home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 9

Возвращение

Когда вчера преподобный Иоанн самоуверенно, как показалось Анне, заявил, что сможет попасть на остров Валера с воздуха, Анна посмотрела на него так обиженно, как будто уличила в обмане.

— Что вы хотите этим сказать? — она вопрошающе подняла на преподобного взгляд. В нем читалось не просто сомнение, а негодование человека, над которым смеются.

— Вы летали когда-нибудь? — произнес преподобный, довольный произведенным на Анну впечатлением. — Нет? Значит, у меня есть шанс подарить вам крылья!

Но даже тогда, когда за ними прибыл ставший на рейде против монастыря парусник «Петергоф», куда монахи на лодке доставили преподобного и Анну, она продолжала считать обещание князя если не шуткой, то, по крайней мере, аллегорией. Однако вскоре слова иеромонаха стали приобретать черты правдоподобия, и Анна заволновалась. Летать? Она будет летать? Это уж слишком!

— Прошу любить и жаловать, Иван Сергеевич Козырев, — представил ей Иоанн молодого энергичного офицера, первым встретившего их на борту парусника. — Он возглавляет экспедицию Русского географического общества. Иван Сергеевич — превосходный картограф, и сейчас занят составлением детального описания берега и островов Эгейского моря. И я уверен, ваша таинственная безымянная скала весьма заинтересует его.

— Да-да, — подтвердил Козырев, лихо подхватывая поднимавшуюся по трапу Анну и целуя ей руку. — Это любопытно, очень даже любопытно! Анастасия Петровна, прошу…

Жизнерадостный Козырев тут же подвел ее к закрытому брезентом сооружению, установленному на кормовой палубе судна, и велел снять маскирующее покрытие.

— Вы изобрели ковер-самолет в форме корзины для фруктов? — не удержалась от ироничного замечания Анна.

— Не я — французы! Хотя нельзя сказать, что их находка уникальна, — улыбнулся Козырев. — Идея эта давно носится в воздухе, а теперь она приобрела вполне реальные очертания. Эта, как вы изволили выразиться, корзина для фруктов — гондола, поднимаемая вверх силой нагретого воздуха. Воздух подкачивается в шар, соединенный специальной сеткой с гондолой. Так что достаточно только отпустить трос, соединяющий вас с теми, кто остается на земле, и вот — вы уже летите.

— Но где гарантия, что ветер позволит вам отправиться в нужном направлении? — засомневалась Анна.

— Воздушный шар — тот же парус, — не без снисходительности улыбнулся Козырев. — Его движением можно управлять, но без привычных в морском деле канатов, а с помощью грузов, этих своеобразных рулей высоты, манипуляции с которыми позволяют создавать перевес, корректирующий курс и скорость движения шара.

— И вы хотите убедить меня в том, что весь ваш отряд погрузится в такие шары и атакует остров, который мы ищем? — поразилась Анна.

— У вас богатое воображение, баронесса, — преподобный не без иронии переглянулся с офицером-географом. — В распоряжении экспедиции лишь один шар. И не исключено, что, отправляясь на нем, мы рискуем потерять его и лишить Ивана Сергеевича одного из главных инструментов для этой очень важной работы. Насколько я понимаю, вид сверху дает исключительные возможности для картографии — с птичьего полета видно многое и более отчетливо, чем даже если вы находитесь рядом, в непосредственной близости от объекта своего изучения. Но он любезно согласился нам помочь — дело, которым мы должны заняться, исключительной важности. И поэтому сегодня мы отправляемся в указанном вами направлении. А завтра утром — летим.

— Мы? — побледнела Анна.

— Вы, я и Иван Сергеевич, — подтвердил князь Дмитрий, с любопытством смотря на нее. — Что с вами, баронесса? Вы все это время так решительно шли вперед и вдруг испугались?

— А вам не страшно подниматься туда, где властвует Он? — тихо и не без трепета спросила Анна.

— Приближаться к Господу и покушаться на его обитель — это разные вещи, — величественным тоном ответил ей Иоанн, и Анна смутилась, будто сказала что-то крамольное.

Потом любезный и неунывающий Козырев проводил Анну в отведенную для нее каюту, восторженно рассказывая по дороге о непередаваемых ощущениях, каковые дает полет на воздушном шаре, и, бросив взгляд на брегет, изящным движением выхваченный им из левого кармана пиджака (Анна уже поняла, что Козырев — большой сибарит и любитель всего необыкновенного), уведомил, что спустится за нею к ужину, чтобы сопроводить в кают-компанию.

Оставшись одна, Анна вдруг разрыдалась. Конечно, ее взволновало предстоящее испытание — Анна уже уверовала в то, что дошла до конца своих страданий и волнений. И она совершенно иначе представляла себе последствия приезда преподобного Иоанна: Анна была готова проследовать с посланцем Русской духовной миссии в Константинополь, чтобы отправиться, наконец, домой. Но князь даже не рассматривал, по-видимому, такую альтернативу: он не просил, он распоряжался ею, полагая, что Анна должна быть также устремлена на поиски пропавшей Звезды, как и он. А она — всего лишь слабая женщина! И она устала! И от собственного благородства в том числе.

Говоря сама с собой, Анна ужасно негодовала. Но вместе с тем ощущала потребность подчинения приказам преподобного Иоанна. И не могла не признать, что новый облик князя Новикова произвел на нее неизгладимое впечатление.

Анна очень быстро справилась с угрызениями совести, возникшими при первой встрече с преподобным Иоанном, но не потому, что считала себя непричастной к тому резкому повороту, что сделала судьба с жизнью когда-то знакомого ей поручика. Нет, Анна поняла, что перерождение князя вызвано не отчаянием отвергнутого влюбленного, а открытием чего-то сокровенного, что прежде таилось в его душе, и было, наконец, освобождено от долгого сна неведения.

