home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Келли: позвольте ребенку заявить о себе

Днем и ночью я была подключена к молокоотсосу, огромной больничной модели, похожей на башню. Я включала его в розетку рядом с кроватью и ставила на полку маленькие пластиковые бутылочки с желтыми крышками, запасные трубки и странные пластиковые воронки, которые нужно было накладывать на грудь. Мое тело все еще не пришло в норму, поэтому процедура, которая обычно занимает пятнадцать минут, продолжалась несколько часов. В конце концов мне удавалось выжать из себя лишь несколько капель. Аппарат ворчал, как пожилая женщина. Женщина, которая, возможно, выкормила своей отвисшей грудью дюжину младенцев. В голове я слышала ее голос:

Ты ничтожество.

Ты ничтожество.

Ты ничтожество.

Было бы слишком громко назвать себя дойной коровой. Коровы дают молоко. У меня же не получалось. У меня не получилось зачать, не получилось доносить ребенка до срока, а теперь не получалось накормить мою едва сформировавшуюся дочь.

Если бы я была домашней скотиной, меня изгнали бы из стада.

Мне не нужно было напоминать о том, как это важно. Грудное молоко помогало бороться со всем: от кишечной палочки до холеры. Оно было полно антител. Консультанты по грудному вскармливанию убеждали меня в том, что, если со мной и дальше будут обращаться как с больной, моя грудь не будет вырабатывать это защитное снадобье.

Ты ничтожество.

Ты ничтожество.

Я не могла сцеживаться в больнице, хотя для этого предоставлялись все условия и существовала даже система поощрений. Сдай хоть сколько-то молока в молочное хранилище и получи купон от больничного кафетерия на такое количество пудингов и куриц-гриль, какое сможешь унести в руках.

Сцеживание в больнице означало необходимость провести несколько часов в крошечной комнате без окон, на одной из стен которой висел постер с морщинистым недоношенным младенцем, лицо которого было покрыто волосками. Находясь там, я еще острее ощущала тяжесть своих неудач.

Казалось, что каждый час мог быть последним для моего ребенка, поэтому каждый час в той комнате воспринимался мной как потеря.

Можно было сцеживаться у ее инкубатора, но это было бы абсурдно, так как в комнате присутствовали другие младенцы, их семьи, врачи, медсестры, специалисты, эксфузионисты, сиделки, социальные работники.

Следующий день я провела дома, прикованная к молокоотсосу, пытаясь договориться со своим телом. Мне было некомфортно; я словно была охвачена паникой, но объяснить то, что со мной происходило, я не могла. Когда Том проснулся, я попросила его позвонить в отделение интенсивной терапии, потому что боялась набирать номер сама. Он назвал код пациента, 5149, Джеки, которая в тот день снова была нашей медсестрой. Джеки радостно сказала, что с Джунипер все в порядке. Сегодня ей одели розовую шапочку и лежала она на розовом одеяльце. Однако странное чувство меня не покидало. Днем я попросила Тома позвонить еще раз. Все было хорошо. Возможно, но меня ее слова не убедили.

Вечером я собрала б'oльшую часть пустых молочных бутылочек, намереваясь взять их в отделение интенсивной терапии. У молодой медсестры по имени Уитни Херц смена начиналась в шесть часов. Позднее она сообщила нам, что проверила показания мониторов и карту ребенка. Все было в порядке. Она посмотрела на результаты сделанной днем флюорографии. Нормальные. А затем она взглянула на младенца.

Живот Джунипер выглядел слегка темноватым, но при таком освещении судить было сложно. Уитни взяла ленту и обернула ее вокруг живота ребенка. Обхват составил 18 см: с утра он увеличился на полтора сантиметра. Это был тревожный знак. В школе сестринского дела ей рассказывали об опасном заболевании под названием «некротический энтероколит», от которого умирают многие младенцы. Уитни еще никогда с ним не сталкивалась, но знала, что вздутый живот — один из первых его признаков. Она позвала врача, а тот, в свою очередь, назначил рентген.

