home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



13

В ту неделю, когда должен был состояться обряд обрезания, весь гарем гудел, словно улей: двум принцам предстояло пройти это в одно и то же время — девятилетнему Махмуду и четырнадцатилетнему Мустафе. В империи также должны были сделать обрезание тысячам мальчиков. Какие готовились празднества! Пир для тысячи гостей во дворце, цветы, словно ковры, покрывали город, золотые монеты раздавали, словно конфеты, устраивались концерты, маршировали оркестры, везде шли представления: в Топкапе ничего подобного не видели с тех пор, как почти пятьдесят лет назад Ахмед III устроил обряд обрезания своим четверым сыновьям.

На городской площади Ат-Мейдани установили трон; площадь находилась между Голубой мечетью и Айя-Софией, здесь римляне когда-то устраивали соревнования на колесницах. Гости прибывали со всего мира и два дня подряд утром приходили отдавать дань уважения султану. В жестком кафтане с длинными рукавами, достигавшими пола, Селим восседал на церемониальном троне, его мать сидела рядом с сестрами Селима Бейхан и Хадисе, а опекунши принцев Накшидиль и Айша наблюдали за происходящим из ближайшего павильона.

У бедной Миришах забот хватало, ведь нельзя было допустить, чтобы обе женщины выцарапали друг другу глаза. Айша делала все, чтобы Махмуд не прошел обряд обрезания в то же время, что и ее сын Мустафа: она ради этого послала валиде-султана подарки, вызвалась пожертвовать деньги на строительство фонтана и пыталась подкупить главного чернокожего евнуха своими драгоценностями. Накшидиль пыталась соблюсти приличия и даже предложила отложить обрезание Махмуда.

Но Селим был преисполнен решимости устроить это внушительное празднество и пожелал, чтобы оба мальчика прошли процедуру в один и тот же день. Теперь обе женщины были вынуждены сидеть вместе и демонстрировать вежливость, пока жены чиновников одна за другой подходили засвидетельствовать свое почтение, а провинциальные губернаторы, иностранные послы, священнослужители и везиры бросались на землю, целовали кайму одежды султана или рукав, делали почтительные поклоны падишаху, сидевшему на позолоченном троне.

На третий день празднеств женщины дворца, облачившись в тонкие ткани и блестящие украшения, собрались в приемной Миришах. Скрестив ноги, они сидели на полу у ног валиде-султана, курили усыпанные бриллиантами трубки, а рабыни подавали им на подносах покрытые кунжутом сладости и чашки с пенистым кофе. Валиде настояла на том, чтобы Накшидиль и Айша сидели рядом посреди комнаты, но Айше удалось придвинуться к Бейхан так, что та оказалась слева от нее; она явно надеялась, что льстивыми речами сумеет завоевать дружбу принцессы.

В комнату, обставленную в стиле рококо, вошла главная управительница и объявила:

— Вашему вниманию предлагаются роскошные подарки, которые мы получили в честь обряда обрезания. — За ней следовали рабы с подносами, на которых громоздились такие горы подарков, что мы едва могли разглядеть лица носильщиков. Мы с приятной дрожью наблюдали, как те осторожно развернули замечательную сине-белую фарфоровую вазу из Китая, блестящие хрустальные кубки из Австрии, бесконечные ярды тончайшего хлопка из Египта, мягкого Дамаска[68] из Сирии и рубины из Индии величиной с грецкий орех.

— Конечно, они принадлежат мне, — шепотом сказала Айша Накшидиль, когда кроваво-красные камни засверкали в лучах света.

Накшидиль с тревогой взглянула на нее.

— Они принадлежат нам обеим, — возразила она. — Ведь обрезают наших мальчиков.

— Не смеши меня, — ответила Айша, выпустив струйку дыма в сторону Накшидиль. — Это праздник моего сына Мустафы. Ему четырнадцать лет. Махмуд еще молод, к тому же он тебе не родной сын. Если бы не твои козни, то он ждал бы этой церемонии еще целых два года. Ты здесь, потому что сама сюда пролезла. Ты не заслужила этих подарков. Кроме того, — добавила она, — я слышала, что тебя интересуют не драгоценности, а западные книги.

Накшидиль пришла в ужас.

— Откуда Айше известно о моих книгах? — шепотом спросила она меня.

— Мухаммед Раким, — пробормотал я в ответ, напоминая ей, что учитель каллиграфии дружит с Айшой.

