, сержант с суховатыми, хмурыми и тонкими чертами лица, тот, что выговаривал коллегам на неумелое обращение с постельным бельем, отрывисто поздоровался и назвал вырисовавшуюся перед ними горную гряду. Это был Лемнос. За манерами этого сержанта угадывался человек бывалый. И мундир, и обмотки защитного цвета отличались от тех, что носили рядовые, весь его облик не поражал обилием надраенной до блеска кожи и опрятных гамаш. Звали его Иэн Кирнан.

Он собрал вокруг себя целую толпу медсестер, рассматривавших Лемнос, и скромно, явно не пытаясь прослыть всезнайкой, рассказывал.

— Когда Гефест был сброшен с Олимпа своим отцом Зевсом, — говорил сержант, — то поселился на Лемносе, и с нимфой Кабиро они породили лихое племя. Кузница Гефеста располагалась здесь же, на этом острове. А когда мужья Лемноса бросили жен ради фракийских женщин, лемниянки из мести убили всех оставшихся на Лемносе мужчин, что представляется несколько несправедливым по отношению к добродетельным мужьям. Аргонавты, высадившись на острове, обнаружили там одних лишь женщин, переженились с ними, все лемниянки забеременели от аргонавтов, от них произошел народ, известный как минойцы, чей царь, Евней, был сыном Ясона.

— Если власть принадлежала женщинам, то почему тогда царь, а не царица? — тихо, не рассчитывая на ответ, поинтересовалась Фрейд.

— Хороший вопрос, сестра, — согласился Кирнан. — Если мне суждено вернуться в Мельбурнский университет, я обязательно задам его профессору Челленору. На правом траверзе, — добавил он, — видны неясные очертания острова Имврос, связанного с Фетидой, матерью знаменитого Ахилла.

Про многих санитаров поговаривали, что их отчислили из пехоты за неумение обращаться с винтовками и штыками и даже за бунтарство. Но Кирнан казался человеком на своем месте. Однако он не выставлял напоказ то, что принято считать образованностью. Он знал о неких табу в отношениях между санитарами и медсестрами, между подносчиками воды, носилок и сестерских сумок и самими сестрами милосердия, теоретически имевшими право приказывать ему, равно как и он обладал никем и ничем не подтвержденной, но вполне реальной возможностью к ним приставать.

В тот третий по счету вечер они видели на востоке освещенное бурей небо. Известие о ней заставило всех броситься на палубу, поскольку там происходило нечто, что можно было назвать «грозой». Словами было не передать этот грохот. Зарево в небе то гасло, то вновь вспыхивало, словно подчиняясь ритму ударов молота в кузне того самого грека, о котором рассказывал Кирнан. Но происходило это не на Лемносе. То были Дарданеллы, полуостров Галлиполи. И это была не гроза, а турецкие орудия. Крупповские германские орудия, но укомплектованные турецкими расчетами, как утверждал Кирнан, стоявший на палубе вместе со всеми остальными.

— Немцы переманили турок на свою сторону, — сказал он. — И тут появляемся мы!

«Архимед» замедлил ход, приблизившись к освещенным береговым высотам. Он шел к эпицентру бури на скорости около семи узлов. Теперь его окружали новые боевые товарищи — транспорты, крейсеры, нацелившие орудия на высоты эсминцев, впрочем, пока молчавшие. По правому борту на волнах покачивалось еще одно госпитальное судно с красными крестами. И повсюду множество мелких суденышек, будто дожидавшихся дневного света и барж, курсирующих между кораблями и берегом. Салли ломала голову, как же ей удалось не заметить начала этой грандиозной кампании, разворачивавшейся прямо у них на глазах и затмившей полнеба? Когда она началась? Как же умудрились сохранить втайне нечто столь грандиозное и невиданное с самого их отъезда на грузовиках с утопавшей в иллюминации набережной Корниш? Из школьных уроков истории она усвоила, что решительно все великие битвы совершались в течение одного дня. Разве не так было при Ватерлоо? Но у этого сражения явно была многодневная предыстория, подготовка, не прерывавшаяся даже по ночам. Трехсменная. Как сталелитейный завод.

— Высадка началась примерно в тот момент, когда мы вышли из порта, — пояснил стоявший у леера санитар с сигаретой во рту. — Уверен, что туркам зададут взбучку.

С палубы едва тянущегося «Архимеда» трудно было понять, кто кому дает взбучку. Появилась старшая сестра Митчи, скорее всего чтобы отдать распоряжения.

Обернувшись, она окинула взглядом берег. Череда вспышек артиллерийских выстрелов и дрожащие сполохи разрывов приковывали к себе общее внимание.

— Боже мой, — проговорила Митчи. — Это продолжается двадцать четыре часа в сутки? Еще пять минут на палубе, девочки, — ее голос перекрыл металлический грохот вытравливаемой якорной цепи. — По вашим часам. А потом отдых. Вы понимаете, что уже очень скоро у нас с вами работы будет невпроворот?

Столб воды вздыбился позади стоявшего на якоре транспорта. Некие штуковины производства господина Круппа почтили корабль своим вниманием. Это каким-то образом расширяло границы сознания.

— Глядите, — сказала Кэррадайн. — Солдаты.

В мерцании вспышек — примерно в двух милях впереди — виднелся пляж и даже казался словно специально освещенным. Самое место для Ясона и аргонавтов во всеоружии встретить тех самых лемниянок. Пляж был усеян людьми, отсюда они казались просто точками, зато их было великое множество, и они на удивление быстро мельтешили.

Кэррадайн, Салли и их маленькая, сухонькая, замкнутая главная медсестра Неттис обнаружили еще более обострившийся дух послушания. Они хотели немного вздремнуть перед тем, как прибудет партия раненых. Но на трапе Салли увидела побледневшую Наоми в переднике, она стояла рядом с доктором Хуксом и санитарами, которым предстояло доставлять раненых к врачу и к Наоми для оценки тяжести полученных ранений. На лице Наоми запечатлелась решимость, та самая, что позволила ей убить мать. Нет, Салли спать не пойдет. Она решила остаться и ждать. А остальных поднимут для выполнения обязанностей в соответствии с ее и Хукса распоряжениями.

Они не спустились в каюты за госпитальной палубой. Полчаса назад ей показалось бы смешным идти отдыхать под аккомпанемент крупповской колыбельной. Теперь — даже зная, что Наоми продолжает бодрствовать, — это было вполне в порядке вещей. В любом случае на рассвете санитар разбудит их всех стуком в дверь и передаст приказ заступить на сестринские посты. Огромную госпитальную палубу уже успели поделить на предполагаемые палаты, и Митчи велела им прилечь отдохнуть на предназначенных для раненых койках. Часть освещения выключили, чтобы убавить блики от белых перегородок. Воцарился полумрак, и шум канонады доносился приглушенно, но все равно никто не спал. В три ночи воцарилась тишина. Крупповские пушки отдыхали. Наоми, созерцая темнеющий берег, мысленно вернулась к мифологии. Ночь достигла пика.

В этот час минный тральщик с ранеными подошел к «Архимеду». Старшая сестра Митчи спустилась вниз, громко оповещая о прибытии раненых. Сестры чуть скованно заняли свои посты во внезапно показавшимся огромным госпитале. Скованность чувствовалась и в поведении санитаров. И те, и другие походили сейчас на горничных и портье солидного отеля, ожидающих появления первых постояльцев. На столах повсюду было расставлено и разложено все необходимое: перекись водорода, ножницы, шприцы и иглы, термометры и манжеты для измерения давления, вата и марля, бинты и перевязочные материалы.

