home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Келли: главное — быть рядом

Наступило третье августа. Предполагаемая дата родов.

Эта дата записалась у меня на подкорку, и наступление ее казалось мне очень важным событием. Однако вместо пухлого краснощекого новорожденного у меня был больной госпитализированный четырехмесячный ребенок. Тома не было в городе. Я не находила себе места.

С того момента у Джунипер было два возраста: реальный и предполагаемый.

Ей было уже 113 дней, но по развитию она соответствовала новорожденному ребенку.

Наша медсестра Кэрол-Тиффани прочла все мои эмоции на моем лице. Она отправила ассистентку по уходу за пациентами Брук в родовое отделение, чтобы привезти колыбель на колесиках. Мы с Брук раздели Джунипер и завернули ее в одеяло с рисунком из голубых и розовых отпечатков стоп. Именно такое одеяло можно увидеть на фотографии каждого американского новорожденного. Мы надели на нее шапочку, и та подошла по размеру! Затем взвесили ее: один килограмм восемьсот граммов. Сделали отпечатки ладоней и стоп. Диана подписала формальное свидетельство о рождении, а Брук прикрепила к кроватке Джунипер табличку с надписью: «С днем рождения меня!»

Я пыталась вообразить, что бы я чувствовала, если бы действительно родила ее в тот день, ничего не зная о прошедших четырех месяцах и не помня, каким слабым младенцем весом в полкило она была. Я бы отдала что угодно, лишь бы избавить ее от боли и позволить ей находиться в матке нужное количество времени. Я так хотела, чтобы медсестра положила ее мне на грудь, чтобы Том со слезами на глазах делал фото, услышать ее пронзительный и здоровый плач, заполняющий палату. Но нам с ней не дано было насладиться этим моментом. Отныне и навсегда мы стали другими людьми. Мы застряли в этой Небыляндии, где-то между маткой и внешним миром. Я узнала свою дочь с тех сторон, с которых лишь немногим матерям удается узнать своих детей. Я увидела, кем она была по самой своей сути. Я представляла ее пророщенным зернышком. Я была свидетелем ее силы и решительности. Я видела, как она меняет форму. Я видела, как она пробуждается.

Мы с Брук стояли над ее колыбелью. Джунипер легко могла приподниматься на предплечьях, поворачивать голову и изучать мир. Она осматривала палату и улыбалась.

Я рассказала Брук обо всех ситуациях, когда я боялась, что Джунипер умрет. Брук кивнула. Оказалось, одной из ее обязанностей было помогать родителям, которые потеряли ребенка. Она делала отпечатки ручек и ножек умершего младенца, а затем дарила их родителям в расписанных вручную коробочках. По ее словам, коробки делали волонтеры. Внутри был маленький костюмчик, прядь волос, несколько фотографий. Брук называла шкаф, в котором хранился целый запас этих коробок, «Шкаф мертвых младенцев».

«Мне несколько раз говорили на всякий случай приготовить коробку для Джунипер», — призналась она.

Кровь отлила от моего лица, и я постаралась сделать так, чтобы Брук не увидела этого. Я была не против узнать горькую правду.

Через несколько дней Джунипер весила уже два килограмма триста граммов. Я сфотографировала ее, лежащую в инкубаторе рядом с пакетом сахара. Тем утром на обходе был доктор Жермен. На Джунипер была зеленая шапочка с двумя фиолетовыми помпонами. Доктор Жермен выглядел удивленным и гордым. Кто-то даже назвал ее чудом.

Теперь Джунипер питалась нормальным молоком. Его уже не нужно было обезжиривать. Чтобы оказаться на свободе, ей нужно было лишь научиться есть из бутылочки, прожить несколько дней без эпизодов апноэ и освоить дыхание без дополнительного кислорода.

Спустя день или два я зашла в фотосалон по пути в больницу и забрала из печати стопку фотографий. По ним можно было пронаблюдать, как она менялась c апреля по май и с мая по июнь подобно персонажу кукольного мультфильма. Мне было тяжело смотреть на ранние фотографии. Я хотела повесить их в палате, чтобы все, кто каждый день приходил к Джунипер, могли видеть, какой долгий путь она прошла.

Я планировала встретиться с подругой Шери в отделении интенсивной терапии. Когда я зашла в палату, специалист по дыханию возился с трубкой, идущей из носа Джунипер. Ей поступал сорокапроцентный кислород, а такой высокой концентрации давно не было.

«Только что был обход, — сказал он. — Вы опоздали на десять минут».

