home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Омск

Сеня, перечисляя наши достоинства, шутил: «У Геды одно достоинство — красивые волосы». За несколько лет после тифа мои волосы стали длинными, и я заплетала их в косу. Учительница в школе говорила: «Носи косу спереди, а то срежут». Красивые волосы были у всех Зиманенко, но самые красивые — у тети Веры.

Первое, что сделала тетя Вера в Симферополе перед поездом, — отвела меня в парикмахерскую, где срезали мою косу и оболванили меня под машинку

Мы едем в Москву. Я не отхожу от окна — удивительные впечатления. В купе — тетя Вера, я и какой-то певец, осыпающий ее комплиментами. Тетка все крутится перед ним. Ну и решила мной похвастаться, сказала: «У нее голос хороший, может спеть „Санта Лючию“». Увы, тетя потерпела фиаско. С мамой вечерами мы, дети, пели мелодичные украинские песни — но то с мамой. Папа научил меня неаполитанской песенке «Санта Лючия». Я запела. Мужчина послушал и говорит: «Так себе голос — средний». Вот так с первого дня тетка во мне разочаровалась.

В Москве тетя повезла меня на служебную квартиру Анисима Антоновича на Солянке, дом номер 1. Первый раз в жизни я вошла в лифт — от неожиданного подъема у меня закружилась голова, меня затошнило. В квартире нас встретила Лида. Она была на два с половиной года старше меня — крупная, упитанная блондинка с голубыми глазами и волосами, завитыми в локоны. Она — дочка Анисима Антоновича, а я племянница — и эту разницу я прекрасно поняла сразу. Единственный, кто меня порадовал, — дядина собака Керзон.

Все следующие дни у меня болела голова — и я скучная сидела в углу квартиры. «Что с тобой?» — спросила тетя Вера. «Все в порядке, голова немного болит».

Как-то вечером в гости к тете Вере пришел папа. Меня положили спать, а тетя и Анисим Антонович стали поить папу чаем. Весь вечер папа жаловался: «Работы нет, денег нет, жить не на что». Я делала вид, что сплю, а сама сгорала от стыда: как же так — как папа может так жаловаться?!

Через несколько дней тетя повезла меня в железнодорожную больницу. Что она говорила врачу, я не знаю, но меня осмотрели и оставили в больнице. Там из меня безуспешно гнали глистов, кормили зеленой кашей и поили отваром из семени. В палате нас было четверо — три женщины и я. Из окна палаты был виден сад, где стояли скульптуры. Одной даме я не понравилась — она решила, что у меня «плохой глаз». Конечно, я была страшновата: худая, черная, остриженная под машинку, буковатая. Когда меня не «лечили», я уходила в больничный сад и слонялась там весь день между скульптурами, чтобы не слышать гадости от соседки по палате. От такого «лечения» и тоски я совсем запаршивела. В коридоре больницы была ванная — но настолько грязная, что я не решалась в нее залезать. В конечном итоге у меня завелись вши. Я боялась говорить об этом врачам и боролась с ними сама. А потом медсестра узнала — и меня обрили наголо. Тетка не приходила и как бы забыла обо мне. Не пришел меня навестить и папа. Это был тяжелый месяц.

Наконец Анисим Антонович получил назначение в Омск. Тетя забрала меня из больницы — обритую, исхудавшую — и вот мы опять в поезде, в служебном вагоне в конце состава. Я никогда не видела такого роскошного вагона: купе для меня с Лидой, кабинет дяди, спальня для дяди и тети, купе проводника и кухня. Пес Керзон спит с дядей. В торце вагона — салон с окном во всю стену, кабинетным роялем и обеденным столом.

В Омске для нас была готова квартира на втором этаже каменного дома. Столовая с балконом, кабинетным роялем, обеденным столом и буфетом. Детская для нас с Лидой — с двумя простыми застеленными кроватями, двумя письменными столиками и маленьким гардеробом. Кабинет-спальня для тети с дядей с громадной кроватью, большим гардеробом и письменным столом. Просторная кухня с дровяной плитой и черным ходом во двор, где стоял сарай с погребом, набитым льдом. В столовой висел портрет Троцкого с надписью: «Кормчий революции».

После маленького домика в Симферополе квартира в Омске показалась мне дворцом, и я почувствовала себя ужасно растерянной.