Первыми пострадавшими, которые появились на госпитальной палубе, была горстка солдат, способных передвигаться самостоятельно. Они поднялись на борт по спущенным сходням. Они были веселы и шумливы, почти в праздничном настроении. Попав в госпиталь, они, казалось, сдерживались из нежелания показаться слишком уж обрадованными тем, что сбежали с берега. У большинства были бирки, пришпиленные на гимнастерки или френчи, с цифрой 3. Митчи велела сестрам надеть резиновые перчатки.

Первым раненым, попавшимся Салли на глаза, был темноволосый худощавый юноша с пожелтевшим лицом. Он казался растерянным. Молодой палатный врач, мало им знакомый, выделил ему койку и оценивающе взглянул на кое-как перевязанную бинтами руку. Было ясно, и Салли навсегда врезалось это в память, что у молодого человека прострелен локоть — кровоостанавливающий жгут на безжизненно повисшей руке был наложен выше раны. Доктор выписал четверть грана морфина. Слэтри со шприцем в руке отвела раненого на сестринский пост. У полдюжины сестер было время, чтобы помочь каждому пациенту или быть наготове, а в данном случае понаблюдать за размачиванием и размягчением загрязненных бинтов и промывке перекисью для извлечения пинцетом пучка окровавленной марли — остатков второпях наложенной на берегу повязки.

Когда повязку сняли, выяснилось, что плечевой нерв перебит, а кости плеча и предплечья раздроблены. Молодой человек сопел и бормотал, потом его вырвало, а вскоре боль поглотил сон. Поддерживавший плечо санитар сам невольно испустил стон, когда Слэтри и Салли приступили к тампонированию кровавого месива на судорожно дрожавшем предплечье, пока не подошел доктор Хукс и деликатно не отстранил их, сказав, что раненому требуется хирургическое вмешательство, чтобы определить, что еще можно спасти. Но даже при наилучшем исходе операции, и Салли это понимала, рука его на всю жизнь обречена на неподвижность. Онемевшей ладони уже никогда не сжаться в кулак. Санитары положили раненого обратно на носилки и понесли в операционную.

Салли вместе с другими медсестрами стала свидетельницей второго случая — доставили солдата в накинутом на плечи мундире с перебинтованной грудью. Санитары дали ему сигарету и устроили его внизу. Слэтри и Салли подошли к нему. Кто-то нацарапал второпях на его бирке «осколочное ранение груди и плеча». Салли не была уверена, что ранение осколочное.

Число прибывавших через главный трап раненых росло, их несли на носилках, на каждом была грязная и небрежно написанная бирка с цифрами «1» и «2». Митчи и палатный врач осматривали каждого и направляли к сестрам. Полковник и капитан Феллоуз вместе с третьим хирургом «Архимеда» выявляли кандидатов на операционные столы, обсуждали с палатным врачом и Митчи, как поступить с тем или иным раненым.

На пост Салли и Оноры доставили угловатого юношу с заострившимися чертами лица. Под расстегнутым мундиром, накинутым, словно чтобы не замерзнуть холодной ночью, рана на обнаженной груди забинтована. Санитары с добродушной грубоватостью водрузили его на больничную койку. Одуряющий дух свернувшейся и свежей крови, испарений раны, экскрементов и распада… Салли стало дурно. Будто этот солдатик пробыл на войне не несколько дней, а целый год. Но никаких сомнений в серьезности раны не было — на его бирке красовался номер 1 с пометкой «торакальный», тут же была и едва различимая карандашная приписка — указание дозы морфина. Вдобавок на палубе Наоми прикрепила к его бинтам красную карточку, означавшую срочность принятия мер при таком ранении — «сквозное пулевое ранение правой нижней части переднего отдела грудной клетки с вероятным поражением легких». Бинты под расстегнутым френчем набрякли и потемнели от крови. Солдат был отстраненно молчалив и спокоен, а его разум, казалось, медитировал над раной, которая убила бы его наповал, окажись задетыми жизненно важные органы.

Старшая сестра Митчи подошла к немногим свободным медицинским сестрам, пояснив, что всего ожидаются двадцать три лежачих. Определенность принесла деловитость и успокоение. Салли слышала разговор Кэррадайн с Лео Кейсмент о солдате с кровоточащей раной головы, который изъяснялся на каком-то непонятном языке, причем говорил очень быстро. Его непрерывная болтовня заглушала выкрики санитаров. Конец этому положила Кэррадайн, впрыснувшая ему морфий.

Онора тоже вернулась из перевязочной с четвертью морфия в шприце. Поглощенная мыслями об этом юноше, Салли лишь на миг и с проблеском избавления от тяжких воспоминаний подумала, что здесь морфий каким-то образом почти утратил для нее свою зловещую суть. Он уже не ассоциировался ни с виной, ни с преступлением. Небольшой участок кожи на руке предстояло продезинфицировать смоченным в спирте тампоном и удалить все лишнее, что застряло в теле этого побывавшего в переделке молодого человека с раной в груди, не получившего медицинской помощи, разве что перевязку на берегу. Затем на баржу, потом к ним на борт — как он все это вынес?

У прикрепленного к Салли и Оноре санитара, вероятно, лет тридцать пяти взгляд был то ли удивленный, то ли угрюмый. Звали его Уилсон. Приподняв юношу, он стащил с него полусгнивший френч и бросил на пол, а Онора и Салли занялись промыванием примыкавшей к ране области перекисью водорода, чтобы размочить прилипшие к ране бинты. Санитар перевернул раненого на другой бок, девушки срезали бинты на обеих ранах: развороченная пулей плоть на груди и спине над пятью ребрами — у седьмого грудного позвонка, как, собственно, и следовало из записей его карты, — примерно в двух дюймах от позвоночника.

Салли и Онора переглянулись, словно в странной нерешительности — нельзя сказать, что серьезность ранения не укладывалась у них в голове, нет. Их поражало осознание неадекватности их усилий и ничтожность медицинской помощи при таком серьезном ранении. Санитар деликатно и в то же время надежно поддерживал юношу, Онора сначала обмыла кожу и губы, затем саму рану, а после подошла к раненому с другой стороны, чтобы очистить выходное отверстие, в то время как Салли щипцами удаляла из раны застрявшие в ней крупные и мелкие инородные тела, включая волокна ткани. Раненого буквально колотило, а санитар из боязни не удержать его надавил ему на плечи. От лица молодого человеко мгновенно отхлынула кровь, а потом оно стало стремительно обретать синюшный оттенок. Цианоз. Лицо человека, захлебывающегося в собственной крови. Салли потребовался троакар, он лежал на центральном столе, и старшая сестра Митчи как бы случайно оказалась за ее спиной с этим инструментом.