Она смотрела на князя и не узнавала его. Куда исчез тот обходительный и доверчивый молодой человек, умевший умно рассуждать о разных серьезных вещах и так неумело пытавшийся заявить ей о своих чувствах? А, быть может, князь никогда и не был таким, а только казался ей тогда? И она, увлеченная борьбой за душу Владимира, не увидела, не разглядела в милом Мите главного? Той цельности и упорства, которые он проявлял, сопротивляясь попыткам Владимира втянуть сослуживца в свои обычные сельские увеселения. Той мудрости, которая поразила ее опекуна, посчитавшего молодого человека достойным долгих бесед на равных. Той проницательности, с которой он угадал незримую, как полагала Анна, нить, что связывала ее и Корфа-младшего еще неясным, неоформившимся чувством. И, наконец, того благородства, что князь проявил в разговоре с Владимиром, убеждая его очнуться от застилавшей ему глаза обиды и ревности и понять, что все его страдания — от любви, в которой он боится признаться даже себе самому.

Когда, после ужина и обсуждения предстоящего Анне возвращения на остров, преподобный Иоанн ушел, благословив ее и попрощавшись до утра, она так и не смогла заснуть. Анну тревожило и ожидавшее ее новое приключение, несомненно, сопряженное с большей, чем прежде опасностью, ибо заранее было ясно, что Крестоносец, получив Вифлеемскую звезду, так просто с нею не расстанется. Но более всего ее смущало присутствие князя, приезд которого был для нее равносилен явлению.

Нынешний, он представлял собою средоточие всех лучших качеств, которые она так любила и в старом бароне Корфе, представлявшемся ей образцом настоящего мужчины. Наверное, все это было в князе Дмитрии и раньше, и это она не замечала его совершенства, предполагая стоявшие за ним скуку и преждевременный душевный покой. Возможно, по молодости ей был значительно интереснее и привлекательнее мятежный дух Владимира Корфа, и ее склонный к романтическому характер заставлял тянуться к тому, кто был полон бурь и всегда оставался непредсказуем в своих поступках.

В князе Дмитрии, наоборот, была предопределенность, пугавшая Анну своей известностью. Она искренне считала, что хорошо представляет свое будущее, если ответит князю — да. И поэтому не могла предпочесть размеренность и внятность ожидавшей ее с ним жизни той туманной и опасной перспективе, что стояла за ее привязанностью к Владимиру. И, кроме того, Анна понимала, что, искушенный в искусстве князь, тем не менее, станет яростным противником ее сценической карьеры, которая в то время так влекла и манила ее. Нет-нет, брак с князем Дмитрием тогда казался Анне скоропалительным и бесповоротным финалом ее мечты о театре и возвышенной романтической любви. И она не хотела видеть себя птицей, чей полет еще в самом начале был прерван неожиданным выстрелом случайного стрелка.

Но вот ее судьба состоялась, иллюзии рассеялись, и Анна словно спохватилась. А князь Дмитрий, возмужавший и еще более мудрый, чем прежде, явившийся ей в ореоле знания чего-то высшего, что познать было ей до сих пор не дано, буквально перевернул представления Анны о самой себе и своей жизни. Она как будто остановилась на бегу и увидела себя со стороны, и сомнение овладело ею.

Быть может, все эти годы она просто бежала от неизбежного? И сейчас всем, что с нею случилось, расплачивается за отказ своевременно принять эту данность? Этот дар, которому она предпочла борьбу за все то, чем уже давно могла наслаждаться — любовью и взаимопониманием, благополучием в семье? Или это просто ошибка молодости, которой свойственно пренебрегать очевидным и стремиться к невозможному? А потом, спустя время и расстояния, осознать, что бежать-то было некуда, незачем и не от кого…

Предоставленная в каюте географического парусника сама себе и на сей раз уверенная в том, что она свободна от чужого и недоброжелательного соглядатайства, Анна долго не могла успокоиться.

Почему, когда человеку дается все, он отчаянно сопротивляется получению этого дара? Почему вместо того, чтобы благодарно принять его и насладиться им, убегает, чтобы потом в неизбежных и тяжелых муках и страданиях по крупицам собирать в единое целое то, что он уже держал в своих руках? Но самоуверенно счел расположение Господа милостыней и, отвергнув его, превратился в золотоискателя, денно и нощно, год за годом взрыхляющего землю вокруг себя ради мизерной части того, что мог иметь, не отринь он прежде божественного приношения…

— Гордыня, — вдруг услышала Анна голос преподобного Иоанна, — это гордыня снедает человечество. Тщеславие маленького существа, которое стесняется своей слабости и прячет ее под одеждами несвойственных ему деяний.

— Но я бы хотела сама… — попыталась возразить Анна, оглядываясь в поисках места, откуда раздается этот глубокий и волнующий душу голос.

— «Я сам», — говорит ребенок, желая самоутвердиться, но бежит к матери, едва завидев опасность, ибо, еще не зная ничего, ощущает свыше данное ей превосходство предчувствовать и оберегать.

— Но мать не может всегда защищать свое дитя!

— Все — мы дети Божии. Ты сомневаешься в Нем?

— Я… я не сомневаюсь, я просто пытаюсь понять, почему…

— Почему ты испытываешь разочарование от жизни, которую прожила?

— Вы читаете мои мысли? Или следите за мной?

— Нет, просто я очень хорошо знаю тебя, Аня. Знаю даже лучше, чем ты разбираешься в самой себе. Однажды, я хотел спасти тебя, потому что предвидел бури и грозы, что вскоре разразятся над твоею головой, но ты отвергла руку помощи и бросилась в омут злоключений, которым все еще несть числа. И которые еще ожидают тебя.

— Мне никогда не искупить этот грех?

— Исправить ошибку, сделанную в тетради, легко. Жизнь трудно переписать набело.

— Но вы же смогли начать все сначала!

— Это тоже одно из твоих заблуждений. Это в вашем представлении мой отказ от светской суеты кажется переменой жизни. На самом деле я всего лишь вернулся туда, откуда вышли мы все. Я позволил Небесной благодати занять в моем сердце и в душе то место, которое от рождения ей было отведено, только я прежде не понимал этого. Но сейчас я обрел равновесие и гармонию, поколебать которые не дано никому и ничему…

Анна хотела сказать что-то в ответ, но вдруг каким-то сторонним взглядом увидела себя и каюту и поняла, что вода в стакане, стоящем в специальном углублении на поверхности столика рядом с кроватью, не колеблется так быстро, как раньше. Мы остановились? — подумала Анна и проснулась.