Сколько я помню тетины квартиры, все там было рационально, просторно и чисто. Семья жила на «партмаксимуме» — на большее Анисим Антонович претендовать не разрешал. Хозяйство вела тетя, если не считать полотера, приходившего раз в месяц, и прачки, забиравшей белье. Тетя была талантливой хозяйкой, так что мы жили в полном достатке. Она вкусно готовила, сама шила мне и Лиде одежду. В дни ярмарки тетя привозила на извозчике замороженное мясо, рыбу, молоко и соленья, все сгружалось в ледник — и так до следующей ярмарки. За хлебом бегали мы с Лидой. Из лакомств мы покупали в частной булочной еще теплые, рассыпчатые, удивительно вкусные сушки. Ни о каких деликатесах — масло, сыр, конфеты — мы не знали.

Омск после Симферополя показался мне неприветливым — без зелени, постоянно дуют ветра. Мы приехали осенью, в холода. В школу меня приняли без особой охоты — остриженная, угловатая, дергаюсь (у меня началось подергивание век). Лиду взяли в тот же класс, но мы сели за разные парты. Мы с ней оказались совсем разные — и внешне, и по сути: Лида — красивая, дородная, ухоженная, капризная, дочь большого начальника, а у меня головные боли, я тоскую о маме, братьях, маленькой сестричке и зеленом Симферополе.

Тетке не нравилось, что я все время хандрю, и она повела меня к врачу. Врач сказал, что необходимо усиленное питание. С этого момента я должна была на переменке прибегать из школы домой пить какао. Какао было противное, и я выливала его с балкона на улицу.

Началась зима — ужасные ветры и морозы. То щеку отморожу, то нос, то ухо болит. Тетка не выдержала, что я ною, треснула меня по уху — тут же боль прекратилась, только ухо стало плохо слышать. Раньше, если со мной что-то случалось, я бежала к маме или папе. А теперь молчала. Один раз в ванной вывихнула плечо и сама себе вправила — рассказать нельзя.

Ветра были такие, что я не могла идти. Бывало, что из-за своего легкого веса я не могла перейти по мосту Иртыш — меня буквально сдувало. Перебираться приходилось унизительно — на четвереньках. Но я все терпела — не плакала, не распускалась. А Лида, хотя была старше меня, могла часто плакать — нормальная девочка. Я много болела, и дядя меня жалел — а ей это было обидно. Зато ее одевали лучше. Тетка к ней строже была, как к старшей. Если тетя посылает меня за сушками в булочную — я довольна: мы сушки любим, можно по дороге поесть. Мелочь — а мне отрадно. А Лиде обидно: она тоже сушки любит — а ее не посылают. Ходили в один пионерский отряд. Тетка все выясняла, с кем Лида дружит, общается ли с мальчиками, придиралась к ней… Ко мне тетка не обращалась: какие мальчики? — она и представить себе такого про меня не могла.

Но и я, хотя вела себя тихо, тетку сильно раздражала. Голос не тот — первое разочарование. Потом — в школу не хотят брать из-за тика. Больная. Тройки. Не было во мне ничего, что могло бы порадовать тетю, чем она могла бы похвастаться перед своими знакомыми. И вот начались поучения, выговоры — и все из-за неоправдавшихся надежд.

По-своему тетка о нас заботилась: обшивала, лечила. Но жить с ней было сложно. Не то чтобы она была злая — она была нудная. Как возьмется нам с Лидой нотации читать — и все ругает, ругает… Иногда дневник посмотрит — и начнет нас распекать. Если даже хорошая отметка, находила причины, почему все не так: «Не слушаете меня, не цените моих усилий, а я трачу на вас жизнь и молодость». Я была девочка послушная — всегда молча выслушивала. А Лида с ней спорила.

Своих детей у них не было — то ли не хотели, то ли не могли…

Помню, во вторую зиму тетя купила мне коньки и отправила кататься. На катке весело, музыка, неумейки вроде меня катаются, держась за перила. Других детей учат родные или друзья. А я одна. Надела коньки, кое-как доковыляла до льда. Удивительно, что не сразу шлепнулась, — с полчаса, мешая всем, ползала по льду. Наконец упала и расквасила нос. Мне помогли встать и привели в раздевалку. Там мне посоветовали в следующий раз приходить с кем-нибудь из взрослых. Следующего раза не было.