Митчи велела санитару уложить пациента на спину. После чего ввела иглу троакара с широким отверстием в правую часть его грудной полости, приказав Салли принести резиновую трубку и почкообразный лоток — и то, и другое кто-то с мудрой предусмотрительностью выложил на стоявшую в середине палаты тележку. Митчи пробормотала «молодец», когда Салли, почти мгновенно — счет шел на секунды, — вернулась с нужными инструментами. Кровь стала стекать в почкообразный лоток в руке Оноры. Потом начала переливаться через край. Пускай. Ток крови чуть замедлился, затем она стала растекаться по перчаткам Оноры. Все кончено. В конвульсиях, продолжавшихся нескольких ужасно долгих секунд, солдат скончался. Митчи кивнула Салли и Оноре.

— Ничего не поделаешь, — сказала она. — Приведите себя в порядок, леди.

Они побежали умыться. Девушки без слов сняли перчатки и стали оттирать их в тазу за соседним столом. Все использованное должны были заменять санитары. Но как символ рухнувших планов на столе рядом так и продолжал стоять таз с красной от крови водой.

Палатный врач указал им следующего пациента на их участке огромной белой палубы, напоминавшей теперь сарай. Прошагав по раскиданным по полу грязным бинтам, обе подошли к новому пациенту с перевязанной челюстью. Судя по лбу и глазам, а глаза были ужасно спокойными, ему было лет сорок. Одна восьмая грана, и немедленно. Снятые бинты обнаружили кровавое месиво раны с фрагментами костей. Где-то здесь следовало искать и застрявшую в кости пулю. Что этот зрелых лет мужчина делал на этом пляже? За какие высоты сражался? Его появление здесь представлялось чистым идиотизмом — решимостью уйти от чего-то, возможно, от семьи или же избежать унизительной либо сомнительной работы.

Подошел капитан Феллоуз в хирургическом халате и осмотрел удлиненной формы развороченную рану, очищенную и проспринцованную Салли. Хирург определил, сколько зубов верхней и нижней челюсти потеряно, и дал добро на операцию. Феллоуз, вероятно, был убежден, что со всей этой мешаниной можно справиться с помощью винтов и проволоки, анестезии и хирургических инструментов, бесстрастно передаваемых ему медсестрой Фрейд.

Итак, что мы сделали для раненого? На оценку у Салли была секунда, не более. Но Митчи уже отдавала распоряжения. Салли была почти готова. Ей добавили уверенности дошедшие до ее ушей слова Оноры, обращенные к пациенту:

— Ну-ка, посмотри на меня. Посмотри! Видишь меня, красавчик?

Сказано это было таким тоном, словно она общалась с получившим сотрясение мозга во время футбольного матча игроком. По ее словам, он действительно посмотрел на нее, вроде даже и узнал в ней кого-то, но тут же сообразил, что — это не та женщина, которую он ожидал увидеть, и снова закрыл глаза. С миром женщин было покончено. Это был солдат с ранением в живот, до сих пор непонятно почему не истекший кровью. Он жалобно стонал, просил воды, его тоже увезли в операционную. Стоны же других тонули в отрывистых приказаниях старшей сестры и врача. Это было неестественно и неприятно.

Не отстававший от них санитар обходил палату с тем же непроницаемым лицом, как раньше. Он казался уставшим, но привыкшим к тяжелому труду — к перетаскиванию тяжестей и рытью неподатливой земли. Перед ними лежал молодой офицер с забинтованным животом и грязной биркой с цифрой 1, повешенной еще на берегу, и красной карточкой, по-видимому, выписанной и прикрепленной Наоми. Он корчился, дрожал, но воспитание, по-видимому, не позволяло ему выходить за определенные рамки. Митчи приказала вколоть ему 1/4 грана, ей показалось, что раненый не получал морфия с самого берега. Салли заметила сочившуюся из раны на спине кровь. Когда она сняла повязку, ее глазам предстала дыра — ее не могла оставить пуля, скорее всего это был осколок шрапнели. Посреди развороченного кишечника виднелся жадной змеей обвивавший слизистую желудка прихотливой формы сальник, желтеющий в крови. На удивление деликатно удерживая мальчишку-лейтенанта, санитар Уилсон отвернул его голову в сторону, и того тут же вырвало прямо на палубу. Салли показалось даже, что санитар собирается прибрать следы рвоты, чтобы никто из начальства не взгрел его за беспорядок.

— Не нужно, — велела ему Салли, — оставьте это, мистер Уилсон.

Он был старше нее, поэтому она и решила избрать этот официальный тон.

Через пару коек от них старшая сестра Митчи распорядилась унести раненого в грудь в морг. Оставалось ли место для скорби в этом зачумленном, напоенном запахом крови, бьющим в нос характерным смрадом несвежих ран и немытых мужских тел воздухе? Тем временем Салли, Онора и Уилсон накладывали длинную шину Листона на сломанную ногу раненого. Травму он получил, когда неловко скатился в траншею. Не отрывая взгляда от изувеченной ноги, он зачем-то принялся извиняться перед ними за смешной кульбит — главный виновник того, что он здесь оказался.

Пока что все. Но допотопные кайзеровские винтовки, по слухам, переданные туркам, еще далеко не в полную силу прошлись по плоти легионов Добра. В углу своей палаты сестры отмывали руки в тазах, постоянно сменяя воду и добавляя в нее дезинфектанты. Закончив, они направились в столовую, где стюард подал чай и большие куски хлеба с маслом.

— Хорошо медсестрам вроде нас с тобой, а, Салли? — сказала Онора, не прикидываясь ни скорбящей, ни ищущей прощения и утешения. — Мы были заняты, — продолжала она, — правда, принесли не так много добра.

Она стояла у иллюминатора, занимавшееся утро освещало ее лицо.

Салли почувствовала, что ее не столь открытую душу уже готова объять безутешная скорбь, но тут из-за двери донесся призыв медсестры. Подошел минный тральщик с массой тяжелораненых на борту.

Казалось, койки госпитальной палубы заполнились буквально за несколько минут. Доставляемых на носилках раненых клали прямо на железную палубу. Санитары искали кладовки или небольшие отсеки, куда можно было бы положить солдат. Продуманное распределение обязанностей рухнуло под наплывом пострадавших в бою. Лишь те, кто, как Онора, происходил из неблагополучной семьи и более-менее привык к беспорядку, несмотря на царивший вокруг хаос, знали, что делать и за что хвататься. И сама Митчи, и сестра Неттис, сохранявшие невозмутимость, принимали взвешенные решения в этой неразберихе, направляя поток носилок.

Корабль завибрировал от возобновившегося грохота. Крупнокалиберные орудия вели обстрел и клочка суши, и моря. Непонятно только, нацелились эти фурии на них или нет. Но Салли уже привыкла к сотрясению металла. Для нее оно трансформировалось в едва прощупываемый пульс, стало обычным фоном. Какой-нибудь час спустя Салли стало казаться, что она всю жизнь ощущала эту вибрацию.

И всякий раз, когда сестра Неттис или старшая сестра видели солдата, плачущего от боли, назначали укол морфия.

— Откуда вы, сестра? — допытывался бледный пожилой человек с ранением в грудь, глядя поверх повязок, будто ее ответ мог спасти его или хотя бы облегчить его участь. Таких немолодых солдат оказалось больше, чем она думала. Мужчин в возрасте, познавших тяжкий труд и этим трудом изношенных. Бросив взгляд на красную карточку, Салли по почерку определила, что выписана она Наоми, ее невидимой сейчас сестрой, через чьи руки прошел этот раненый. Заведомо зная, что солдат утешает эта простая игра в географию, Салли ответила. Идея была такова: если я из одного спокойного графства, а ты из другого, то ни мне, ни тебе ничего не грозит. Рассуждающие о местах, где появились на свет, так просто не умирают. Но она-то уже понимала, что раненым в грудь уже ничем не помочь. И раненым, и медсестрам следовало к этому привыкнуть. Но разве привыкнешь к такому?