Первые мгновения она еще всматривалась в подсвеченный падавшим в иллюминатор солнцем полумрак каюты в надежде увидеть своего велеречивого оппонента, но потом стряхнула с себя забытье сна и успокоилась. Это все ей приснилось! Просто она так устала, так изволновалась в ожидании новых, уже утомивших ее приключений, что приняла сон за явь, а собственные фантазии за голос, который вчера сильно растревожил, разбередил ее душу… Анна, наконец, ощутила, что пелена, до того удерживавшая ее глаза во власти сна, слезой сползла по щеке, и сразу стало легче смотреть. И теперь она снова отчетливо видела мир вокруг себя. Она вернулась.

От завтрака, хотя и легкого, она, по примеру преподобного Иоанна, отказалась. Хотя не знала, что больше сыграло роль в этом решении, — выработавшаяся за неделю, проведенную в соответствии с монастырскими устоями, привычка или шутливое замечание улыбчивого Козырева о том, что с лишними граммами надо быть осторожнее — груз, который угрожает шару перевесом, утяжеляющим его подъем и движение, обычно бросают за борт.

А потом она увидела шар. Он высился над палубой и как будто все время норовил улететь, удерживаемый от побега толстыми канатами, намотанными на специальные крепления в борту и палубе судна.

— Прошу, — вежливо сказал Козырев, первым поднимаясь по приставленной к корзине шара деревянной лестнице в форме крылечка и подавая Анне руку. И она, все еще испуганно оглядываясь на Иоанна, ожидавшего своей очереди подняться в гондолу, вдруг выдохнула воздух всей грудью и сделала по ступенькам лестницы первый шаг.

Спокойствие пришло к ней потом, когда шар, отпущенный на свободу, набрал высоту и медленно поплыл по воздуху. Наверху было довольно свежо, и Анна сразу оценила заботу Козырева, выдавшего ей перед полетом меховой жакет, в котором она почти утонула. Сам Козырев был в теплой не по лету куртке, напоминавшей северную парку, и лишь преподобный был одет так же, как и при их первой встрече, словно совсем не чувствовал холода.

Когда Анна впервые рискнула сдвинуться со своего места в гондоле и взглянуть вниз, у нее закружилась голова. Это оказалось похуже морской болезни — под ногами не было ни земли, ни моря. Точнее, они были, но не связанные с нею, не ощущаемые ей. Море изумрудной гладью величественно лежало где-то там, внизу — прозрачное до такой степени, что были видны подплывавшие к мелководью дельфины и скальные рифы, подводными стенами тянувшиеся от берега.

— По-моему, это здесь, — казалось, одними губами сказал Козырев, указывая рукой куда-то слева от себя. Но потом, вглядевшись в удивленное лицо Анны, еще раз прокричал ту же фразу, и тогда она не увидела то, что он говорит, а действительно услышала его. — Здесь, это должно быть здесь! Не пугайтесь, это давление, воздух давит на барабанные перепонки, и, кажется, будто вы оглохли… Посмотрите вниз! Вот та гряда, что поднимается в оконечности конусом.

— Наверное, когда-то это был вулкан! — громко сказал князь, жестом призывая Анну взглянуть на скалу, которая словно вырастала из горбатого позвоночника гигантского морского чудища, дракона, расположившегося на отдых на глубине, вдали от берегов и торговых путей.

— Я не могу! — закричала Анна. — У меня кружится голова! Я ничего не вижу! Я ослепла!

— Это не слепота, это страх, — властно произнес Иоанн, делая движение к ней навстречу.

Гондола, чутко отзывавшаяся на колебания равновесия, немедленно покачнулась, и Анна невольно ухватилась за ее край, перегнувшись через борт.

— Это он! Он! — радостно воскликнула она, разглядев там, внизу, знакомую площадку и видимый лишь с высоты каньон с дворцами-усыпальницами.

Ее спутники понимающе переглянулись и будто забыли про нее.

— Имейте в виду, Дмитрий Алексеевич, что долго я не смогу удерживать шар. Над вершиной скалы, скорее всего, нас ожидает сильный боковой, ветер, и гондолу почти наверняка начнет быстро относить в сторону, — говорил Козырев, отвязывая один из мешочков с песком, прикрепленных вблизи Анны, и перенося его на другой край корзины, которая сразу медленно пошла по дуге, заходя над островом.

— Я вас понял, Иван Сергеевич, — кивнул ему князь Дмитрий. — Я высажусь первым, а потом вы кинете мне канат. Я постараюсь удержать шар ровно столько, сколько понадобится Анастасии Петровне, чтобы спуститься по лестнице.

— Это все лишь осложнит! — покачал головой Козырев, повторяя процедуру с переносом груза с одного борта гондолы на другой, в то время как Анна с ужасом смотрела за тем, как корзина накреняется. — Сомневаюсь, что без должной сноровки и опыта Анастасии Петровне удастся легко сделать это при том течении воздушного потока, что может быть на вершине. Думаю, лучше всего для баронессы — прыгнуть. Вы будете страховать ее внизу.

— Но тогда мне придется отпустить канат! — возразил князь, перебираясь вдоль борта поближе к нему.

— Да, но одновременно с ее выходом из гондолы, — как ни в чем не бывало продолжал предлагать Козырев. — Я дам отсчет, и по моей команде баронесса должна будет прыгнуть, а вы — бросить канат. Только прежде постарайтесь притянуть нас к себе и к земле как можно ближе…

— Я не стану этого делать! — воскликнула Анна, в необъяснимой оторопи слушая весь этот разговор, и мужчины разом впервые за время обсуждения оглянулись на нее. — Я никуда не буду прыгать! Я не могу!

Эти двое рассуждали так, как будто ее самой не было с ними на воздушном шаре. Или она присутствовала, но чисто номинально, и ее мнение мало что значило. Анна изо всех сил вцепилась одной рукою в прутья, из которых была свита корзина, другой крепко ухватилась за ближнюю к себе веревку, что соединяли шар и пассажирскую гондолу. Дрожь убегала в колени, которые отказывались поддерживать ноги, онемевшие и грузом тянувшие Анну вниз.