Вдруг я не поверил своим глазам, когда заметил, что Айша кивнула своему евнуху. Нарцисс запустил руку в кучу с рубинами и стал ссыпать их в узел своего пояса. Когда евнух направился к двери, я подошел к нему, сердито посмотрел в его уродливое лицо и ногой преградил ему дорогу. Тот споткнулся и упал, а рубины разлетелись во все стороны. Раздался не один вздох, когда все увидели драгоценности, которые он тайком припрятал. Миришах приказала Нарциссу подобрать камни с пола и принести ей, после этого велела наказать его ударами по пяткам.

В тот день в небо взвивались фейерверки, на следующий день празднества продолжились: состоялся военный смотр, дуэли на рапирах, янычары устроили соревнование по борьбе, причем их обнаженные торсы и облаченные в кожу ноги были натерты маслом и сверкали, словно чешуя змеи. Состоялось цирковое представление со львами, леопардами, бойцовыми петухами и пляшущими собаками. Однако гвоздем стала игра в сирит — Мустафа и Махмуд снова оказались соперниками. К огорчению Накшидиль, команда Махмуда проиграла с разницей в семь очков.

— Какая жалость, Накшидиль. Я знаю, тебе хотелось, чтобы Махмуд победил, — сказала Айша, делая вид, что сочувствует ей. Затем она с угрозой в голосе добавила: — Право, тебе надо быть осторожней. Видно, у Махмуда появилась склонность играть не за ту команду.

— Тюльпан, я не знаю, что делать, — позднее говорила мне Накшидиль. — Я не мыслю себя союзницей этой женщины. Но если я не стану на ее сторону, она непременно сделает все, чтобы уничтожить меня и Махмуда.

— Держитесь от нее как можно дальше, — посоветовал я, — но если обстоятельства вынудят вас находиться рядом с ней, притворитесь ее другом. И, ради всего святого, не позволяйте ей помыкать собой.

Мы сидели в саду, и я видел, что ни фокусники, ни клоуны, ни даже пирамида из девяти мужчин, балансировавших на плечах друг у друга, не могли заставить Накшидиль улыбнуться. Наконец мне в голову неожиданно пришла идея.

Объявили, что султан желает, чтобы женщины развлекли его. Девушки решили начать с игры «Красавица и урод». Мы завязали глаза сестре султана Хадисе, та выбрала двух девушек и крикнула: «Красавица». Девушки приняли позу. Хадисе сорвала с их глаз повязки, взглянула на девушек и определила, какая из них заняла лучшую позу. Затем победительнице завязали глаза. Так повторялось несколько раз, пока не настала очередь Айши. Неожиданно для меня рыжеволосая женщина выбрала сестру султана Бейхан одной партнершей, а Накшидиль — другой. Но как только она выкрикнула: «Урод», мне все стало ясно.

Накшидиль и Бейхан заняли позы, а когда приготовились и просили Айшу снять повязки, та взглянула на Накшидиль и громко засмеялась.

— Что это за поза, — громко сказала она, чтобы султан Селим слышал ее, — именно так обычно выглядит твое уродливое лицо.

Я заметил, что Накшидиль вздрогнула, мне захотелось обнять ее, но, конечно же, я не мог так поступить. Когда Селим повернул голову, я понимающе подмигнул ей.

Когда сестра султана Бейхан объявила, что они будут играть в игру «Сады Стамбула», я решил осуществить свой план. Принцесса появилась в мужском меховом пальто, вывернутом наизнанку. Под губой у нее были подрисованы усы, она сидела на осле задом наперед, балансируя дыней на голове, держа хвост осла одной рукой и зубчик чеснока в другой. Она рассмеялась и крикнула: «Догоните меня!» Все девушки бросились за ней, пока она верхом ехала через лужайку. Спустя несколько минут Айша настигла Бейхан, после чего настала ее очередь.

Бейхан передала ей пальто и дыню, а одна рабыня подрисовала Айше усы. Как только Айша выкрикнула: «Догоните меня!», я побежал к ней. «Вы забыли чеснок», — сказал я, и, когда протянул ей дольки, осел споткнулся о мою ногу. Похоже, я здорово научился ставить подножки, ибо осел упал, а Айша слетела с него и растянулась на земле. Бедняга! Ей повезло, ведь она ничего не сломала. Я рассыпался в извинениях, надеясь, что султан не обвинит меня и не накажет ударами по пяткам. Но Селим, видно, решил не обращать на это внимания. До конца празднеств Айша пролежала в постели, ибо от множества синяков ей стало больно передвигаться.