— Я из Мунты, с шахт, — доложил он. — Один из тамошних счастливчиков, — он упорно продолжал говорить, едва шевеля синими губами, резко контрастировавшими с мертвенной бледностью задубевшего от угольной пыли и солнца лица. — Тем лучше. Бог ты мой, вы знаете, у меня ведь жена и трое детей там остались.

Даже когда Уилсон сказал, что он из Индурупилли[11], это прозвучало настолько фантастически, что кое у кого вызвало даже смех. Но откуда бы он ни был, парень он хороший. Какие бы раненые ни назвали места, он кивал вместе с ней. А услышала она все: Эноггерасы и Кунабарабраны, Бангендоры и Банбери. Язык у нее прилип к небу, и она смогла произнести только:

— Вы поправитесь.

Едва начав промывать рану на голове находившегося в глубокой коме юноши, Салли разглядела в ней мелкие осколки, потемневшую ломкую ткань вокруг, отслоившуюся внутреннюю мембрану, мозговую оболочку, наружную надкостницу черепа, а потом перед ней предстал обнажившийся мозг. Зрелище ее поразило и невольно заставило замереть. Салли уже вооружилась ножницами, чтобы отрезать некротизированную плоть, как рядом возник полковник в хирургическом халате и заявил права на этого мальчика.

Раненого со свистящим дыханием, отца троих детей уже не было в живых. Он умолк навек, и здесь, на этом клочке Эгейского моря, уже не имело ровным счетом никакого значения, где находятся Мунта или Маклей.


Салли была наслышана о свойственной солдатне порочности, но те, кто оказался здесь, на громадной белой палубе, вели себя с долготерпением святых. Временами раздавался раздраженный крик: «Сестра! Сестра!» Но стоило подойти к такому раненому, как лицо его искажал панический страх, и он начинал плести околесицу. Нередко раненый глупо пытался убедить всех, будто бросил товарищей в беде — был выбит, выброшен, вышвырнут с турецкой базы (так они выражались, до последнего пытаясь соблюсти речевой этикет).

Откуда бралась эта святость? Была ли она в них раньше? Ведь не они же бесчинствовали в Каире, громя лавки на базаре и громогласно понося египтян, мерзко и злобно передразнивая отрывистые команды британских офицеров.

У сестер выпала свободная минутка, они пошли в столовую поесть, и удивительным образом все потонуло в слухах, байках и домыслах. Наоми, которая спустилась с палубы, сидя за столом, выглядела задумчивой, бледной, и Салли подошла к ней и спросила, как там было, ну, наверху. Наоми рассеянно отмахнулась. Салли из ее слов поняла, что раненых было столько, что сам Хукс, кажется, ставил диагнозы почти наугад. А бывало, что и фатально запаздывал. Сама же Наоми, считай, ерундой занималась… и потом — плохое освещение, изодранное в клочья, грязнущее обмундирование… Путались и санитары, прикрепляя раненым неверные бирки. Слишком много их поступало. Слишком много и для судна, и для санитаров, и для Хукса. И для меня. Я никогда ничего подобного в жизни не испытывала…

Салли чмокнула ее в темечко, но потом, догадавшись, отошла, просто чтобы не досаждать Наоми.

Кэррадайн сообщила, что последние несколько часов она дежурила в офицерской палате ходячих. Услышав, как другие обсуждают, что, мол, на палубе почти не услышишь жалобных криков и стонов, Кэррадайн тут же заверила всех, что некоторые из офицеров в открытую хныкали, проклиная судьбу.

— Я бы тоже хныкала, — внезапно с убежденностью проговорила Наоми. — И судьбу проклинала бы.

Салли, не в силах проглотить кусок, сидела на другом конце стола с кружкой чая. Этот непонятный эмоциональный взрыв сестры заставил ее нахмуриться, и, протянув руку, она потрепала Наоми по плечу, словно никакого объединявшего прошлого у них и не было. Исключительно настоящее. Именно оно и властвовало над ними теперь.

— Бьюсь об заклад, что именно они, — сказала Кэррадайн, — пускали пыль в глаза в больнице Мены и в баре «Шепард». Бьюсь об заклад, что именно они были героями в баре «Паризианы».

Воцарилось краткое молчание.

— В Египте солдаты вели себя как дикари, — промолвила наконец Наоми. — А здесь они святые. Ни дать ни взять монахи. Не будь к ним жалости, все было бы просто прекрасно. Их раны — от дьявола, но в их долготерпении — сам Бог.

— А вы не подумали, что здесь им может быть даже лучше, чем в убогих квартирках у себя на родине? — несколько патетично предположила Онора.

После обеда Кэррадайн сообщила, что Митчи, побывав в палатах ходячих раненых офицеров, призвала их — хороших ребят, на самом деле хороших — уважительно относиться к медсестрам. Мол, они все-таки не горничные и не рядовые.

Потом Кэррадайн рассказала, что стоявший в коридоре австралийский полковник, широколицый, симпатичный, но полноватый, услышав ее слова, тоже вошел. Британец, если судить по акценту, но так загореть он мог только под австралийским солнцем.

— Браво, старшая медсестра, — сказал он. — Задайте жару этим придуркам!

А к вечеру Кэррадайн в столовой во всеуслышание объявила, что среди офицеров есть и весьма приличные, и немало, и что многие из них уже сами передвигаются на костылях.

В какой-то момент все вернулись на свои посты. Обстрел по непонятным причинам приостановили. Требовалось снова делать перевязки. Промывать раны. Измерять пульс. Впрыснуть положенные дозы морфия. На Салли эти спринцевания и перевязки, требовавшие от нее недюжинного внимания, действовали даже благотворнее, чем на солдат. Именно благодаря им она сохраняла душевное равновесие в этом кровавом смраде. Рутина мелких лечебных ритуалов не позволяла ей поднять глаза и увидеть всю массу раненых от фальшборта до фальшборта.

На койке лежал солдат, чью рану как раз разбинтовали, и стало видно его лишенное глаз лицо, половина которого превратилась в фарш. Возраст определить было невозможно. Однако судя по отсутствию волос на груди, он был молод. Здесь само милосердие оказалось в тупике. В свежем хирургическом халате возник капитан Феллоуз и при виде раненого испустил совсем не присущий медику стон, означавший, что тут уж точно ничего сделать нельзя. Уилсон поддерживал голову раненого, а Онора обмыла ему лицо. И тут у Салли мелькнула преступная мысль: дайте вы ему три грана морфина, избавьте его навек от постигшего его кошмара.

А тот продолжал жить. Другие умирали, испустив легкий последний вздох или в мучительной агонии, санитары их уносили, приносили и клали на их место новых раненых с верхней палубы. Передники у всех медсестер и санитаров были в пятнах крови, и не было времени переодеться. Сама Митчи спускалась к ним на палубу в окровавленном переднике, но ее полный решимости вид говорил, дескать, все нормально — порядок в конце концов обуздает хаос.

— Молодцы! — коротко подбадривала она.