— Аня! Немедленно возьмите себя в руки! — преподобный укоряющее посмотрел на нее.

— Анастасия Петровна! — умоляюще крикнул Козырев. — У нас очень мало времени, я должен сейчас приземлить гондолу, иначе нас подхватит встречный поток и унесет далеко. У нас есть только одна попытка! Приготовьтесь!

Анна хотела что-то возразить, но не успела — Козырев наклонился и открыл засов какой-то крышки в днище гондолы. Шар вздрогнул и начал резко снижаться…

— Это все? — едва слышно прошептала Анна, глядя, как воздушный шар удаляется по небу от острова.

— А вы боялись, — улыбнулся Иоанн, отпуская ее.

Анна бессильно опустилась на сверкающий под солнцем базальт и спросила:

— Вы не заметили; в бухте на той стороне не было корабля?

— Кажется, нам повезло, — кивнул ее спутник. — Мы видели корабль, шедший курсом на остров, когда летели сюда. Но он не похож на тот, что вы описывали. Это парусник того же класса, что и наш. Возможно, «Армагеддон» где-то прячется.

— Думаете, это де Морни спешит на встречу с Крестоносцем? — вздохнула Анна, поднимая глаза. Вот так, снизу вверх, Иоанн казался ей еще величественнее — словно эпический герой из преданий старины глубокой.

— Не знаю, — пожал плечами преподобный, подавая ей руку. — Но, как бы то ни было, у нас есть небольшая фора по времени. Так что, Анастасия Петровна, нам стоит поторопиться. Ведите меня, теперь вы — главная.

Его спокойный тон и уверенность в голосе приободрили Анну, она подала своему спутнику руку и поднялась. Оглядевшись, она узнала и место, и тропинку, по которой уже проходила, и, кивнув, указала на кустарник впереди — там вход.

Судя по всему, Крестоносца еще не было на острове. Факелы в тоннеле не горели — сначала Иоанн пытался с помощью имевшихся у него спичек разжечь огонь в металлической форме, но горючее в ней, по-видимому, полностью прогорело. Тогда им пришлось вернуться к можжевеловому кусту — преподобный наломал колючек и, обмотав сломанные ветви тканью, которую Анна оторвала от нижней юбки, поджег их. Огонь вспыхнул, но не надолго, и путешественники побежали по проходу, чтобы успеть преодолеть тоннель до того, как этот импровизированный факел погаснет.

— Кстати, вы так и не объяснили мне, как мы будем выбираться отсюда, — словно между прочим поинтересовалась Анна, когда они уже поднялись по лестнице, ведущей в винный погреб.

— Хотел сделать вам сюрприз, — пошутил Иоанн, но, заметив в неверном пламени факелов, как напряглась спина его спутницы, смягчился, достал из кармана и показал Анне вогнутую металлическую линзу, хорошо отполированная поверхность которой чем-то напомнила ту, что она видела в зеркалах на «Армагеддоне» и в замке Крестоносца. — Честно говоря, я предполагал воспользоваться вот этим предметом. Мы договорились с Иваном Сергеевичем, что его корабль станет курсировать вблизи острова, а когда наша миссия будет закончена, надеюсь — благополучно, мы поднимемся на ту же площадку на вершине скалы, и я с помощью этой линзы отправлю ему световой сигнал.

— Обратно мы тоже отправимся на воздушном шаре? — вздрогнула Анна.

— Этот вид транспорта показался вам небезопасным? — ответил Иоанн вопросом на ее вопрос, и Анна смутилась. Ведь она только и делала, что создавала проблемы: кричала от страха, подвергала сомнению решения Иоанна, а должна была мужественно идти вместе с ним, чтобы помочь в нелегком, но благородном деле.

— Простите, преподобный, в последнее время мне часто приходилось полагаться в решении своих проблем лишь на себя и свои силы, и поэтому мне непросто свыкнуться с мыслью о том, что есть тот, кто идет впереди меня, — призналась, словно выдохнула, Анна.

— Парадокс человеческого: к плохому привыкаешь быстрее, а в хорошее верится долго и с трудом, — улыбнулся Иоанн, и Анна снова ощутила исходящее от него тепло и сострадание. Странное дело, своим величием он не унижал стоящего рядом — наоборот, как будто передавал и тебе часть той силы, что позволяла ему вознестись над суетой и тщетой ее…

— Справа, посветите справа, — подсказала Анна. — Где-то там должен быть механизм, который открывает дверь в сокровищницу.

Преподобный кивнул и почти сразу нашел затвор, приподняв который, привел в действие механизм, освобождавший пружину в двери. Каменная глыба поддалась и плавно поехала в сторону, открывая проход внутрь помещения, служившего Крестоносцу хранилищем ценностей, вывезенных им со всего света. И Анна в который раз была потрясена изобилием раритетов, способных составить честь любому музею. Судя по всему, Иоанн тоже был взволнован, ибо молча ходил вдоль ниш, со смущением перед величием истории рассматривая предметы из сокровищницы Валера — с пиететом и заметным трепетом касаясь арамейских свитков и чаш, подобных сделанной руками палестинского плотника и дошедшей до нас лишь в изображении — скорее желаемом, чем настоящем…

— Вот она! — вдруг воскликнул Иоанн, указав на лежавшую близ чаши Звезду.

— Слава Богу, нашлась! — Анна едва не расплакалась, она хотела броситься к преподобному и обнять его, но в этот момент они услышали быстрые шаги — кто-то поднимался по лестнице из винного погреба.

Анна едва успела добежать до зеркала и нажать на выступ на стене, который открывал вход из сокровищницы в зал, как на пороге появился Крестоносец. От неожиданности все участники этой сцены замерли, и только скрип отверзшегося «зеркала» пробудил их. Анна потянула князя за рукав — Иоанн словно очнулся и устремился за ней, но Валер молча и истово набросился на вторгшегося в его владения незнакомца, пытаясь вырвать Звезду из его рук.