Медсестры не упомянули о каких-либо проблемах, когда я звонила с утра. Джунипер спала, одетая в пижаму с желтыми уточками и такую же шапочку. Заглянула медсестра и сказала, что врачи назначили рентген, но результаты еще не пришли.

Рентген?

За обедом мы с Шери обсуждали коллег и трудности на работе. К тому моменту как мы закончили обедать, я только и думала о том, чтобы поскорее оказаться в отделении интенсивной терапии. Я чувствовала, что что-то не так.

Когда мы вернулись, в палате стоял аппарат УЗИ, большой, как посудомоечная машина. Медсестра удивленно спросила специалиста:

— Когда успели назначить УЗИ?

— Только что, — ответил он.

Я посмотрела медсестре в глаза.

— Пожалуйста, узнайте, какого черта здесь происходит, — попросила я.

Но необходимость этого быстро отпала. Зашла доктор Стромкист. Вся палата словно оживилась.

Рентген показал, что с одной стороны в грудной клетке Джунипер скопилось более тридцати миллилитров жидкости. Хилоторакс вернулся. Доктор Стромкист собиралась выкачать жидкость с помощью шприца. Снова возникла необходимость в обезжиривании молока.

Нам с Шери пришлось выйти на время процедуры, а когда пятнадцать минут спустя мы вернулись, палата была полна людей.

Джунипер перестала дышать, и ее сердце остановилось.

Доктор Стромкист объяснила, что им пришлось надеть на Джунипер маску и вкачивать воздух в легкие.

Я онемела. Я думала, что все это в прошлом. Ее сглазили, и это не предрассудки. Джуни была так близка к выписке…

— По шкале от одного до десяти, — спросила я доктора Стромкист, — какова должна быть сила моего испуга?

— Четыре или пять, — ответила она.

Это был серьезный регресс. Он свидетельствовал о том, что мы слишком быстро ввели в ее рацион жиры, из-за чего в лимфатической системе снова образовалась брешь. Это значило, что ей придется остаться в больнице еще на несколько недель. А возможно и месяцев.

— Восстановление займет много времени, — сказала доктор Стромкист.

Некоторые младенцы отправлялись домой с предписанием питаться особой смесью. Некоторые даже умирали. Доктор не сказала ничего относительно Джунипер.

Каждый день, проведенный в отделении интенсивной терапии, был сопряжен с опасностью. Каждая медсестра знала хотя бы одну историю о том, как какому-нибудь младенцу оставалась всего пара дней до выписки, а он подхватывал инфекцию и умирал. Доктор Стромкист предупреждала, что у нас впереди еще много тревожных дней.

«Давайте поставим вопрос следующим образом, — сказала я. — К какому празднику она, возможно, вернется домой:

Хэллоуину, Дню благодарения или Рождеству?»

В ответ врач лишь улыбнулась и пожала плечами.


Когда Джунипер исполнилось пять месяцев, у нее из носа достали кислородные трубки. Теперь мы могли видеть ее лицо целиком: мягкие щеки, алый рот и удивленный взгляд. Она всем своим видом будто бы говорила: «А почему все плачут?»

Теперь, когда жидкость была устранена из ее легких, Джунипер дышала самостоятельно. Она все еще иногда забывала, как это делать, но ей это было дозволено.

Медсестры говорили, что дышать для нее — это все равно что учиться кататься на велосипеде без боковых колес.

Том говорил, что в этом деле главное не сводить глаз с дороги и чувствовать ветер в волосах. Она двигалась только вперед.

Вскоре из ее ноги достали и Бровиак. Все тоньше становилась связь с отделением интенсивной терапии.

В начале сентября медсестра по имени Кэрол помогла мне подготовить Джунипер к принятию ванны. Мы с Трейси уже обтирали ее губкой, но это должно было стать ее первым погружением в теплую воду. Кэрол сняла с Джунипер подгузник, отклеила датчики с груди, отсоединила провода и подала мне голого малыша.

«Что вы делаете? — спросила я Кэрол. — Она ведь отключена от мониторов».

Последний раз Джунипер была настолько свободной, когда медсестра из родильного отделения передавала ее Гвен в операционной. С того момента как Гвен поставила ей первую капельницу, она была все время подключена к аппаратам. Теперь же я могла взять ее на руки, как футбольный мяч, и поехать с ней на лифте. Вдруг я уроню ее? Вдруг она перестанет дышать?

«Вы наблюдаете за своим ребенком? — спросила она. — Просто не сводите с нее глаз».