Помимо постоянного шума от сотрясений корпуса, время от времени раздавался грохот стальных переборок судна, когда санитары натыкались на них носилками, доставляя очередного раненого. Им во что бы то ни стало нужно было уложить в буквальном смысле человеческий груз, и они рьяно отыскивали пока еще незанятый кусок палубы. И, взвинченные до предела, докучали всем криками и дурацкими вопросами. Им и в голову не могло прийти, что в один прекрасный день придется заниматься этим, что корабль так внезапно и необратимо преобразится. Их представление о мире перешагнуло границы понимания. Выяснилось, что, если слишком резко опустить на палубу носилки с тяжелораненым или всего-навсего слегка их наклонить, осколок кости может рассечь артерию или же сместившийся в результате даже легкого толчка осколок закупорит вену или артерию, вызвав кровотечение.

Один солдат, моложе Салли, когда они с Онорой к нему подошли, неожиданно расплакался — у него на глазах убили его брата. А потом вдруг завопил от боли, причиняемой раной. Никакие болеутоляющие мальчишке не помогали. Очищая ткани от застрявшей между ребрами грязи, Онора опустилась на колени.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Питер, — ответил юноша. — А брата моего звали Эдгар. Как мне об этом написать родителям?

Салли пошла к тележке за полагавшейся ему для утоления телесной и душевной боли четвертью грана морфия, но не осталось, оказывается, ни одного. Только в перевязочной она нашла заткнутую резиновой пробкой бутыль с раствором. Вокруг валялось множество использованных игл. Онора вернулась всего с восьмушкой в шприце, поскольку должна была думать и о других раненых. Когда молодой солдат успокоился, Онора извлекла из раны калипер.

В какой-то момент закончились перекись водорода и йод. Санитары разнесли хлеб, мясные консервы и чай в жестяных кружках раненым, которые могли самостоятельно есть.

— Молодцы, молодцы, — приговаривала Митчи, проходя между ними.

Салли продолжала промывать и очищать трепетавшие раны от въевшейся грязи Дарданелл, извлекать клочки форменной одежды из продырявленных челюстей и ног, из околосердечной области, из шеи — избавляя раненых от инвалидности или даже смерти. По мере иссякания запасов морфия стоны раненых учащались, становились громче. Лишившиеся ног и рук на берегу или в операционных «Архимеда», наблюдая за происходящим, казалось, готовы были дать четкие, пусть иногда и скоропалительные оценки квалификации медработников. Когда Салли вместе с остальными медсестрами прочищали и спринцевали швы, они видели выведенные из ран резиновые трубки дренажей, другие же раны были полностью зашиты, будто ради сохранения в тайне всего, что творится внутри. В этом и заключалось основное противоречие хирургии.

Поговаривали, что Хукс объезжал ближайшие транспортные суда, а также британский плавучий госпиталь, выпрашивая морфий. И выпросил, хоть и совсем немного. Препарат подлежал строгому учету и нормированию. Раненный в бок индус в чалме рассказал ей, что у них на родине считают за честь, если за тобой ухаживает белая женщина.

С дальней баржи поступали солдаты-весельчаки — с ранениями верхней части тела. И ей показалось, что она уже заранее знает, как те себя поведут, — словно уже встречала их сотни раз, будто большего, чем она видела за минувшие сутки, ей уже не увидеть в принципе, и теперь всему этому суждено повторяться вечно, непрерывно. Какое уж тут удивление. Потребовались еще носилки.

— Где они? Где? — орали санитары.

Сначала мозг. Теперь сердце. Спустившись с палубы, они работали с доктором Хуксом. Когда по его распоряжению Салли освободила правую половину грудной клетки раненого от бинтов, взорам присутствующих на несколько секунд предстало невиданное — верхняя часть сердца. Со свистящим шумом воздух всасывался и исторгался назад его зримой полостью. Затем и шум, и зрелище захлебнулись в крови. Рану спешно закрыли тампонами, и Хукс, списав этого раненого, отправился осматривать других прибывших.

Позже, одуревшие от усталости, кое-кто из женщин стал мыться в общих ваннах подле своих кают. Первым делом они стащили сорочки, в которые въелся запах крови. Без малейшего смущения они разделись и принялись смывать приставшую к телу заразу. У шедшей мимо Наоми округлились глаза. К ней подошла Салли — сразу после душа, — сестры обнялись с исступлением, немыслимым в нормальных условиях, а только лишь там, где расплачиваются за совершенные по сговору преступления. Этот ужас, подумала Салли, снова превратит нас в родных сестер.

— Я недосмотрела, — всхлипывая, призналась Наоми. — Недосмотрела.

— Пойми, они получили смертельные раны еще на берегу, — успокоила ее Салли, гладя сестру по голове. — Ты здесь ни при чем.

— И конца этому не видно, — проговорила Наоми.

А на полу, полуодетая, привалившись голыми плечами к стене, рыдала Кэррадайн. Оно и понятно — ее муж оставался там, на берегу, и сегодня ей показалось, что живым оттуда никому не вернуться.

— Мы все виноваты в смерти раненых, и сегодня, и вчера, — призналась Салли сестре. — Санитары. Хирурги тоже, можешь быть уверена. Но сейчас судно битком набито ранеными.

Снова вернувшись на дежурство на госпитальную палубу, Салли перехватила проходившую мимо Митчи и неожиданно взмолилась, хотя секундой раньше даже не думала ни о чем подобном.

— Не ставьте больше мою сестру на сортировку раненых. Это ее убьет. Правда, убьет.

Митчи посмотрела ей прямо в глаза. Поразительно, но при том, что она вообще глаз за эти сутки не сомкнула, у нее еще оставались силы сказать:

— Что ж, ей не в чем себя упрекнуть. — И добавила: — А вы не могли бы этим заняться? В смысле, вы ведь хоть частично прошли обучение?

Салли охватил ужас.

— Послушайте, — сказала Митчи, — сортировка больных в сиднейской клинике — одно, а сортировка раненых здесь — другое. У вас нет права на ошибку. Ну, как? Справитесь?

Салли кивнула.

— Тогда забирайте разноцветные карточки и приступайте.

Митчи под благовидным предлогом отправила Наоми вниз, к Кэррадайн, побыть среди ходячих. Утром на ярко освещенной и переполненной ранеными палубе дул порывистый береговой бриз, толпились санитары, и не было видно ни одного врача. Хукс был внизу. Баржа покачивалась у борта, и на нее спустили люльки. На какой-то момент Салли оказалась одна с пестрыми карточками в руках и не покидавшим ее ощущением ограниченности своих познаний. К тому же с берега снова послышался грохот разрывов, и снаряды ложились вблизи соседних кораблей. Здесь, под открытым небом, канонада впечатляла по-настоящему, заставляя и себя ощущать мишенью противника.

Тут же находился и знаток греческих островов худощавый сержант Кирнан, кивнувший ей в знак приветствия и братских чувств. На фоне сверкающего моря появилась еще одна баржа, на носу, расставив ноги и раскачиваясь, стояли англичане в пробковых шлемах, все это Салли видела краем глаза. Повсюду теснились баржи, стремясь прильнуть к бортам судов, словно поросята к свиноматкам. Они стояли у транспортов для перевозки войск, только что доставивших новых солдат исполинскому Молоху на берегу. Было ясно, что все пошло не так, как планировалось. Салли где-то читала, что беды империй зрели веками. А тут все свершилось за несколько дней.