Анна оглянулась в поисках чего-либо тяжелого. На глаза ей попался какой-то шлем, лежавший в ближайшей к выходу нише: она схватила его и со всей силы опустила на голову Валера, кошкой вцепившемуся в горло ее спутника. От неожиданности Валер медленно разжал руки и обиженно, точно маленький мальчик, посмотрел на Анну, а потом мешком рухнул на пол.

— Бежим отсюда! — крикнула Анна.

— Только вместе с ним, — покачал головой Иоанн: он все еще тяжело дышал и не мог твердо стоять на ногах — Крестоносец оказался довольно проворным и сжимал его крепко.

— С ней! — поторопилась поправить его Анна: она не сразу поняла, что преподобный имеет в виду. — Но Звезда у вас, вы так и не выпустили ее.

— Нет-нет, я говорю о Валере. Это настоящее имя Крестоносца. Его появление, хотя и неожиданное, все же оказалось для нас весьма кстати. Захватив его, мы не просто вернем Звезду, но и представим доказательства участия в этом латин. Помогите мне, Валера надо связать. Боюсь, мне опять придется просить вас об одолжении.

Анна кивнула и бросилась нарывать полосы из оставшейся части нижней юбки. Потом они вместе связали бесчувственного Валера, после чего Анна с удовольствием от полученного реванша завязала Крестоносцу рот. Затем каждый из них взял свою ношу: Анна — Звезду, завернутую в сюртук Валера, а преподобный — самого Крестоносца, которого был вынужден взвалить на плечи.

Выйдя из зала, они нашли на площадке перед дворцом подъемник, и, пока Анна, следуя указаниям своего спутника, посылала световой сигнал паруснику, который должен был забрать их, Иоанн вернулся в зал.

— Наверняка, Валера скоро хватятся, — сказал он Анне. — Надо хоть как-то помешать его людям…

Закрыв «зеркальную» дверь в сокровищницу, Иоанн взятым там анкасом разбил запирающий механизм. Но когда весельная лодка с «Петергофа» уже стояла внизу, ожидая, пока они спустятся, Анна услышала громкий стук, не оставлявший никакого сомнения — люди Валера пытались прорваться в зал. Наверняка это тот приближенный Крестоносца, — подумала Анна. — Он пришел следом за своим хозяином и догадался, что случилась беда. И по тому, как торжествующе заблестели глаза Валера, какое-то время назад пришедшего в себя, она поняла, что не ошиблась. Тревога поселилась в ее сердце, и как оказалось, не напрасно.

Не успел парусник Козырева набрать ход, как их стал настигать «Армагеддон», неожиданно появившийся из-за острова. И когда смотрящий прокричал: «Погоня!», Анна следом за преподобным бросилась на палубу, где уже стоял Козырев. Он, словно онемев, наблюдал, как «Армагеддон», стремительно шедший за ними параллельным курсом, с каждой минутой сокращал имевшееся у парусника преимущество в расстоянии. Пока не приблизился настолько, что смог дать предупредительный залп, и весьма ощутимый.

— Что будем делать, Дмитрий Алексеевич? — взволнованно спросил Козырев Иоанна. — Кое-какое вооружение у нас, конечно, имеется…

— Я не имею права рисковать вашим кораблем и жизнями членов вашего экипажа, — нахмурился тот.

— Что вы задумали? — кинулась к нему Анна.

— Топить нас они не станут, — уверенно сказал Иоанн. — У нас на борту — Валер, вряд ли они хотят гибели своего капитана. Скорее всего, его помощники попытаются выторговать возвращение Крестоносца. Однако есть угроза, что, добиваясь спасения Валера, они нанесут урон вашему кораблю, Иван Сергеевич. Нам надо выиграть время. А потому я предлагаю сделать следующее…

После очередного залпа, легшего совсем близко от правого борта «Петергофа», парусник сбросил ход. Потом с «Армагеддона» увидели, как на воду была спущена шлюпка, в которой находился один человек, — он был связан и всячески сопротивлялся, когда матросы с русского парусника пытались усадить его в шлюпку, но после некоторой заминки им это все-таки удалось. Шлюпка, предоставленная сама себе, стала мирно покачиваться на волнах, а парусник, не теряя времени, снова набрал ход. И, когда «Армагеддон» приблизился к оставленной шлюпке, и экипаж поднял на борт своего капитана, «Петергоф» был уже довольно далеко. Но Анна, прекрасно знавшая об удивительных технических возможностях «Армагеддона», так и не ушла с палубы, ожидая неизбежного продолжения. Она была уверена — вернувшись на свой корабль, Валер немедленно бросится за ними в погоню.

А между тем на «Петергофе» опять спешно готовили воздушный шар к полету. Козыреву удалось вернуть гондолу на корабль, и теперь она вновь должна была лететь.

— Я не отпущу вас одного! — воскликнула Анна, когда преподобный сообщил, чтонамерен вместе со Звездой покинуть корабль и лететь к земле. Шар мог добраться до запретной для «Армагеддона» территории полуострова монастырей прежде, чем их настигнет Валер.

— Это глупо! — вторил ей Козырев. — Неужели вы думаете, что, увидев улетающий воздушный шар, этот чудовищный корабль бросит гоняться за нами?!

— Именно так, Иван Сергеевич! Именно так! — убеждал его Иоанн. — Этим господам нужно то, что они похитили в Вифлеемском храме, и, заметив шар, они решат, что Звезда — там! Они оставят вас в покое, и вы сможете найти укрытие в одном из монастырей, когда доберетесь до берега.

— Но для этого вам нет совершенно никакой необходимости покидать нас, — перебила его Анна. — Улетающий шар может быть уловкой! Погнавшись за ним, корабль переключит на него свое внимание. И мы благополучно избежим столкновения. Но будем все вместе! Никто не покинет корабль, никто не станет жертвовать собою!

— А ведь баронесса права, — кивнул Козырев. — Мы обманем противника и сохраним то, что у нас есть.

— Хорошо, — после минутного, но весьма напряженного раздумья сказал Иоанн.

Расчет оказался верным, но очень скоро с «Петергофа» заметили, что шар стал снижаться. И скорость падения возрастала по мере приближения к воде. Между тем «Армагеддон» настигал его.

— Что-то случилось? — взволнованно повернулась к Козыреву Анна.