Она знала, что никакие аппараты не могут сравниться с материнской интуицией. Кэрол прекрасно понимала, что мне необходимо было дать возможность научиться прислушиваться и доверять своему чутью. Мне нужно было побыть в роли родителя без наблюдения посторонних.

Я бы хотела вспомнить, что я говорила в тот момент Джунипер. Было бы здорово, если бы свет стал приглушенным. Тогда я качала и купала бы свою дочь, а та бы мечтательно смотрела мне в глаза. Я смогла побыть той мамой, какой всегда мечтала быть.

Я пыталась протирать Джуни чем-то вроде марлевого тампона и мечтала о том, чтобы кто-нибудь принес мне перчатки с пупырышками, чтобы она не выскальзывала из рук. Я боялась, что мой ребенок, прошедший такой тяжелый путь, будет утоплен собственной матерью в пластиковой ванночке. По-моему, я пела ей песню Джона Прайна, как и всегда, когда хотела объяснить, что трудности, пережитые ею в отделении интенсивной терапии, — это лишь часть того, что ожидает ее в дальнейшей жизни. Под тобой лишь пара сантиметров воды, а ты думаешь, что тонешь. Именно так мир и устроен.

Все получилось не так, как я себе представляла, но сказать, что это было плохо, я не могла. Я решила, что если мы все же выйдем из больницы, то я признаю, что это место странным образом на меня повлияло. Я бы сделала все, что угодно, лишь бы избавить Джунипер от трудностей, которые она пережила, но из своей жизни я не выбросила бы и дня. Я пересмотрела все ценности и стала совершенно другим человеком. Я, возможно, за всю свою жизнь не совершу столько героических поступков, сколько Трейси совершала всего за один день. Я никогда не буду обладать влиянием доктора Шакил.

Я усвоила урок и поняла главное: решения, которые мы принимаем в данную минуту, день за днем, определяют, кто мы есть на самом деле.

Главное — быть рядом.

Сэм однажды научил меня технике, перенятой им у школьного преподавателя театрального мастерства. «Взорвите момент», — говорил он. Это означало, что каждая секунда на сцене была наполнена мотивом, действием, напряжением и целью. Актеру необходимо целиком проникнуться этим и донести эмоции до аудитории. Я адаптировала этот совет для своих студентов, которых учила писать: я пыталась показать им, как увидеть смысл в жесте или взгляде и передать это словами.

В отделении интенсивной терапии нам приходилось «взрывать» каждый момент так, словно он был последним. Мне не хотелось слышать в «Waitin’ On a Sunny Day» лишь попсовую песенку. Мне не хотелось воспринимать Гарри Поттера, пережившего нападение самых темных сил зла благодаря защите своих родителей, как пустячную выдумку. Мне не хотелось забыть, как мой муж, положив голову на стекло инкубатора, засыпает, умоляя судьбу. Я никогда не забуду, как лежала на смотровом кресле и глядела на Тома, забрызганного моей кровью.

Том показал мне, кем является на самом деле. Я могла простить ему постоянно холодные батареи, одержимость обувью, абсурдное стремление все раскладывать по папкам и странную потребность декламировать «Рождественскую песнь» в середине августа. То, что я его выбрала и боролась за него, были самыми важными поступками в моей жизни.

Я хотела, чтобы он был рядом и делил со мной все моменты, связанные с ролью родителей.

Я хотела видеть, как он сидит на полу в детской с отверткой в руке и изучает инструкцию по сборке кроватки. Но кого я обманывала? в нашей семье только у меня руки росли, откуда нужно.

Я самостоятельно собрала кроватку за час. Том уехал на работу в Индиану. Джунипер росла так быстро, что Тому, отсутствующему по два-три дня в неделю, было тяжело быть в курсе всех событий.

Теперь главной целью Джунипер было научиться пить из бутылочки. Так долго пробыв на искусственной вентиляции легких, она отвергала все, что оказывалось у нее во рту. Трейси предупредила нас, что, возможно, Джунипер отправится домой с зондом для питания, как и многие другие преждевременно рожденные младенцы. Я и думать не могла о еще одной операции, еще одном отверстии в ее теле. Ее живот был испещрен шрамами.

С Джунипер стала работать Джули, врач-логопед. Она начала всего лишь с капли молока в пустышке. Я вернулась на работу, им нужен был редактор для одного проекта. Офис находился менее чем в полутора километрах от больницы, но Джунипер чувствовала мое отсутствие. Я сбегала с работы как минимум два раза в день, чтобы учиться кормить ее. Чтобы отправиться домой, Джунипер необходимо было выпивать всю положенную порцию молока из бутылочки, и делать это она должна была из наших с Томом рук, а не из рук медсестер.