С воем обрушился новый шквал турецких снарядов, взметнув фонтанами воды Эгейского моря, а их брызги, Салли могла поклясться, окропили ей лицо на главной палубе. Большие снаряды легли всего в четырехстах ярдах по обоим бортам британского крейсера, и мощь взрывов передалась по воде. Через несколько секунд она услышала, как в полной тишине санитар произнес, надеясь, что шепот будет услышан и за пределами «Архимеда»:

— Хоть бы этот чертов крейсер двинулся с места…

И, слава Создателю, тот и в самом деле начал мало-помалу разворачиваться, подыскивая новое место для проверки меткости турецких артиллеристов. Но тут она увидела, что катер и буксируемое им судно, переполненная ранеными баржа, расцепились — осколок снаряда перебил буксирный трос. Явно перегруженная баржа начала тонуть. Люди колыхались на воде вниз лицом или же размахивали промокшими бинтами как сигнальными флагами.

— О, Боже, — шептали санитары. — О, Господи. О, Матерь Божия. За что раненые в живот и в грудь оказались в холодной воде? Где милосердие?

Другие баржи и катер, у которого перебило связывавший его с затонувшим судном буксировочный трос, устремились на помощь, моряки стали баграми подтаскивать плывущих раненых, бросать спасательные круги и, перегнувшись через фальшборт, протягивать руки тем, кто еще был в силах до них дотянуться.

На палубу «Архимеда» людей с уцелевшей баржи лебедкой поднимали в люльке по четверо за раз. С ней поравнялась первая люлька с тяжелораненым, на палубу ее спустили подчиненные Кирнана. На гимнастерке раненного в голову солдата болтался замызганный номерок с цифрой «1». Когда его носилки вытаскивали из люльки, он затравленно водил глазами, явно не понимая, что оказался на борту «Архимеда». Нет, он никогда ничего не вспомнит. Салли прикрепила к нему красную карточку. Игра в цвета!

— Положите его вперед, поближе к операционным, — велела она санитарам, даже не зная, есть ли там место. Она спрашивала себя, а что, если ей просто по доброте душевной раздать всем по красной карточке, пока те не закончатся, как анестетики и морфий. Ее охватила та же паника, что и прошлой ночью Наоми, когда та оказалась на полутемной палубе наедине с трудноразличимыми оттенками жизни и смерти.

Раны смердели. Но она упорно и без особых колебаний делала свое дело. Число раненых росло, и она вдруг поняла, что отслеживает число прибывших.

Лежавших на носилках раненых поднимали в четырех люльках. Краем глаза Салли видела санитаров, подающих сигналы работавшим у лебедки на верхней палубе. Носилки с ранеными прибывали и прибывали. Пришлось поторопиться. Салли проглядывала прикрепленную раненому врачом медико-эвакуационного пункта на передовой бирку, измеряла ему пульс, и все. Прикрепляя синюю карточку мальчишке, которому, по всей видимости, едва исполнилось шестнадцать, лежавшему с обнаженным, если не считать повязки, торсом, Кирнан пробормотал:

— Сестра, мы делаем только то, что в наших силах.

Позже до Салли дошло, что точнее вряд ли выразишься, но тогда эта фраза показалась ей просто откровением — новым основополагающим принципом, сформулированным мудрым Кирнаном. Прибыла волна ходячих английских солдат в казавшихся опереточными пробковых шлемах и просивших, чтобы их разместили где-нибудь в тени на открытой палубе. Все они приветствовали ее:

— Привет, сестрица.

Один из них отпустил непристойность в ее адрес, но на столь чудовищном кокни, что ее даже не задели слова солдата, да и не могли задеть, ведь она этим наречием не владела.

Около часа дня, точнее она сказать не могла, некогда было даже взглянуть на подаренные родителями часы, поток тяжелораненых внезапно уменьшился. Их сменили ходячие, они поднимались на борт, обессиленно наваливаясь на перила трапа. Осколки в руках, в ногах или в плечах, застрявшие в мягких тканях или периферических костях пули. Санитары разносили им в жестяных кружках чай, он не только смачивал пересохшие рты, но и сулил скорую медицинскую помощь. Раненый с повязкой посередине лица вымученно сострил:

— Сестра, какой-то идиот-турок отстрелил мне нос. Впрочем, носик мой не слишком украшал лицо.

Ему несказанно повезло — ведь пуля или осколок могли войти и на пару дюймов глубже.

Пока Салли занималась солдатами с баржи, Слэтри рассказала ей, что внизу на переполненной огромной госпитальной палубе, когда они все же затащили доктора Хукса в операционную, вид у него был как у приговоренного к повешению.

Но тут что-то прогремело — оказывается, звук исходил от поднимаемой якорной цепи. Все, казалось, замерли: медсестры отвлеклись от привычной суеты на постах, а раненые — от охвативших их тоски и страха.

Половина медсестер вернулась к работе уже ближе к ночи под гул глубоко запрятанных в трюме двигателей «Архимеда». Кому когда дежурить, решал жребий — девушки вытаскивали полоски бумаги с написанными на них фамилиями из принесенной Митчи солдатской фетровой шляпы с полями. Счастливицы, в числе которых оказалась и Салли, едва добравшись до своих коек, тотчас же уснули как убитые, а когда на рассвете их разбудили, они не могли понять, где находятся и сколько сейчас времени. Перед отдыхом все выстроились в очередь к ванным и, возможно, впервые в жизни, одновременно задрав подолы ночных сорочек, принялись неистово подмываться.

К утру морг был переполнен. Усопших предали морю. А во время чаепития на лицах некоторых медсестер застыло характерное ироническое выражение. Среди прочих и у Оноры. Не спавшая почти двое суток Онора просто исходила злостью, выставляя напоказ свою искушенность и умудренность опытом. В воздухе сгущались горечь и язвительность, а все потому, что они валились с ног от усталости. После нескольких часов работы в операционной зашла Фрейд с темными кругами под большими темными глазами. Она была бледна и, стоя у двери, будто ожидала приглашения войти в столовую и присесть за стол.

— Ты что, Карла, все еще от хлороформа не отошла? — спросила Онора, покосившись на Карлу Фрейд, которая была явно не в своей тарелке. Та помотала головой и окинула взглядом знакомые лица за столом. Ведьминский шабаш.

— Нет, прости, — проговорила она. — Просто задумалась.

И зевнула.

— Опять пела песни? — спросила Онора.

Что за грань она переступила? В ее взгляде внезапно вспыхнула злость. Сидевшая рядом с Онорой Леонора Кейсмент вскочила и в слезах выбежала из столовой. Но истинной виновницей ее слез была Онора, а не долгие часы сестринской работы.

— Что все это значит? — спросила Фрейд, так и не сумев справиться с одолевавшей ее зевотой.

— Я знаю, что ты поешь песенки хирургам.

— Я? Не смеши.

Онора вспыхнула. И тут же пропела фальцетом: «О, эти ночи, как мое сердце томится…»

— Просто так тявкаешь? — холодно осведомилась Фрейд. — Или к кому-то цепной собакой нанялась?

— Небось капитану Феллоузу очень по душе твое пение, все говорят. Его вдруг на пение потянуло. Я бы на твоем месте не останавливалась. Живо бы залучила его в свои сети.