— Возможно, мы слишком торопились, и воздух в шаре не успел достаточно прогреться. Есть еще вероятность, что шар попал в холодное течение вблизи полуострова, и температура воздуха в оболочке понизилась.

— Не исключено, что в шар стреляли, — добавил Иоанн. — Я заметил дымки над палубой… Когда они подплывут к упавшему шару, то поймут, что гондола пуста, и это всего лишь маневр. Нам стоит поторопиться. Каковы наши шансы, Иван Сергеевич?

— Мы делаем, что можем, — развел руками Козырев. — Но имейте в виду, что «Петергоф» не предназначен для активных боевых действий и уклонения от погони. Мы и так подняли все паруса, и ветер, как будто, благоволит к нам. Но этот корабль (Козырев кивнул в сторону моря) не имеет себе равных. Я прежде не встречал ничего подобного.

— И что вы предлагаете? — вмешалась в их разговор Анна. — Сидеть и ждать, пока они догонят нас и бросятся на абордаж?

— В этом есть свой резон, — сказал рассудительный Козырев. — Мы можем принять огонь на себя, в то время как вы с преподобным и несколькими матросами сядете в шлюпку и поспешите к земле. Здесь легко можно укрыться за изрезанным, скалистым берегом. Пока мы станем отвлекать внимание на себя, вы успеете достигнуть какой-либо из скал.

— Боюсь, что это уже не понадобится, — тихо произнес Иоанн: прямо на них встречным курсом шел неутомимый «Армагеддон».

— Но как?.. — растерялся Козырев. — Как они успели? Этого не может быть!

— Это уже случилось, — твердым тоном промолвил преподобный и решительно велел Козыреву: — Иван Сергеевич, уведите всех людей на левый борт и прикажите укрыться за надпалубными постройками. Сбросьте ход и ни во что не вмешивайтесь. Анастасия Петровна, принесите мне Звезду.

— Вы намерены сдаться?! — вскричала Анна. — Вот так легко? Позволите им взять то, что они подло украли?

— Дмитрий Алексеевич, — поддержал ее Козырев, — хоть мы и не военный корабль, но честь русского моряка — сильнее любою оружия!

— Успокойтесь, друзья мои, — остановил их преподобный. — Те господа не получат ничего. Я всего лишь хочу избежать ненужных жертв. Прошу вас, сделайте, как я сказал. И просто доверьтесь мне…

Когда черный корпус «Армагеддона» вплотную встречно приблизился к правому борту «Петергофа», Анна, несмотря на все усилия Козырева удержать ее, выглядывавшая из-за рубки, узнала стоявшего на палубе настигнувшего их корабля своего старого знакомого — Валера. Его волосы волнами развевались на ветру, и он чаще, чем обычно, откидывал голову, сбрасывая пряди со лба. Было заметно, что Валер взбешен, — его левое плечо и нога подергивались в мелкой конвульсии, а в правой руке Крестоносец сжимал пистолет.

— Эй, вы, там! — Валер с ненавистью посмотрел на стоявшего на палубе парусника русского священника и крикнул по-французски: — Мне бы не хотелось устраивать бойню, верните мне то, что вы украли. И я уйду. Обещаю, что никого не трону.

— Не мы украли, а вы, — тоже переходя на французский, ответил ему Иоанн. — И это не может принадлежать никому, кроме Господа!

— Мы тратим время на споры, — разозлился Валер. — Отдайте мне Звезду, и уплывайте. Я не стану вас преследовать.

— Вам нужна Звезда? — усмехнулся преподобный. — Так достаньте ее!

Анна слабо вскрикнула — неуловимо стремительным движением Иоанн поднял Звезду над головой и, сильно размахнувшись, бросил ее в море.

— Нет! — зарычал Крестоносец, бросаясь к борту своего корабля, но было поздно — Звезда исчезла в толще морской воды, успев блеснуть на солнце, как будто прощалась с людьми.

— Вы никогда не получите ее, — торжественно сказал преподобный Иоанн, обращаясь к Валеру. — Только Всевышний, чье рождение она знаменует, имеет право владеть ею. И только в Его руках она может находиться — неважно, в Храме ли Рождества или на дне морском. Умерьте свою гордыню и утешьтесь покаянием перед Ним, ибо, посягая на Звезду, вы покушались на Него…

— Хотите сказать, что у меня руки коротки? — взвился Валер. — Сейчас я покажу вам, на что способен… Заряжайте пушки! — крикнул он, обращаясь к стоявшему чуть поодаль от него помощнику. Анна узнала этого человека, он прислуживал Крестоносцу, когда приезжал де Морни.

— Приготовьтесь прыгать за борт, — сказал Козырев своим людям и Анне, удерживая ее от попытки выбежать на палубу — туда, где стоял преподобный Иоанн.

— Что это? Слышите? — вдруг сказал кто-то из матросов.

— Колокола? — прислушался Козырев. — Это звон колоколов?

Судя по всему, этот звон услышали и на «Армагеддоне». Валер со злостью топнул ногой: баталия, разыгравшаяся близ полуострова, привлекла внимание расположенных на нем многочисленных монастырей, и на их звонницах зазвучали колокола. Всегда избегавший дневного света и излишнего внимания к себе «Армагеддон» оказался под наблюдением слишком большого количества посторонних глаз, и его капитан вынужден отступить. Валер скомандовал:

— Отбой, уходим!

И его удивительный и грозный черный корабль, обогнув парусник с Андреевским флагом на мачте, стал стремительно удаляться к горизонту.

— Как вы думаете, он вернется? — настороженно спросила Анна Козырева, вышедшего с нею из-за своего укрытия.

— Искать Звезду? Возможно, когда человечество сделает следующий скачок в развитии научной и технической мысли, не исключено, что он сам или его потомки попытаются достать Звезду со дна моря. Только я думаю, что произойдет это нескоро, и к тому времени или подводное течение сделают свое дело, надежно укрыв Звезду от посягательств на нее.

