home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Келли: пора домой, малышка!

В сентябре пришло распоряжение перевести Джунипер в другую часть отделения интенсивной терапии, где находились дети в менее критическом состоянии. Некоторые медсестры называли ее «местом чмоканья и срыгивания».

Трейси практически не работала в северном крыле. «Чмоканье и срыгивание» было не для нее. Ей нравились крошечные младенцы, которые не могли плакать, которым требовались самые крепкие руки и самый внимательный уход. Я понимала ее. Эти младенцы нуждались в ней. Однако я грустила, что день расставания рано или поздно наступит. Я не могла без Трейси. Не могла оставить ее здесь.

«Все в порядке, — сказала она мне. — Я пойду с вами».

Неудивительно, что поначалу она не хотела быть для кого-то основной медсестрой. Ради Джунипер она приходила в свои выходные, меняла расписание, а теперь переносила свои сабо с рисунком «зебра» и пляжную сумку в другой конец отделения. В данный момент большая часть младенцев, за которыми ей необходимо было ухаживать, находилась там. Эти малыши уже могли реагировать на звуки и свет. Они срыгивали. Испражнения вытекали из их гигантских подгузников. Я хотела обнять Трейси, но она этого не любила, поэтому я тихо порадовалась про себя.

Если и уходить, то стильно, решили мы. Мы нарядили Джунипер в кукольную куртку из искусственной кожи, шляпу в стиле Ареты Франклин и новую розовую балетную пачку, сшитую Трейси. Мы наполнили тележку мягкими игрушками, одеяльцами и книгами и перекатили ее детскую кроватку в новую палату. Трейси разрешила мне донести Джунипер на руках.

Медсестры и родители из других палат, прервав все свои занятия, смотрели на нас.

Целый день к нам заходили гости, чтобы увидеть наряд Джуни. Северное крыло было полно незнакомых лиц. Никому не была известна история Джунипер: долгие ночи, на протяжении которых она была близка к смерти; дни, когда отек изменил ее до неузнаваемости; недели, когда из нее сочилась вода, как из неисправного крана. На дверцу шкафа я прикрепила фотографии, по которым все можно было понять.

В палате напротив дети надолго не задерживались. Одна мама вышагивала по отделению интенсивной терапии в огромных темных очках и никогда их не снимала. Она носила туфли стриптизерши и платье с таким вырезом, что я видела каждый сантиметр ее набухшей татуированной груди. Она целыми днями сплетничала по телефону, в то время как ее ребенок лежал в кроватке без присмотра.

Отец другого малыша просто спал в кресле, надвинув на глаза кепку дальнобойщика, не обращая ни малейшего внимания на новорожденную. Мне было интересно, зачем он вообще здесь находился. «Вы готовы забрать ее домой?» — спросила медсестра. «Ага», — ответил он, даже не взглянув на нее.

Одна пара пыталась научиться надевать подгузник. Трейси терпеливо обучала их.

«Протирая салфеткой маленьких девочек, нужно двигаться спереди назад, понятно?» — говорила Трейси.

Ребенок плакал. Мать копошилась с подгузником и ругала дочь.

«Ох, как же тебе тяжело, — сказала она достаточно громко, чтобы было слышно в коридоре. — Жизнь — дерьмо, да? Да, хреново быть тобой. Хреново быть тобой».

Иногда Трейси надевала хирургическую маску, чтобы родители не заметили неодобрения на ее лице. Она заверяла меня в том, что больничным социальным работникам было дело до всего, что происходило на этаже. Она закрыла дверь в палату напротив и, несмотря на мои просьбы, не открывала. Я практически избавилась от страха иметь ребенка-инвалида. Я изменила свой взгляд на это. Дети рождаются с самыми разными заболеваниями, и всем им нужно, чтобы кто-то любил и заботился о них.

«А этому не нужна семья? — всегда спрашивала я. — Я могла бы взять еще одного».

Трейси знала, что скрывали их гены и клетки. Я и представить себе не могла, с каким количеством отклонений и болезней она сталкивалась каждый день. Она никогда не разглашала факты о семьях детей, их здоровье и наследственных заболеваниях. Она умела держать язык за зубами. На этот счет у нас даже появилась шутка, которую я озвучивала каждый раз, когда видела у Трейси на руках очередного ребенка.

