home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



XV

Мисс Уилберфорс уже второй раз услыхала среди ночи шаги. Она решила схитрить и лежала совершенно неподвижно, притворяясь спящей. А шаги между тем все приближались и, наконец, остановились около ее кровати. Сквозь приоткрытую дверь в комнату проникал свет, и она различила женскую фигуру, а затем руку, протянувшуюся к ее ночной тумбочке, ловко убравшую стоявший там стакан с ячменным отваром и лимоном и заменившую его другим стаканом.

Женщина была очень худая, и на ней было какое-то тонкое одеяние. Оба раза, когда она входила, разглядеть ее было невозможно. Действовала она быстро, молча и выскальзывала прочь так же неслышно, как и появлялась. Мисс Уилберфорс слишком сильно нервничала и была чересчур взволнованна, чтобы сесть в постели и закричать.

В следующий раз, — говорила она себе, облизывая сухие губы, она что-нибудь сделает. Например, скажет: — «Кто это? Бландина, это ты?»

Но она была уверена, что это не Бландина.

Да и зачем бы стала Бландина бродить среди ночи и подменять стаканы с укрепляющим питьем? Она недостаточно здорова, чтобы проделывать такие вещи, да и не настолько склонна действовать тайком. Чем прежний стакан был плох и что еще важнее — все ли в порядке с новым стаканом?

Да, это главное. Действия таинственного существа, двигавшегося крадучись, были крайне подозрительны, и она, мисс Уилберфорс, на удочку не попадется, не станет пить новую жидкость. Как только она сочла это достаточно безопасным, да, по правде сказать, как только ее дрожащие ноги стали наконец ее слушаться, она выбралась из постели, отнесла стакан к умывальнику и вылила туда содержимое. «Это разрушит их планы», — с удовлетворением подумала она.

Тем не менее она все еще чувствовала себя больной. Так было уже несколько дней. Понимая, что больше не заснет, она уселась в постели, поставив возле себя свою большую черную сумку, и попыталась погрузиться в привычное приятное занятие — перечитывание своей корреспонденции. Были там и письма, пришедшие вчера, одно — от той очаровательной девушки, Лидии, которая так мило просила поддерживать с ней связь и дать ей знать, если вдруг снова случится какая беда, а другое — письмо, написанное ею себе самой. Арманд любезно опустил его в ящик в Лондоне, так что в самом деле ощущение было такое, словно она совершила волнующее путешествие в город.

В этом письме, конечно, ничего нового не содержалось, но читать его было утешительно, так как «Гринхилл» начинал казаться таким приятным местом.


«Птички поют, цветет боярышник. Садовник очень старательно ухаживает за садом, хотя он проводит слишком много времени возле дома и, пожалуй, обращает мало внимания на лужайки и клумбы, расположенные подальше. Наверное, он чувствует себя немножко одиноким и ему приятно находиться в таком месте, откуда слышны человеческие голоса. Мой племянник, Арманд, приезжает не каждый день, потому что после работы поездка слишком утомительна. Моя сестра Бландина, учитывая ее слабое здоровье и тот факт, что она находится здесь всего лишь месяц, ведет дом удивительно умело. Я чувствовала себя очень плохо с первого же дня, как приехала сюда, и мне приходилось оставаться у себя в комнате. Но благодаря замечательному уходу мне становится значительно лучше…»


Мисс Уилберфорс улыбнулась от удовольствия, прочитав письмо. Она и в самом деле как будто неплохо проводит время в деревне. Птичье пение, цветущие цветы, уход, которым ее окружили, когда она была больна. Болезнь она приписывала непривычно жирной еде, совсем непохожей на ее обычное питание в Лондоне — она привыкла жить на хлебе, сыре и яйцах.

Она сидела в постели. Седые волосы всклокочены, тощая шея вылезает из шелковой ночной рубашки (принадлежащей Бландине, которая всегда любила хорошие вещи), ее яблочные щечки немножко побледнели, словно бы деревенский воздух, как это ни странно, был ей не на пользу, хрупкие руки ретиво роются в толстой черной сумке.

А это что? Ах, да, письмо Лидии из Липхэма, полное теплой заботы. Сейчас она на него ответит, хотя Бландина и говорила ей, что Лидия не хотела бы продолжать заниматься делами постороннего человека и что ей следует положить конец этой дружбе.