— Полагаю, мы еще долго не будем слышать об этом корабле и его капитане, — добавил преподобный Иоанн. — Ему сейчас не до поисков. Теперь нам известно местонахождение его острова и его сокровищницы. Скорее всего, месье Крестоносец займется в ближайшее время поисками нового тайного убежища и перевозом туда своей коллекции…

— Вы можете гордиться, — Козырев склонил голову перед ним, — все, что вы делали, не было напрасным. Злодей разоблачен и сейчас ищет нору поглубже и подальше от людских глаз. Звезда не досталась похитителям, мечтавшим использовать ее в своих подлых целях…

— Моя миссия заключалась в том, чтобы вернуть Звезду, — остановил его преподобный. — Или хотя бы добыть доказательства того, что она была похищена по наущению латин. Увы, я не могу считать себя победителем!

— Возможно, вы торопитесь, Дмитрий Алексеевич, — сказала Анна, подавая ему какой-то пакет. — Я нашла это во внутреннем кармане сюртука Крестоносца, в него вы завернули Звезду. И, когда вы велели мне отдать ее вам, я обнаружила этот конверт — его край выглядывал из кармана.

— Что в нем? — растерялся преподобный, вынимая из конверта свернутые вчетверо листки.

— Полагаю, что это бумаги, которые передал Крестоносцу де Морни. Я видела, как он передавал ему точно такой же конверт в день их встречи.

— Вы правы! — воскликнул Иоанн, вчитавшись в текст. — Анастасия Петровна! Аня! Аннушка, вы даже не представляете, что сейчас сделали!..

— Баронесса, хочу выразить вам искреннюю признательность за помощь, оказанную вашей родной стране в этом деле, — русский посланник в Турции, министр Титов с любезнейшей улыбкой поцеловал Анне руку. — Благодаря доставленным вами и иеромонахом Иоанном документам мы можем обратиться в Иерусалимский шариатский суд, и, уверен, османские власти признают вину в этом похищении за латинянами. Вы же можете более не волноваться, ваше участие в раскрытии заговора, направленного против интересов православия и России в Святой земле, будет оценено по достоинству. И первым делом мы самым скорейшим образом выдадим утраченные вами документы, удостоверяющие вашу личность, и будем содействовать вашему немедленному возвращению на родину. Где вы сейчас остановились?

— В Русской духовной миссии, здесь, в Константинополе, — промолвила Анна. — Благодарю вас, Владимир Петрович, за помощь. Я действительно мечтаю как можно скорее вернуться домой, к своей семье.

— Полагаю, это случится в самое ближайшее время, — кивнул Титов, провожая ее к выходу.

Анна не стала задерживать дипломата — она торопилась вернуться в миссию, где уже несколько дней жила после того, как «Петергоф» доставил Анну и преподобного Иоанна в Константинополь. Анна должна была явиться в русское консульство — ей предстояла дорога домой, и вместе с тем она боялась разлучаться с преподобным. Анне казалось, что отпусти она его из виду хотя бы на минуту, он снова исчезнет из ее жизни и на этот раз — навсегда. И она спешила назад, в миссию, где ей была предоставлена комната. Анна волновалась, ей хотелось успеть застать князя Дмитрия, который уже подготовил отчет о своем путешествии и собирался вернуться в Иерусалим. Анна так и не смогла привыкнуть к его новому облику и его сану. Она обращалась к нему то преподобный, то князь, то Дмитрий Алексеевич, а про себя все чаще — Митя.

Конечно, она понимала всю беспочвенность своих надежд, но готова была поклясться, что ее чувство к князю Дмитрию — не безответное. Анна ощущала его смятение, которое только увеличивало волнение, что она замечала за собой в его присутствии. И особенно оно усилилось в последние дни — с того момента, как «Петергоф» взял курс на Константинополь. Анна почти не оставляла князя Дмитрия, с трудом превозмогая потребность сопротивляться его стремлению к одиночеству. Она видела, что ее порыв не остался незамеченным Козыревым, который принялся всячески опекать ее, собирая в кают-компании своих офицеров, развлекавших Анну рассказами из походной жизни и разными забавными историями. Анна и слушала их, и не слышала — все ее существо, казалось, устремилось вдаль, где в сиянии недоступности возвышалась над всем земным фигура преподобного Иоанна.

Мир, в котором она жила до сих пор, вдруг открылся Анне с другой стороны. Все, что прежде занимало ее, стало казаться мелким и мизерным, и Анна поняла, что ей всегда не хватало возвышенности, торжественности и приподнятости отношений и поступков, сравнимых разве что с пафосом древнегреческой трагедии, в которой все — и люди, и чувства были поставлены на котурны. Анна знала, как это тяжело для актера — придать античному слогу доверительность и избежать фальши, убеждая зрителя поверить эпическим героям и разглядеть в них близкое и понятное каждому. И вот она увидела, что все то, чего ей удавалось добиваться долгими и упорными репетициями, живет и естественным образом проявляется в обычном человеке.

Разумеется, преподобный Иоанн не был простым смертным, но — все же, все же, все же…

— Нет, только не это, — мгновенно осипшим голосом прошептала Анна, увидев у себя в комнате на столе конверт. В глубине души она уже поняла, что написано в оставленном для нее послании, и была уверена, что оно — от князя Дмитрия.

Анна долго не могла решиться приблизиться к столу и прочитать письмо — ей было страшно оставаться одной. Она вспомнила, как преподобный однажды сказал ей: «Человек не может быть одинок, потому что Господь всегда рядом с ним». Но Господь не может быть моим мужем! — хотела тогда воскликнуть в ответ Анна и осеклась, придя в ужас от своего святотатства.