— Можно мне вот этого? — спрашивала я.

— Нет, — отвечала она.

Мне нравилось находиться в отделении интенсивной терапии поздно вечером. В это время Джунипер всегда бодрствовала и внимательно следила за происходящим вокруг. Ким начала отключать ее от монитора на достаточно долгое время, чтобы я могла помещать ее в слинг и прогуливаться по коридору.

Когда мы выбирались из нашей крошечной палаты, нам казалось, что мы сбегаем из Азкабана.

Джунипер выглядывала из слинга и с удивлением взирала на мир, который оказался гораздо больше, чем она могла себе представить. Мы здоровались с каждым младенцем, мимо палаты которого проходили: Джерси, Донтрелл, Имьей, Фредди.

У меня болела душа о детях, которых отлучали от наркотических препаратов. Их крики были слышны во всем коридоре. Сквозь занавески на окошках я видела их безумный сердечный ритм, отображаемый на мониторе.

Джунипер выросла в больничных стенах. Ей нужно было сидеть на песке пляжа и вдыхать соленый воздух. Ей нужно было хватать руками траву, собачью шерсть и грязь. Ей нужно было чувствовать солнце на своем лице и наблюдать за капелькой дождя на коже.

Мне разрешили ходить с ней до большого окна рядом с лифтом. Я приподнимала Джуни так, чтобы она могла видеть фонари, луну и залив Тампа вдалеке.

«Там большой мир, — говорила я, — и я тебе его покажу».

Сначала Джунипер пила из бутылочки пятнадцать миллилитров молока, затем тридцать, а затем и все шестьдесят. Постепенно у нее прекратились эпизоды апноэ. Окулист сказал, что по необъяснимой причине ее сетчатка восстановилась и теперь глаза развивались нормально. Состояние Джуни значительно улучшилось, близилась операция.

«Это чудо, — сказал врач. — Поблагодарите своих медсестер».

Я села с Джунипер во вращающееся кресло в углу палаты и крепко прижала ее к груди. Затем я начала вращаться максимально быстро по часовой стрелке и против нее — я читала, что это полезно для развития вестибулярного аппарата. Как бы то ни было, ей, похоже, это нравилось. Затем я положила ее на живот напротив зеркала — она силилась посмотреть в него. Тем самым укрепляла мышцы шеи. Я показывала ей черно-белые карточки с силуэтами животных, чтобы она не скучала.

«Время учебы, Джуни?» — говорила Трейси. Меня восхищал каждый маленький шажок. Она тянулась к танцующим африканским животным на мобиле. Она плакала, когда я ночью укладывала ее в кроватку.

День выписки был совсем близко. Она снова питалась нормальным молоком. От нее требовалось лишь вести себя как нормальный ребенок в течение сорока восьми часов — тогда Джуни могла отправиться домой. Мы с Томом пошли на обязательные занятия по сердечно-легочной реанимации, где практиковались на надувных младенцах. Я часами ходила по детским магазинам, выбирая водоотталкивающие пеленки для кроватки и крем под подгузник. В приступе паники я заказала домашний монитор, который издавал бы тревожный сигнал, если вдруг она перестанет дышать во сне. Полку над пеленальным столиком я заставила подгузниками Pampers размера 0. Закрепив монитор над детской кроваткой, я прикатила ее в нашу спальню и поставила у кровати со своей стороны, чтобы дотянуться в любой момент.

Я не говорила своим родителям, что день выписки близится, а рассказала об этом только нескольким друзьям — боялась сглазить и не хотела наплыва посетителей. Я мечтала принести Джуни в дом, где будем только мы с Томом и собака, лежать с ней на большой кровати, видеть, как свет от окна падает ей на щеку, и запоминать ее удивленное выражение лица, когда она будет смотреть на потолочный вентилятор. Возможно, мы бы немного послушали Спрингстина.

Однажды днем к нам подошел неонатолог. Я вздрогнула, ожидая плохих новостей, но он улыбался.