Но совершенно неверно, будто Лидия не желает больше заниматься ее делами: в этом самом письме прямо говорится, что она должна ей написать, если с ней случится какая-либо беда.

Ну а случилась ли с ней беда, если не считать ощущения недомогания, того факта, что незнакомая женщина манипулирует по ночам ее стаканом с питьем, а также того, что Бландина командует куда более резко, чем когда-либо это делала на ее памяти, и притом до невероятия изменилась внешне?

Нет, категорически утверждать, что она попала в беду, нельзя. Но обдумывать, что она может написать Лидии, было утешительным занятием, так же, как и перечитывать ее письмо.

Порывшись в сумке, она вытащила еще один сложенный листок бумаги. Что это за письмо? Вид у него довольно новый, как если бы его не слишком часто читали. Почерк был знакомый. Адреса наверху нет, отсутствует и подпись, и письмо состоит из двух строк. Но что оно обращено к ней, сомневаться не приходится. В письме говорилось:


«Дорогая мисс Уилберфорс!

Не оставайтесь здесь! Они убийцы. Возвращайтесь в Лондон и оформляйте пенсию. Так вам будет гораздо лучше».


Мисс Уилберфорс ахнула и выронила из рук бумагу, как если бы это был какой-то жук. Бог ты мой, каким образом оно попало в ее сумку? Пришло оно, конечно, не с почтой. Что-то она не помнит, чтобы видела его раньше.

Но наверняка видела — вот же оно, извлеченное из конверта (все письма, разумеется, поначалу были в конвертах, с марками) и заботливо засунутое в ее сумку.

До чего же все-таки странно! Просто не помнит она, чтобы видела его раньше. Но какое все-таки это страшное письмо. Какое мстительное!

Будто бы Бландина и ее добрый пожилой племянник, Арманд Виллетт, в самом деле убийцы! Бландина всегда была властной и безрассудной, — это правда, и в старости такие ее качества обозначились еще ярче, но она никогда не совершила ни одного убийства, — это безусловный факт. А что касается Арманда, он такой неуклюжий, застенчивый и добрый, что, конечно, и мухи не обидит.

Право же, какое противное провокационное письмо написал ей кто-то! Она засунет его на самое дно сумки, чтобы оно как можно дольше не попадалось ей больше на глаза. А приятные письма оставит сверху.

Убийцы! Чушь какая!

Хотя, конечно, тот факт, что Бландина так не похожа на себя, вызывает тревогу. Правда, утверждать, что не похожа, можно при условии, если ее внешность ясно запечатлелась в твоей памяти. Одно можно сказать определенно: у нее не было такого длинного носа и таких пронзительных глаз. Разумеется, черты ее изменил возраст. Бедняга, что она может сделать, если ее агрессивность в конце концов проявилась в ее удлиненном не в меру носе? А то, что она не поддается болезни, очень мужественно с ее стороны. С момента приезда мисс Уилберфорс она решила стать лучше. Она пространно рассуждала о том, что они делали в детстве, в частности, об их поездках на море, в Борнмут, и о старой няне, а также о двух-трех других лицах, которых мисс Уилберфорс совершенно позабыла.

И все-таки ее совместная жизнь с ныне давно покойным мужем, мистером Пакстоном, наверняка сильно ее изменила. Иногда она говорила так, что узнать в ней прежнюю Бландину было попросту невозможно.

И эта раздражающая манера диктовать ей, что она должна писать в своих письмах, особенно тех, что адресованы Лидии. В первом письме оказалось просто невозможно сообщить Лидии какие-либо реальные новости. Бландина стоила у нее за плечом и приговаривала:

— У тебя мозги малость не в порядке, Клара. Нельзя писать этот бессвязный вздор. Ты просто напиши следующее…

А затем она медленно и отчетливо продиктовала, что именно надо написать, и дрожащая рука мисс Уилберфорс едва поспевала за диктующим голосом, — нехотя, беспомощно.

— Ну вот, — изрекла Бландина, — это очень хорошее, вежливое письмо, и больше ты не должна докучать этой девушке своими делами. Так попросту не принято поступать, Клара. Это предел легкомыслия и эгоизма.