В Омске тетя отдала меня учиться музыке. Два месяца я занималась с учителем на пианино, которое стояло в большой комнате. А потом тетя повела меня на экзамены в музыкальную школу. Экзамены я провалила, и на этом уроки сразу прекратились.

Я любила петь, хотя и было признано, что голоса у меня нет. Большую радость мне приносили уроки пения в школе. Но тетя в пылу нравоучений иронизировала над этими увлечениями посредственности.

Дядю я узнавала очень постепенно. Он уходил на работу, когда мы еще спали, и возвращался глубокой ночью. Мы, дети, видели его только по воскресеньям.

Анисим Антонович был начальником Сибирской железной дороги. Мальчишкой он ушел из деревни на паровоз. Сначала уголь подавал, а затем стал машинистом, изучил двигатель паровоза. В гражданскую войну дядя сам организовал полк и стал в нем комиссаром. После гражданской войны партия отправила его в Среднюю Азию — налаживать работу железной дороги. А когда движение открылось, его перевели в Омск. Он говорил тетке: «Все хозяйство запущено, всюду грязь, паутина, старые специалисты боятся наушников и держатся в стороне, во всех дверях дырочки — подсматривать и подслушивать».

Анисим Антонович терпеть не мог грязь. Он учил на собственном примере — ежедневно проверял состояние техники и железнодорожных путей. Приходил в депо в белых перчатках и лично осматривал паровоз перед выездом. Если перчатки становились грязными, он совал их в нос механикам: «Сажа — безобразие! Приведите в порядок — чтобы было чисто, чтобы все блестело». То, что паровоз работает на угле, он не считал оправданием. Он говорил: «И люди должны быть, как машины, — подтянутые, аккуратные, без пыли».

Два раза в год дядя ездил в Москву на партийный съезд. Он был участников всех съездов — дома лежали большие красные альбомы. Позже, когда его арестовали, все альбомы забрали.

Из Москвы он привозил немного лакомств — орешки, московскую копченую колбасу. Ломтик такой колбасы можно было взять в рот и жевать целый час.

Один раз мы — тетя, Лида и я — поехали в Москву вместе с дядей. Он брал нас с собой в гости к партийным начальникам, жившим в Москве, — их фамилии я не помню. Тетю интересовал их образ жизни, она все восторгалась их квартирами и обстановкой. Мне же и их обстановка, и обращение показались скромными и естественными. Дядя в разговорах с тетей часто упоминал Кирова, дружбой с которым очень дорожил. Но я Кирова никогда не видела.

После поездки в Москву мы все были возбуждены и долго жили этими воспоминаниями.

В 24-м году у меня началось затемнение легких — начало туберкулеза, как у мамы. И тетя решила отвезти меня на кумыс. Приехали мы на поезде в Боровое. Тетка взяла подводу, а возница спрашивает: «Куда везти?» — «На кумыс». — «К татарам или киргизам?» — «К татарам — они опрятнее». Привез: на пустыре дом стоит, загон выгорожен, кони ржут. Справа от дороги степь, слева бор, а на горизонте горы — синие, зеленоватые, что-то блестит, как серебро. Возница говорит: «Там горные озера».

Дядя приезжал к нам на выходные. Только там, в Боровом, я почувствовала, что он меня любит — сама не знаю за что. Утром дядя просыпался часов в 6–7, а я уже не спала. Он шептал мне: «Идем за грибами». Вставали тихо, чтобы не разбудить тетю с Лидой, брали нашего пса, Керзона, и шли бродить по лесу. Керзон носился вокруг нас. Это были замечательные минуты. Наберем кошелку сыроежек, а потом белые найдем. «Не то взяли. Высыпай — будем белые класть». Когда казалось, что я устала, дядя говорил: «Полезай на руки». Я большая уже девочка, 12 лет, — а он меня на руки берет! Теплый человек. Возвращались домой, а тетя Вера и Лида сонные, только проснулись — поспать любили. Грибы тетя Вера на костре готовила — мастерица была.

Один раз поехали далеко в лес — наняли телегу, переговорили с возницей. Долго ехали по лесу, и вдруг открылась поляна — вся розовая. Смотрим — а это земляника!

Партийная работа засушивает. Редко кто таким, как дядя, оставался. А тетка как увидела, что дядя ко мне привязался, стала ревновать и еще больше меня шпынять.


Приезжает тетя Вера | Мой век | Ленинград