«Я работаю здесь уже очень давно, — сказал доктор Тони Наполитано, — и знаю, что чудеса случаются. Ваш ребенок — одно из них».

Чудо. Теперь мы слышали это слово так часто. Даже в страшные первые дни, когда то, что она выживет, было практически невозможным. Чудо — тогда меня передергивало от этого слова. Это было клише, употребляемое слишком часто. Именно его использовали люди, когда невозможно было подобрать слов. Теперь я не возражала. Люди, произносившие его, обладали опытом и проницательностью, которых не было у меня. Это определение происходившему, казалось, мы заслужили. В вопросах веры у нас с Томом не было явной позиции, однако были ли мы частью этого чуда?

Действительно ли Бог, которому мы оба никогда по-хорошему не служили, совершенно неожиданно сделал нам подарок?

К тому моменту я уже узнала кое-что. Я видела в статистике пробелы, которые рождали надежду. Они не преуменьшали возможность чуда, но придавали ему форму и вес.

Статистика, которую озвучил нам доктор Жермен в первый день, была верна: вероятность восемьдесят процентов, что Джуни умрет или останется инвалидом.

Однако был еще один способ взглянуть на цифры, о котором я узнала позднее. Нужно было не брать в расчет случаи смерти, потому что, если бы мы не настаивали на реанимационных действиях, Джуни совершенно точно умерла бы. Итак, эти цифры были ответом на следующий вопрос: если бы мы приложили все усилия и она выжила, какова вероятность, что с ней все будет в порядке? Ответ был бы — примерно пятьдесят процентов. Такое пари я готова была принять.

Все это время я искала бреши в статистике, надеясь найти оговорку о важности быть хорошими родителями. Я бы немного успокоилась, узнав, что младенцы, родители которых принимают активное участие в их жизни, имеют значительное преимущество. Мне не было известно об этом, пока доктор Радж не намекнул на это, когда Джунипер было два месяца. Я бы хотела знать, что младенцы, не умирающие в течение первых трех дней, имеют значительно больше шансов выжить, что по результатам исследований музыка и чтение вслух позволяют достучаться до сознания ребенка сквозь защитное стекло инкубатора и действие наркотических препаратов. Позднее наш друг поделился мыслью, которая тогда значила бы для нас очень много.

Она сказал, что звук — это одна из форм прикосновения.

Я бы хотела знать, какой силой мы обладаем по отношению к нашей дочери, а она — по отношению к нам. Однако ничто из этого не преуменьшало чуда. Джунипер изумляла врачей, растрогать которых было не так легко. Тем не менее нам с Томом было неприятно думать, что Бог поцеловал нашего ребенка в лоб, возможно, обделив вниманием кого-нибудь другого.

Но кое-что я знала точно. Я знала, что в апреле молодая и неопытная медсестра, внимательно посмотрев на нашего ребенка в критический момент, увидела то, чего не замечали аппараты. Я знаю, что одна из лучших медсестер в больнице пошла против своих убеждений, согласившись сделать Джунипер своим основным пациентом. Я знаю, что врач, пытаясь принять труднейшее решение относительно операции, посмотрела в глаза нашему ребенку и сказала, что на все воля Божья. Хирург думала, что у нашего ребенка нет шансов, но ей все равно каким-то образом удалось помочь Джуни. Я знаю, что девочка весом пятьсот граммов нашла в себе силы двигаться вперед.

Я каждый день благодарила Господа за чудо, но все, что помогло ему совершиться, было вокруг меня, было рядом. Наука, благодаря которой она зародилась в чашке Петри. Акушеры, которые приостановили мои схватки. Аппарат, который дышал за нее.

Дженнифер, подарившая нам яйцеклетку. Майк, державший меня за руку. Трейси, внимательная к мельчайшим деталям. Диана с ее безграничным оптимизмом. Мой муж, упорно читавший серию книг из четырех тысяч страниц и веривший, что конец стоит того, чтобы его дождаться и что в итоге мы окажемся все вместе.

Ким и другие медсестры, которые прибегали, когда я кричала, и которые учили меня смотреть на ребенка, а не на монитор. Раньше я не понимала, как быть матерью ребенка, похожего на героя научно-фантастического романа. Эти люди научили меня всему. Джунипер научила меня.