Ну а почему бы сейчас, в тишине этого очень раннего утра, не написать Лидии именно то, что ей хочется, — взволнованно думала мисс Уилберфорс. — А потом, как только рассветет, она сможет одеться и отправиться на приятнейшую утреннюю прогулку пешком в деревню, опустить это письмо. В таком случае Бландина ничего об этом не узнает. К завтраку она вернется в свою комнату, никто и знать не будет, что она выходила. Она была уверена, что после такого отдыха сил на эту прогулку у нее хватит и она пойдет ей на пользу.

От возбуждения щеки у нее слегка порозовели. Мисс Уилберфорс затопотала по комнате, разыскивая почтовую бумагу, перо и чернила, и, забравшись со всем этим в постель, с энтузиазмом принялась писать.

Она не станет писать об этой молчаливой фигуре, которая ночью подменила стакан на ее ночной тумбочке, так как Лидия могла встревожиться и подумать, что ее тут отравляют, тогда как она слишком умна, чтобы допустить такое. Не упомянет она и о странном письме, которое непонятным образом, видимо по ошибке, попало к ней в сумку. Но она выскажет свои сомнения и смутный страх перед своей сестрой, Бландиной.


«Она так удивительно изменилась, Лидия. Конечно, я понимаю, что много лет ее не видела, а возраст делает с человеком странные вещи. Возможно, и брак тоже сыграл свою роль — она была замужем за этим мистером Пакстоном, о котором никогда не упоминает, — наверное, он был скверным мужем. Я знаю также, что она всегда меня презирала, потому что считала меня глупой и легкомысленной. Но я никогда не думала, что она станет к старости такой. Ни у одного из наших родителей не было такого большого и длинного носа…»


Изложив на бумаге эти свои диковатые сомнения, мисс Уилберфорс почувствовала удивительное облегчение. Теперь они казались попросту глупыми, и она начала уже спрашивать себя, не придумала ли она все это только потому, что втайне тосковала по деловитым, полным жизни улицам Лондона, которые она обожала.

Когда письмо было наконец закончено — каракулями были заполнены четыре странички, — уже светало, запели первые птички.

Теперь предстояло осуществить наиболее дерзкую часть ее плана: встать, одеться, выскользнуть из дома и направиться пешком в деревню. Хватит ли у нее сил? Не подведет ли ее снова желудок, который за последнее время перестал функционировать нормально, не будет ли у нее снова этих отвратительных приступов головокружения?

Нет, с облегчением констатировала она. Сегодня с утра она чувствует себя лучше. Некоторая легкость в голове — это оттого, что в последнее время она так мало ела, но в остальном все в порядке. Она была уверена, что в состоянии успешно совершить прогулку, а в восемь уже вернуться назад — как раз к завтраку.

Однако еще до того, как она оделась, все птицы заливались вовсю, а снизу доносилось громыхание кастрюль. Тогда она начала суетиться. Время неудержимо текло, а одежда не подчинялась ее рукам. Руки у нее дрожали, и она с грохотом уронила одну туфлю. Наконец, однако, она была готова.

Тут она обнаружила, что написать на конверте адрес Лидии она успела, а вот марку не наклеила. Почта наверняка еще будет закрыта. Необходимо найти марку где-нибудь в сумке. Она знала, что одна, а то и две марки у нее есть, но вот где? Ей пришлось вывернуть все содержимое, чтобы найти эти два неуловимых кусочка бумаги. Когда она наконец их обнаружила в складке подкладки, ей было очень жарко и руки у нее тряслись. Драгоценное время упущено. На часах уже семь утра. Придется ей торопиться.

Спуститься по лестнице никем не замеченной оказалось возможно. Но когда она слишком торопливо пересекала вестибюль, ее дурацкие старые ноги споткнулись о коврик, и

когда она пошатнулась, за ее спиной неожиданно вырос Жюль, садовник.

Она не знала, из какой комнаты он вышел. Ее вообще удивило, что он оказался в этой части дома. Удивление было столь сильно, что окончательно лишило ее самообладания, и она взглянула на него виновато.

— Доброе утро, Жюль.

— Доброе утро, мадам. Уж не собираетесь ли вы выйти?