Мы подъезжали к больнице, когда у меня зазвонил телефон. Чутье Уитни ее не подвело. Кишечник Джунипер разорвался. Врачи говорили о его перфорации. Это звучало так, словно все можно было исправить с помощью заплаты, как в случае с велосипедной шиной. Воздух и каловые массы накапливались внутри брюшной полости ребенка, способствуя размножению бактерий. Именно от этого я и надеялась ее защитить, выдавливая из себя это паршивое молоко. Исследования доказывали, что грудное молоко — лучшая защита от этого заболевания, но так как у меня его было слишком мало, ребенок питался в основном сухой смесью.

«Как скоро вы сможете подъехать?» — спросил врач. «Мы уже паркуемся — ответила я. — Будем на месте в пять».

Мы вбежали в главный вход больницы, поднялись в отделение интенсивной терапии и увидели сборище медиков у ее инкубатора. Крышка была снята. Малышка лежала внутри, живот был раздут. Ее организм не успел пострадать настолько, чтобы мониторы зафиксировали какие-то изменения. Чутье Уитни было единственной предпосылкой.

Мы никогда еще не видели ее так четко и близко, как тогда. Ее лицо было повернуто набок, и я видела, как голова малышки меняла форму при каждом движении ею. Она была чуть сплюснута по бокам. Ее волоски были темными и казались мокрыми. Мы оба на секунду прикоснулись кончиками пальцев к ее ручкам.

Кто-то подал нам бумагу, подтверждающую согласие на хирургическое вмешательство. Я подписала его, не читая. После этого нас попросили выйти.

Хирурги поместили внутрь ее живота дренажную трубку, похожую на соломинку для напитков, чтобы очистить ее брюшную полость.

Нам оставалось лишь ждать, когда станет ясно, выживет ли она, погубит ли ее инфекция или умрет ее кишечник.

По словам врачей, то, что она получала грудное молоко, — прекрасно. Возможно, это могло ей помочь.

Мы пытались найти нужные слова, чтобы выразить благодарность 28-летней медсестре, которая заметила то, чего мониторы распознать не смогли.

— Уитни, — сказал Том. — Уитни…

— Я знаю, — ответила она. — Не представляю, что могло бы случиться.

Мы хотели провести ночь рядом с Джунипер, поэтому, пока хирурги работали, мы помчались домой, чтобы выгулять собаку. Том задержался у книжной полки в своем кабинете и взял с нее первую книгу о «Гарри Поттере» в твердой обложке.

«Ты уверен, что она к этому готова? — спросила я его деликатно. — Может, выберешь что-то полегче?»

Я знала, что Том смотрит на мир через призму литературы, но я не понимала, почему он выбрал «Гарри Поттера». Она ни слова бы из него не поняла. Я знала, что его выбор частично был обусловлен рассказом, который он писал о себе, о том, какой он отец. Наступила полночь. Двигаясь по автомагистрали, мы видели вдалеке огни больницы. Как и всегда, наш взгляд был прикован к шестому этажу.

«Я просто не хочу, чтобы она была в одиночестве, — сказал Том. — Пусть знает, что она не одна».

Когда мы приехали, он поставил табурет рядом с инкубатором и открыл книгу.

«Глава первая, — начал он. — „Мальчик, который выжил“».

Выбор первой книги из серии, состоящей в общей сложности из четырех тысяч страниц, был проявлением надежды. Я знала, что он намеревался прочитать ей все семь книг, даже если бы это заняло у него семь лет. Я надеялась, что когда она сможет их по-настоящему понять, Том перечитает их снова. А еще я понимала, что это мог быть его единственный шанс.

Мы следили за цифрами на мониторе. Зеленым светился пульс. Белым — частота дыхательных движений. Синим — показатели насыщения крови кислородом. Эти цифры были чарующими. Я смотрела на них, не засыпая, в то время как этаж постепенно затихал.