На следующий день должно было произойти большое событие. Надев самые красивые вышитые кафтаны — у Махмуда был кафтан, украшенный желтой парчой, а у Мустафы — голубой, — оба принца предстали перед султаном в зале для обрезания. Оттуда их провели в специальное помещение, где проходил этот обряд. Я сидел в покоях Накшидиль наедине с ней и с опасением ждал известий. Тут пришел имам, за ним следовал евнух с золотым подносом в руках.

— Моя добрая госпожа, — сказал он, — поскольку вы приходитесь Махмуду самым близким человеком, то вам следует убедиться, что торжественное событие успешно завершилось. Для меня самая высокая честь показать это вам. — При этих словах он снял бархатное покрывало; у меня подкосились ноги, и я рухнул на пол. Я только помню, что Накшидиль обмахивала меня льняной тканью.

— Тюльпан, — звала она, — что с тобой?

Я огляделся и увидел, что лежу на ее диване.

— Да. Похоже, со мной ничего страшного не произошло.

— Ты упал в обморок, — говорила она. — Ты знаешь, почему так случилось?

Тут мне вспомнилось мгновение, когда имам снял бархатную ткань и я увидел нож и кусочек крайней плоти на золотом подносе.

— Это напомнило мне кое о чем, — объяснил я все еще слабым голосом. — Это случилось очень давно.

— Ch'eri, ты мне должен рассказать об этом. Помнишь, что ты мне однажды говорил: «Вы должны избавить свою душу от подобных вещей».

— Вам вряд ли захочется слушать эту историю.

— Я ведь рассказала тебе о своих злоключениях, — напомнила она мне.

— Виноват этот поднос, — прошептал я.

— Поднос?

— Да, поднос с ножом и крайней плотью.

— Продолжай.

— Помните, я говорил вам, что отец продал меня за золото? Когда заключалась эта сделка, я сидел возле нашей глинобитной хижины и вырезал какой-то инструмент. Ко мне подошли незнакомые люди, и не успел я поздороваться с ними, как те схватили меня за руки, заковали в цепи и потащили куда-то. Едва я сообразил, что произошло, как мы оставили деревню и отправились на север. Мы шли много дней, может быть, недель, пока эти люди не остановились где-то в пустыне Египта, в одном отдаленном христианском поселении. Я до сих пор помню огромный крест и двоих монахов в коричневых рясах, идущих мне навстречу и как-то странно смотревших на меня. Они забрали меня, завели в пустую палатку и ремнями привязали к столу.

Накшидиль съежилась, и я понял, что ей тяжело слушать это. Но было уже поздно. Я продолжил свой рассказ:

— Они не завязали мне глаза, а заставили смотреть. Я увидел нож и приближавшееся ко мне лезвие. Я стал кричать сначала от страха, затем от боли. Я истекал кровью, словно только что зарезанный поросенок. Должно быть, я потерял сознание, потому что очнулся закопанным в песок по самую грудь. Я пребывал в таком положении много дней. Мне сказали, что песок остановит кровотечение, но боль была столь невыносима, что я не знал, хочется ли мне жить, чтобы убедиться в правильности их слов. Я спрашивал себя, лучше ли остаться среди тех, кто вынес подобное варварское надругательство, выжить после этой ужасной кастрации или лучше просто умереть? О боже, как иногда приятно умереть!

Накшидиль не могла скрыть своего отвращения, но она знала, что мне надо выговориться. Ее лицо исказила гримаса, когда она едва слышным голосом спросила:

— Ты был один?

— В пустыне было много мальчиков, их всех выстроили в одну линию, словно кактусы. Я слышал их стоны и видел, как они медленно умирают. Наконец спустя семь дней и ночей один из белых мужчин сообщил, что я исцелился, и забрал меня. Уходя, я видел много трупов, брошенных в песках.

Эти люди привели меня в Каир и посадили в лодку вместе с десятками других: нас затолкали туда, словно селедок в бочку, и держали закованными в такой страшной тесноте, что мы вдыхали пот друг друга. Так мы провели много дней, моя кожа все еще была красной, то место не зажило, и меня мучила страшная боль; всякий раз, когда я мочился, мне хотелось умереть. Помню, мы прибыли в Стамбул, и нас вышел встретить главный чернокожий евнух. Я увидел его безобразное лицо, оплывшее жиром тело и понял, что моя судьба решена.

Поток воспоминаний лишил меня сил. Я начал рыдать и услышал, что Накшидиль тоже плачет.

— Извини меня, Тюльпан, — сказала она сквозь слезы. — Прости меня.

— Это не ваша вина, — ответил я. — К тому же вы никогда не станете обращаться с людьми столь дурно.

Накшидиль посмотрела на меня и ничего не сказала.


* * * | Пленница гарема | * * *