И тут началось.

Фрейд:

— Поясни, о чем ты.

Онора:

— Тебе решать, как поступать.

Фрейд:

— Не понимаю тебя, Онора.

Онора:

— Ты можешь заполучить любого мужика. Они все у твоих ног. А у Лео он всего один, верный, как Полярная звезда. И ты пытаешься его отбить.

— Иди ты к черту, — бросила в ответ Фрейд.

Она на самом деле не на шутку распалилась, подумала Салли. Ее исступленный взгляд подтверждал, что как соперница она — крепкий орешек.

— Знаешь, где я была последние двое суток?

— Там же, где и все мы, — сказала Онора. — Но ты еще и серенады горланила этим разорванным на куски парням.

— А что, если меня попросили спеть, чтобы успокоить пациента?

Наоми резко вскочила. Воплощение несгибаемости и суровости.

— Черт возьми, перестань! — выкрикнула она.

Подобного не ожидал никто. Даже Салли не могла помнить случая, чтобы сестра перешла на крик, да и другие глазели на нее в явном недоумении. Фрейд и Онора невольно умолкли, прекратив препираться.

— Ты не забыла? Что там люди кровью истекают, а мы здесь кидаемся друг на друга. Бога ради, они же истекают кровью!

Накал страстей Оноры сразу угас. Накопившийся гнев за Лео, казалось, был готов излиться в виде слез сожаления или раскаяния. С потемневшим лицом, все еще не отошедшая после ругани, Фрейд заняла место за столом.

— Если бы ты только меня знала, — бросила Фрейд Оноре.

Но Онора будто только сейчас поняла, что выдала себя. Сейчас она была готова позволить Фрейд все что угодно. Но, разумеется, ни на йоту ей не уступить. Уступки были не в ее характере.

Салли поспала два часа ранним утром и, окончательно проснувшись, в свежей белой блузке и юбке, сунув босые ноги в туфли, вышла на палубу. Рассвет был ярок, нежен, оранжево-розов. Казалось, никому из своих чад он не отказывал в равном благословении, и нигде не видно было ни одного корабля, ни клочка земли. Остальной мир жаждал этого так давно, что было непостижимо, куда все исчезло. У перил стоял мужчина — высокий, в мешковатой форме, из учтивости к подошедшей он выпрямился. Он курил турецкую сигарету. Дома их вражеское название изменили на отечественное. Но ей было понятно, что турецкие сигареты остались турецкими сигаретами.

Поняв, что это медсестра, он оторвался от перил, хотя теснить его здесь было некому. И уже собирался уйти.

— Сержант Кирнан, — проговорила она.

— Верно, сестра. Застигнут курящим. Не говорите моим родителям.

— Итак, — сказала она, — дальше Александрия? Кто-то говорил — Мальта, мол, Александрия переполнена.

— Нет-нет, именно Александрия, — кивнул он. — Или краткости ради — Алекс.

Повернув голову, оглядел палубу. Кирнан знал, что начальство запрещает общаться с медсестрами в неформальной обстановке. Но подход к нарушениям дисциплины успел здорово измениться.

— Не по душе мне называть это античное место так кратко — «Алекс», — проговорил он. — Звучит как-то оскорбительно. Такой древний город. Он заслуживает своего названия.

Она призналась, что тоже недолюбливает сокращения.

— Терпеть не могу, когда хирургическую операцию называют «оп», — сказала она. — А Средиземное море слишком глубокое и широкое, чтобы именовать его «Сред».

— Я бы сказал, так и есть, — согласился сержант. — Ваша фамилия Дьюренс, сестра, не так ли?

Он загасил сигарету, но окурок положил в карман френча. Значит, не брезглив. Кроме того, — она была в этом уверена — постыдился выбросить окурок в легендарное Средиземное море.

— Мне кажется, неплохая фамилия, — сказал он. — Я имею в виду, если добавить впереди «эн», получится одно из самых милых слов[12]. — И сразу понял, что с «милым» на ее вкус он явно хватил через край.

— Ладно, пусть не «милое», — признал он, — но по меньшей мере одно из самых важных.

Она улыбнулась. В конце концов речь шла о простой игре слов. Выносливость. Разумеется, ей уже такое говорили. И старый доктор Мэддокс отнюдь не единственный, кто обратил на это внимание. Фамилию ее обыгрывали и некоторые учителя, когда она не врубалась в математику или путалась в прибрежных реках Нового Южного Уэльса.

— Мне не слишком нравится носить девиз вместо фамилии, — призналась она. — Предпочла бы такую, которая не привлекает внимание.

— Вроде Кирнан, — сказал он и улыбнулся. — Распространенное ирландское имя. Не застревает в голове. В Австралии полно Кирнанов. Как и в Америке. Я имею в виду ирландские семьи. Но мой дед стал «Другом», я хочу сказать «Другом» с большой буквы, когда столкнулся с деятельностью квакеров на западе Ирландии.

Она промолчала. В Маклей квакеров не было.

— К нечестивому табаку, — сказал он, — я пристрастился только в Египте. Но я брошу. Слава богу, не стал пить. Там был сильнейший соблазн и вокруг ничего, кроме медицинского спирта, — не лучшее место, чтобы начать. Но иногда балансировал на грани. И я поражен. На «Архимеде» нет бренди. В этом рейсе. К следующему надо поднять градус. Знаю несколько парней, которым это необходимо.

Затем он отвернулся к морю и замолчал. Ему явно казалось, что он слишком разоткровенничался.

Чтобы просто поддержать разговор, ей пришло в голову сыграть в географическую игру, поскольку он сам упоминал про Мельбурнский университет. И она спросила, не из этого ли он сам города?

Как все жители Мельбурна, он поспешил подтвердить.

— Мельбурн, — кивнул он. — Саут-Ярра. Городской мальчик. Ни капли смелости. Вы выросли среди сильных людей. Бьюсь об заклад, вы из внутренних районов. Земля там не всегда щедро кормит, но учит своих детей стойкости.

— Все это городские разговоры, — сказала она. — Дойка коров не облагораживает. И фермеры, и их жены очень скоро начали бы жаловаться, если их хоть кто-нибудь стал слушать. Отсутствие департамента жалоб заставляет прикидываться стойкими. И старит народ. Саут-Ярра. Там хорошо? Широкие улицы? Деревья?

— Буковый лес, — сказал он. — И река рядом с домом.

— У нас тоже есть река. Но она разливается. А потому, в итоге, испытывает на прочность. Заставляет гнать скот на холмы. Заставляет лезть на крыши, бывает, и люди тонут. Испытание стихией просто не проходит, сержант. Выносливость!

— Поразительно, — проговорил он с совсем не квакерской интонацией. — Умеете вы ответить.

Она рассмеялась. Сказано будто об абсолютно другой девушке, подумалось ей. Поэтому она решила не увлекаться.

— А когда вы узнали об этих местах? Я имею в виду здешние.

— В школе, — сказал он.

— А вот мне, — проговорила она, — не довелось закончить школу. Последними были азы французского. И сумма квадратов катетов. Вот и все. А где же вы получили такую уйму знаний?