«Анастасия Петровна, не имея времени проститься с вами лично, оставляю это письмо. Однако начертано оно не мною, а юным сослуживцем вашего покойного супруга. Когда-то письмо осталось неотправленным, но любые долги должно возвращать, и потому вы, наконец, получите его. Живите в мире и согласии со своими близкими, берегите душу свою и — да хранит вас Господь…»

Анна развернула сложенный вчетверо листок, лежавший в конверте, и, сквозь застилавшие ей глаза слезы, начала читать. И прошлое, безвозвратно утраченное, овладело ею. Анне открылось то, что она уже и сама поняла, — погоня за тем, что закончилось, бессмысленна. Она разрушает сердце, иссушает душу и, главное — лжет, обманывает притворным, призрачным обещанием продолжения, иллюзией возможности начать все сначала. Но с начала не бывает ничего, с чистого листа можно только родиться заново, но для этого надо пройти очищение, которое неизбежно потребует от тебя расставания с тем, что привязывает к прошлому, преувеличивая и превознося его. Анна была не готова распрощаться с воспоминаниями — наоборот, именно они подталкивали ее к князю Дмитрию. К тому, кого в реальной жизни уже не существовало, и оказалось, что она опять бежала куда-то, догоняя исчезающий в рассветном зареве призрак любви…

Вздохнув и утерев слезы, Анна решила, что больше уже никогда не станет тревожить ушедших. Она свернула письмо по сгибам и попыталась вложить его в конверт, но что-то помешало ей. Анна перевернула конверт и слегка встряхнула его — на ладонь упал маленький крестик. И она вспомнила, что как-то рассказала преподобному Иоанну, что потеряла свой во время кораблекрушения почтового корабля, раздавленного «Армагеддоном». Когда Анна упала за борт, цепочка повисла на вбитом в поручень креплении для канатов и душила ее. Анна едва не погибла, но державшийся рядом за перила Альбер одной рукой дотянулся до нее и разорвал цепочку. И та вместе с крестиком ушла на дно.

Так значит, все-таки можно начать все сначала… Анна не успела додумать пришедшую к ней мысль.

— Анастасия Петровна! Настенька, сестра моя! — услышала она и, подняв глаза, не поверила сама себе. От двери через комнату к ней бежала рыдающая Соня, а следом, смущенно и взволнованно утирая непрошеные слезы, шел учитель ее Ванечки — Павел Васильевич Санников.

Дальнейшее было похоже на сон — только счастливый. Дополняя и объясняя сбивчивые реплики Сони, то бросавшейся обнимать Анну, то принимающейся рыдать, уткнувшись ей в плечо, Санников поведал, что случилось за то время, пока Анастасии Петровны не было с ними.

Оказывается, Соня направлялась в Палестину рисовать Святые места. И вообще у нее возникла идея посетить все самые примечательные места, связанные с мировыми религиями. И уже сейчас, но, конечно, после возвращения из Иерусалима, она мечтала об участии в экспедиции в Гималаи. Соня и не помышляла о замужестве, и, глядя, с какой нежностью Павел Васильевич подавал ей очередной, свежий взамен обильно политого слезами радости платочек, Анна поняла, что Сонечка ничуть не изменилась. В ней были неистребимы все признаки настоящего художника — извечная творческая эмоциональность, непостоянство и влюбчивость.

Как сообщил Анне Санников, в Петербурге все давно считают ее погибшей — по настоятельной просьбе князя Михаила Репнина ведомство канцлера Нессельроде занималось ее поисками. И однажды в какой-то из французских газет было найдено сообщение о затонувшем в Атлантике почтовом корабле, шедшем с французских островов, и в списке находившихся на его борту пассажиров стояла и фамилия Анны, точнее — ее французский сценический псевдоним. А так как Владимир уже давно считался погибшим, то после появления этой информации ее дети были официально признаны сиротами, и Великая княгиня Мария, супруга наследника Александра, объявила о своем покровительстве над ними. Ванечка должен быть направлен в Пажеский корпус, а Катеньку Мария Александровна взяла под свою особую опеку — Ее Высочество была озабочена идеей создания специальной школы для дворянок.

Узнав о гибели дочери, Петр Михайлович слег и все еще хворал, находясь в Двугорском под постоянным наблюдением врачей. Княгиня Мария Алексеевна жила там же, но на положении домашнего ареста, и Никита, недавно обвенчавшийся с Татьяной, взял на себя заботу о присмотре и за Петром Михайловичем, и за его супругой. Сын Татьяны, нареченный в честь отца Андреем и признанный княжеским внуком, жив-здоров и учится в Царскосельском лицее. Михаил по-прежнему состоит адъютантом при наследнике, а Елизавета Петровна с двойняшками живет на два дома — зимой в Петербурге, летом — в родовом имении. И, если Анастасия Петровна поторопится, то успеет еще застать всех в Двугорском…

На какой-то миг, когда Соня сообщила, что сегодня их корабль, который сделал остановку в Константинополе пополнить запасы воды и продовольствия, отправится дальше — в Яффу, чтобы оттуда паломники, в группе которых ехали и Соня с Санниковым, могли добраться оттуда в Иерусалим, сердце Анны дрогнуло. Она хотела просить их взять ее с собой. Но ладонь, сжатую от волнения слишком сильно, что-то кольнуло, и Анна, разжав пальцы, увидела крестик, оставленный ей преподобным Иоанном. Увидела и — промолчала.

Конечно, она вернется в Петербург, разыщет детей, соединится с семьей. Пора ей уже перестать скитаться и ждать невозможного. И, обнимая трогательно прильнувшую к ней Соню, Анна в последний раз мысленно сказала «прости» надеждам, которым не дано осуществиться. Жизнь снова распорядилась ею — нет, не жизнь, иная сила, которая и вела, и хранила ее. И которой Анна должна была поверить и не пытаться более соперничать.

«Любовь моя несбывшаяся, Аннушка, — всплыли в ее памяти строки из только что прочитанного письма поручика Новикова, — простите вольность мою в столь откровенном обращении к вам и поверьте: продиктована она не дерзостью, а истинно глубоким чувством, что пробудил во мне ваш голос и облик ваш ангельский. Не без печали догадываюсь, что никогда не дано мне вызвать в вас ответного отношения, но спешу просить вас помнить обо мне и знать, что нет у вас другого, столь искренне и беззаветно преданного вам человека. И, даже если, оглянувшись, вы не увидите меня близ себя, не сомневайтесь — я все равно рядом, я думаю о вас, я всегда готов охранить вас от любой беды, удержать от пропасти. Я благословляю вас на то счастье, что вы сами изберете для себя. И нет для меня самого сильнее радости, чем знать, что вы счастливы. Хотя бы и без меня…»


* * * | Бедная Настя. Книга 6. Час Звезды |