Уитни принесла мне одеяло. На ночь я расположилась на стуле и наблюдала за тем, как Том читает, смахивает слезы и продолжает читать. Книга была о ребенке, который выжил после нападения воплощенного вселенского зла. Он выжил, потому что его мать стояла у его колыбели и защитила его ценой своей жизни. Том заснул, облокотившись на инкубатор и воспользовавшись книгой в качестве подушки.

Утром я проснулась и увидела, что он переместился на соседний от меня стул. Не считая его храпа, в отделении интенсивной терапии не было слышно ни единого звука. Остаток жизни ребенка вполне может исчисляться часами или минутами. Кризис мог произойти в любое время дня и ночи. Почему дежурных врачей должно быть меньше лишь из-за того, что на часах 05:00? Я с радостью заметила, что за окнами небо начинало светлеть, как будто поднимался занавес. Скоро придут еще врачи, хирурги — люди, у которых будут ответы на наши вопросы. Я представляла их в белых одеждах, на конях как кавалеристов.

Примерно в шесть часов УЗИ-специалист подкатил к инкубатору Джунипер свой портативный аппарат. Он поднял крышку и положил ее голову себе на ладонь. Другой рукой он прижал датчик ультразвука к большому пульсирующему родничку. У меня ком встал в горле, и я разбудила Тома.

УЗИ должно было показать, не произошло ли в ее мозгу кровотечения. Я была шокирована вчерашним происшествием с Джунипер и забыла, что это обследование было назначено на сегодня, на шестой день ее жизни. Если бы УЗИ выявило обширное кровоизлияние, это могло означать тяжелую и пожизненную инвалидность. В сочетании с перфорацией кишечника и всем остальным это привело бы к снятию ее с системы жизнеобеспечения. Сколько еще мог вытерпеть ребенок весом полкило?

Большинство младенцев в отделении интенсивной терапии не умирают самостоятельно. Здесь они умирают по решению других людей.

Недоношенных детей отключают от системы жизнеобеспечения по согласию родителей и врачей в том случае, когда их страдания становятся невыносимыми, а прогноз — неутешительным.

Обследование, о котором я напрочь забыла, играло значительную роль в определении того, сможет ли Джунипер продолжить бороться.

Я пыталась угадать что-то по изображению на мониторе. Я видела серую массу мозга и внутри ее два черных пятна. Во время беременности мне пришлось пройти множество УЗИ, и я знала, что черные пятна означают жидкость. Они напоминали пятна разлитой нефти.

Кровь? Я знала, что УЗИ-специалист нам ничего не скажет.

Я прошептала Тому: «Жидкость черная?» «Не знаю, дорогая, — сказал он. — Давай не будем делать поспешных выводов».

Я видела, как УЗИ-специалист сделал несколько снимков, а затем увез тележку с аппаратом.

В течение следующих нескольких часов Том сидел, уткнувшись в планшет. Он читал «Хаффингтон пост» и «Нью-Йорк таймс», пока внутри меня нарастала тревога. Как он мог с такой легкостью становиться заложником событий?

В течение трех дней торнадо крушили юг США, убивая десятки людей, но внутри меня не было места для чужого горя.

Разве Том не понимал, что наша жизнь разбивалась вдребезги? Я зашла в «Гугл» со своего планшета и вбила в поисковую строку «ультразвук мозга».

Я пыталась соотнести найденные фотографии с изображением, которое я видела на мониторе. Очевидно, у всех нас есть жидкость в мозгу. Она омывает и защищает его. Если бы в голове не было полостей, она была бы слишком тяжелой. Однако я понятия не имела, были ли черные пятна нормой.

Прошло еще несколько часов. Два или три, не знаю точно. Мы с Томом все еще сидели съежившись рядом с инкубатором, как вдруг по отделению медленно начал двигаться маленький батальон. Утренний обход.