— Уйму знаний? Сильно сказано. Их могло бы быть и больше, не будь я таким клоуном лет в тринадцать-четырнадцать. Во мне все кипело. Отец винил дядю, который пил. Но тот был учителем классической филологии, замечательным человеком, великолепным игроком в крикет, все мальчики его обожали — ну, вам подобная история знакома. Он научил меня читать по-латыни и по-гречески. Вы знаете, я бился с ним, но в то же время любил. В греческом ленился, но упивался знанием алфавита, и он очень хорошо подходил в качестве шифра для записок, которыми я обменивался с другими озорниками. Так что я погружался в греческий мир. И вот мы в нем. Но мне и в голову не могло прийти, что на этом корабле будет твориться такое.

— А потом университет? — спросила она.

— Да, признаюсь, при условии, что вы не станете придавать этому слишком большое значение, ведь на борту полно врачей. Они получили высшее образование, кое-кто из больницы Гайс, Тринити или Эдинбурга. Ученость здесь недорого стоит. Для меня честь подносить воду — кипяченую, если удастся, а также носилки и белье.

— Но у вас дар вести людей за собой, сержант. Вам следует быть офицером.

— Офицером я не буду никогда, — возразил он, покачав головой. — Это идет вразрез с моими убеждениями.

Бросив взгляд на разливавшийся вокруг свет, а потом на часы, Кирнан откланялся. Однако своей болтовней и предупредительностью ему каким-то образом удалось вернуть ей то же самое чувство уверенности в себе, которое она ощущала, беседуя с лейтенантом Маклином у подножия пирамид.


Не превратился ли «Архимед» с его переполненными ранеными палубами, полами и коридорами в корабль стонов? Провианта явно не хватало, но молодые солдаты удивительным образом не жаловались. И многое для себя узнали — этого с лихвой хватало и чтобы впасть в отчаяние, и чтобы оставаться оптимистами.

Близ Александрии «Архимед» вышел из расстилавшейся над прозрачной водой дымки, и вдалеке открылась Восточная гавань с фортом Кайт-Бэй, подножие которого напоминало о былом могуществе. Через акваторию порта легендарный город виделся окутанным туманом. Незадолго до подхода, стоя на палубе, Салли не ощутила ни характерного для прибытии в конечный пункт волнения, ни обычного нетерпеливого желания сойти на берег и увидеть чудеса при дневном свете. Земля не манила великолепными белыми виллами и отелями.

Легкораненых устроили на затененной палубе по правому борту, где царила прохлада, если не холод. Некоторые, накинув на плечи одеяла, стояли у перил. Другие сидели, потягивая чай из эмалированных кружек, они казались болезненнее и бледнее и лишь немногие радовались прибытию. Несомненно, и они пережили шок. Лишились целости своих тел. В ранах, держа раненых в напряжении, вовсю орудовали бациллы.

Она снова спустилась в нижние палаты. Рядом с главной лестницей Наоми мыла солдата, другие тоже были заняты разными делами перед прибытием. Свара из-за очаровавшей хирургов Карлы Фрейд утихла, и все, даже Леонора, решили списать ее на внезапно обрушившиеся события и усталость. Онора, казалось, забыла о своей злости.

Глядя на Наоми, Салли видела, как та изменилась. Впервые в жизни на ее лице проступило уныние. Теперь Салли ей уже не завидовала. Сортировка раненых в первую ночь будто волной смыла с нее былые приглаженность и всезнайство. Доводилось ли ей хоть раз сталкиваться в больнице «Ройял Принс Альфред» с ранением винтовочной пулей? Маловероятно.

Сестры промывали и перевязывали раны солдат перед прибытием в порт. Им хотелось, чтобы сестры береговых госпиталей подивились достигнутому в море. Феллоуз, полковник и два палатных врача, в том числе бледный Хукс, обходя палаты, вновь и вновь проверяли состояние прооперированных — с ранениями головы, груди, живота, культями ампутированных ног, а также солдат, лежащих с переломами на вытяжке. Но капитан «Архимеда» еще несколько часов подыскивал место для швартовки в Восточной гавани, полковник, считая, что задержка не столь велика, поскольку людей доставляли на берег баржами, решил подождать. Салли готовила какао в сестринской ординаторской, когда ощутила характерные толчки — двигатели меняли режим работы, — а затем и грохот опускающейся якорной цепи. Наступила ночь, все оставалось без изменений, и громадное чрево корабля по-прежнему заполняли бормотание раненых и выкрики санитаров.

На пирсе не было видно машин «Скорой помощи», поскольку первым делом приступили к пополнению запасов расходных материалов. Санитары с берега втаскивали на борт тюки эластичных бинтов, ящики йода и марганцовки, соды и перекиси водорода, перевязочных материалов, анестетиков, опиатов, запасных одеял — для мертвых в морге и обретших вечный покой в морских водах. Последние необходимые им предметы обихода.

После доклада о прибытии машин «Скорой помощи» Митчи отправилась на палубу, чтобы управлять потоком раненых, прихватив с собой и Салли. В ночном тумане свет фонарей на пристани отдавал желтизной. Когда женщины вышли на палубу, некоторые ходячие бросились по сходному трапу и, оказавшись на пристани, засуетились между грузовиками и каретами «Скорой помощи», словно ловили такси.

— Хватит! — объявила Митчи.

Другие ходячие, курившие у фальшбортов и ожидавшие разгрузки друзей на носилках, бросали мрачные реплики вроде:

— Черт возьми! Разве так можно?

Вынесли раненых с красными карточками, безмолвствующих на своих носилках, затем поместили носилки в люльки и стали опускать на лебедках. Представшее взору Салли зрелище их погрузки в кареты «Скорой помощи» она воспринимала с граничившим с радостью удовлетворением. В голове пронеслась торжествующая мысль: «И все-таки мы их довезли». Опускаемые лебедкой или по трапу носилки утешали и придавали сил.

Митчи решила, что Фрейд, пока что не требующаяся в операционной, должна сойти на берег и наблюдать за погрузкой. Врачей для этого не было, потому что они не вылезали из палат. Салли смотрела в спину Фрейд и на окутанный туманом трап, а затем, когда медсестра уже сошла на землю, на то, с какой решимостью та заняла место у распахнутых дверц санитарной машины, где скопилась и мрачно замерла на месте довольно большая группа перевязанных раненых и санитаров с носилками. Салли видела, как Карла Фрейд призвала на помощь молодого офицера, и они стали направлять въезжавшие авто, в тусклом свете помогая им развернуться, чтобы те без промедления могли отправиться в город. Приходилось с боем отвоевывать каждый дюйм пространства между прибывающими и отправлявшимися в военные госпиталя города машинами. Какой-то военный полицейский все же решил проявить инициативу — заняв пост, он притормаживал возвращающиеся автомобили до отправления первого в колонне. Не соверши он большего для дела войны и братства, подумала Салли, даже этого хватило бы с избытком.

Когда погрузили последние носилки, Салли спустилась вниз, чтобы ощутить, услышать и вдохнуть запах помещений под гулкой палубой. Она захватила с собой ведро карболки и вместе с другими сестрами начала отдраивать полы. Одеяла аккуратно сложили, а перепачканные кровью и экскрементами простыни собрали в кучи, чтобы сдать на стерилизацию уже на берегу. К резкому запаху карболки по-прежнему примешивался густой тяжелый дух ран.


4.  Оазис | Дочери Марса | 6.  Зарождение дружбы