Если вы скажете, что это и есть чудо, я, пожалуй, с вами соглашусь.

Однажды за обедом я обсуждала все это с другом Стивеном. Он был лишь слегка старше меня, но гораздо мудрее. Он первым навестил Джунипер в тот день, когда она родилась, и дал нам понять, что готов принимать участие в жизни этого ребенка и находиться рядом с нами в самые тяжелые моменты. Стивен тоже был частью чуда.

Он поднял глаза от арахисового соуса и сказал мне, что я кое-что упустила.

«Любовь — это чудо, — сказал он. — Чудо заключается в том, что мы способны любить друг друга. Вот и все».

Конечно, это и было главным. Каждый день с Джунипер был чудом. Она изменила наш мир. Теперь я была матерью. И понимала, что это значит. Теперь это были не просто детские фантазии.

Том стоял на кухне в семейных трусах и ковырялся в фильтре для кофе.

— Дорогая, ты в предвкушении? — спросил он.

— Да, — ответила я.

25 октября 2011 года. Сто девяносто шестой день жизни Джунипер!

Дом сверкал чистотой. Машина помыта. Собака тоже. Это было наше последнее утро вдвоем в этом доме.

— Да, но в предвкушении ли ты? — спросил Том. — Хочешь кофе? Сегодня она будет плакать в нашем доме.

Он замолчал, глядя на фильтр для кофемашины, с помощью которой он готовил напиток каждое утро на протяжении более пяти лет.

— Я никогда не видел ничего подобного, — сказал он.

— Никогда не видел фильтра для кофе?

Он был таким усталым. Мы забыли, что такое нормальная жизнь. Но она должна была вскоре измениться.

— Мне просто положить его туда?

— Да, все верно.

Трейси приехала в больницу в середине своего отпуска. Пришла Ким. Доктор Шакил взяла Джунипер на руки. Анна-Мария в последний раз помяла ей плечи. Медсестры, социальные работники, консультанты по грудному вскармливанию, специалисты по дыханию и практикант-гастроэнтеролог собрались в нашей палате на шестом этаже северного крыла. Том читал седьмую главу седьмой книги о Гарри Поттере. Диана напомнила нам, что никогда не сомневалась, что этот день настанет.

Джунипер была одета в красную пачку и боди. Затем она изгадила весь свой наряд, и Трейси организовала срочное купание, после которого достала из своей большой сумки боди с Гарри Поттером, которое сшила сама.

В очередной раз Трейси спасла ситуацию. Наконец Ким и Трейси вместе отсоединили Джунипер от всех проводов и мониторов. Они убрали датчики с ее груди и сняли пульсовой оксиметр со стопы.

Мы посадили Джунипер в автомобильное кресло и понесли к выходу. Не было ни кресла-коляски, ни воздушных шариков, но разве это важно? Мы с Томом шли бок о бок, а Трейси шагала позади нас.

«Она не будет знать, кто из нас ее мама, пока мы не сядем в машину», — сказала я Трейси абсолютно серьезно.

В лифте мы обсуждали, кто будет ее выносить (Том до двери, а потом я). Пару, которая ехала с нами в лифте, это насмешило. Мне было интересно, как долго они находятся в больнице. Я хотела узнать, что не так с их ребенком. Кистозный фиброз? Больное сердце? Помню, как, подходя к больнице поздно вечером, я смотрела на освещенные окна и думала обо всех ужасах, происходящих внутри. Там рушились миры и открывались черные дыры.

Теперь я понимала то, чего не понимала раньше. Там ежедневно происходили и потрясающие вещи тоже. Они случались там всегда, еще задолго до того, как у меня появился повод обратить на это внимание. Теперь это было с нами, но наш ребенок был не единственным, кому необъяснимым образом удалось выкарабкаться. Я представить себе не могла, что подумала Джуни, когда двери распахнулись, врачи остались позади и перед ней открылся целый мир.

Так много солнца.

Такое бесконечное небо.


Том: начало нормальной жизни | Джунипер | Вылупившийся птенец