Кавалерия.

В центре группы — доктор Фаузия Шакил, с лицом твердым, как гранит. Именно это я и ожидала увидеть. Благодаря длинному белому халату и блестящим темным волосам она выглядела так, словно могла защитить нашего ребенка от чего угодно: бактерий, вирусов, черной магии. Ее свита просматривала медицинские карты, держа спины прямо. Никто не хотел показаться неподготовленным.

Медсестра Диана зачитала из карты: «Джунипер Френч, шестой день жизни, вес 600 г, прибавка 40 г со вчерашнего дня». Она ощетинивалась под влиянием доктора Шакил. На всякий случай я поднялась со стула.

Было ясно: доктор Шакил знала, что написано в карте. Она ознакомилась с ней заранее. Поэтому она мне сразу понравилась.

Нарушение баланса газов крови… метаболический ацидоз… устранение кровянистой жидкости дренажем Пенроуза…

Доктор Шакил посмотрела на нас.

На компьютере отобразились данные, полученные этим утром из радиологического отделения.

Доктор Шакил подняла глаза; ее лицо смягчилось, и она улыбнулась.

«Ее голова в порядке», — сказала она.

Я сползла со стула.

В тот день мы обнаружили возле ее инкубатора «Книгу американских деревьев и кустарников». Мы так и не узнали, кто оставил ее там, но вычитали в ней, что можжевельник[16] очень живуч. Мы восприняли это как хороший знак.

Наша дочь все еще была в ужасном состоянии. Аппарат ИВЛ растянул альвеолярные мешочки ее легких, поэтому врачи перевели ее на более щадящий аппарат, из-за которого все ее тело вибрировало.

Медики называли его «хай-фай». Грудная клетка нашей дочери больше не поднималась и не опускалась. Не было никакого визуального свидетельства того, что она была живым человеком. Теперь все ее тело странно содрогалось.

Вентилятор был таким же большим и шумным, как стиральная машина, которую загрузили камнями. Мы ненавидели его за то, что он вытесняет нас из пространства рядом с ее инкубатором, за то, что из-за него она еще меньше похожа на человека. На обходе через пару дней врач объяснил нам, что большинство детей, родившихся так рано, страдают от хронических заболеваний легких на протяжении всей жизни.

«Она, возможно, марафон не пробежит», — сказал он. Эти слова звучали так, будто он произносил их уже много раз, и они больно укололи нас.

Я не была готова проиграть даже мгновение будущего Джунипер.

Разумеется, я понимала, что она могла умереть. И расстраивалась я не из-за того, что она не сможет пробежать марафон, а из-за осознания риска того, что она может никогда не начать ходить. Мы это не обсуждали, но, когда пришли хорошие результаты УЗИ, барьер удалось преодолеть. Хотела бы я понимать это тогда, потому что на тот момент я все еще боялась строить планы на будущее. Несмотря на то что она до сих пор оставалась лицом к лицу со смертью и инвалидностью, результаты обследований позволяли предположить, что с ее мозгом все в порядке. Был шанс, что она сможет смеяться, петь и называть меня мамой.

В день, когда она родилась, мы могли позволить ей умереть, и никто бы нас за это не осудил. Теперь нам было бы гораздо сложнее отключить ее от системы жизнеобеспечения. Наша ноша стала еще тяжелее.

Неонатологи часто говорят: «Подождем, пока ребенок заявит о себе». Это значит, что они стабилизируют ребенка при рождении и ждут, когда тот заявит о своих намерениях и желаниях, либо окрепнув, либо ослабев.

Джунипер уже не была плодом. Она стала человеком. Мы видели ее, прикасались к ней и любили ее.

С каждым днем она все увереннее занимала свое место в мире. Мы все еще ждали, когда она заявит о себе, но понимали, что повернуть назад уже невозможно.


Том: названное перестает быть эфемерным | Джунипер | Том: выражать любовь можно по-разному