Сначала она пила совсем по чуть-чуть. Огромное количество новорожденных щенков помогли мне подготовиться к этому. Ким показала мне, как класть указательный палец вдоль линии ее челюсти и использовать средний палец для поддержки подбородка. Она показала, как двигать бутылочку во рту Джуни, чтобы она не забывала ее сосать.

Я продемонстрировала это Тому, когда он вернулся из Индианы. Долгая дорога вымотала его, и в итоге он заснул, упав подбородком на грудь и уронив бутылочку на колени.

— Том, проснись, — сказала я.

— Что? — ответил он. — Да я кормил младенцев еще до того, как ты родилась.

Я нажала кнопку «запись» на видеокамере, когда у него стало получаться кормить Джунипер, и засмеялась, когда она срыгнула ему на рубашку.

«Возможно, вас заинтересует книга „Воспитание волевого ребенка“», — сообщила Трейси.

В итоге спустя несколько недель обучения и терапии Джунипер все же сделала несколько глотков из бутылочки. В молоко ей постепенно начали возвращать жиры. На тот момент она нормально жила без трубок в груди. Джунипер пробыла в отделении интенсивной терапии дольше, чем все остальные девяносто шесть младенцев. Однажды вечером Ким села рядом со мной и напомнила мне, что больница — это место, где младенцы находятся временно. Дети не должны расти здесь.

«Вы удивитесь, как она изменится, когда вы заберете ее домой», — сказала Ким.

Дом. Мои мысли вернулись в дом на Вудлон-Серкл, где выросли Нэт и Сэм, но где я никогда не чувствовала себя комфортно. Том говорил, что я почувствую себя иначе, когда там появится Джунипер. Однако как дом мной воспринималось отделение интенсивной терапии. Я училась быть мамой настоящего младенца, а Трейси, Кэрол, Ким и Анна-Мария мне в этом помогали.

Поздними вечерами, устав за целый день, я всегда могла передать Джунипер Ким, которая знала, как ее отвлечь. Если ее беспокоили газы или было некомфортно, Анна-Мария могла решить эту проблему за минуту. Мне никогда не приходилось ночь напролет слушать ее плач. Если меня беспокоила ее температура или цвет кожи, я просто нажимала на кнопку, и подмога тут же появлялась. Я стала реже задавать вопрос, когда мы сможем отправиться домой. Теперь, когда Том вернулся на работу, мы с ней старались получше узнать друг друга. Мне было бы одиноко дома наедине с новорожденным ребенком. В больнице я была окружена содружеством женщин, которые знали ответы практически на все мои вопросы. Поправьте здесь подгузник, чтобы она могла свести ножки. Похоже на рефлюкс. Приподнимите ее на подушке вот так.

Я представить себе не могла, как мы покинем это место, как я останусь без врачей, медсестер, мониторов. Кто позаботится об этом ребенке? Кто позаботиться обо мне?

«А вы поедете с нами?» — спросила я Ким.

Однажды вечером, когда уже стемнело, я держала Джунипер у себя на груди и пела ей, сидя в синем кресле. Она была закутана в одеяло, бодрствовала и казалась счастливой. До кормления был еще где-то час. Я говорила ей, как люблю ее, и описывала веселье, которое ждет нас в будущем. Джунипер начала обсасывать мою блузку. Я замерла. Она делала это не просто. Намек был ясен. Все вокруг твердили, что о кормлении грудью пока и речи быть не может. Однако моя дочь просто требовала этого, пытаясь отгрызть пуговицы с моей блузки.

Я бы отдала ей все на свете. Но моя грудь! В палате было темно, и Ким находилась где-то в коридоре. Джунипер не полагалось есть полноценное грудное молоко из-за содержания в нем зловещих длинноцепочечных триглицеридов. Но отказать ей было бы жестоко, и в любом случае много ли она съест? Я огляделась, словно собиралась нарушить закон, а затем расстегнула блузку. Она приложилась. Я услышала, как она глотает.

Странное ощущение.

«Ким! — закричала я. — Какого черта здесь происходит?!»

Ким заглянула в палату. Она широко улыбнулась, и казалось, что она вот-вот заплачет.


Часть 5 Небо | Джунипер | Том: начало нормальной жизни