Жюль был высок, строен, держался очень прямо и, если счесть его положение служащего, вел себя поразительно вызывающе. Наверное, он был очень избалован. Арманд, без сомнения, проявлял к нему излишнюю снисходительность, а что до Бландины, — у нее всегда была слабость к красивым мужчинам.

— Да, собираюсь, — кое-как выговорила она в ответ на его вопрос, произнесенный голосом явно шокированного человека. — Утро такое прекрасное, а я проснулась сегодня очень рано. Я думала пройтись немножко. Понимаете, мне последнее время нездоровилось.

— Сожалею, мадам. В таком случае стоит ли вам уходить далеко?

Зачем он так громко говорит? В следующую же секунду это услышат чуткие уши Бландины, она выскочит из своей комнаты и кинется на нее, словно какая-то громадная длинноносая кошка.

— Вы не собирались дойти с этим письмом до самой деревни, мадам?

Глаза его были прикованы к письму, которое она, дурища старая, не догадалась спрятать. Но бог ты мой, с какой стати садовник, пусть даже избалованный и заносчивый, вмешивается в ее дела?

Она высокомерно тряхнула своей всклокоченной седой головой, отказываясь давать ему какие-либо объяснения:

— Я просто иду прогуляться, Жюль. Доброго вам утра.

Но было уже слишком поздно. Бландина услыхала. Выйдя на верхнюю площадку лестницы, она крикнула ей своим громким повелительным голосом:

— Клара, зачем это ты в такую рань поднялась с постели? С ума ты сошла, что ли?

У мисс Уилберфорс все так и оборвалось внутри. Ноги у нее в буквальном смысле подкосились, ей пришлось ухватиться за стул с высокой спинкой и сесть.

— Я всего лишь собиралась отправить свое письмо, — с внезапной обидчивостью старой женщины ответила она. — Не понимаю, почему не разрешается опустить мое письмо в деревне, если это доставляет мне удовольствие.

Жюль, вызвав переполох, скромно удалился, оставив дальнейшее на усмотрение Бландины, которая уже спускалась с лестницы. Одетая в темно-красный шерстяной халат, с гладко зализанными серыми, как железо, волосами, обнажавшими костлявый лоб, со сверкающими черными глазами, она выглядела одновременно смешной и страшной. Смешной потому, что ведь как-никак это была ее родная сестра.

— Дорогая моя Клара, ты будешь ходить в деревню сколько твоей душе угодно в нормальное время суток и тогда, когда тебе станет лучше. Но скажи мне честно, считаешь ли ты себя в силах в данный момент пройти пешком целую милю?

Мисс Уилберфорс нехотя отрицательно покачала головой. Она была в силах, когда встала с постели. Но сейчас, после всей этой передряги, она понимала, что не дошла бы и до конца подъездной дрожки. У нее не было уверенности даже в том, что она сможет подняться по лестнице к себе в спальню.

— Прости, Бландина. Наверное, я вела себя глупо. Но я так люблю получать письма. Ты ведь знаешь. Но когда вместо тебя их опускает в ящик кто-то другой, удовольствие уже совсем не то. А кроме того, ты не хочешь, чтобы я писала Лидии.

— Ах, вот кому ты написала. Что ты ей сообщила?

Мисс Уилберфорс крепко зажала в пальцах конверт, готовая разорвать письмо, если Бландина со свойственной ей нахрапистостью потребует, чтобы она предъявила его ей.

— Ничего особенного. Разные пустяки. Как тебе известно, Лидия мне написала, и простая вежливость требует, чтобы я ей ответила.

— Конечно, — неожиданно дружелюбно согласилась Бландина. — Мне ты можешь не объяснять, что такое хороший тон. Но я тебе уже говорила, что не хочу, чтобы это милое дитя тревожилось. Она не несет за тебя никакой ответственности, и ты просто не имеешь права посягать на ее время и внимание, Клара.

— Тревожилось! — с горьким удивлением повторила мисс Уилберфорс.

— Ты разве не сообщила ей, что болела?

— Ну, сообщила, но так, мимоходом. Я совершенно на этом не останавливалась.

— По-моему, лучше вовсе об этом не упоминать. Ты должна меня слушать, Клара. Теперь ответственны за тебя Арманд и я, и мы знаем, как лучше всего поступать. А теперь мой совет: уничтожь это длинное, глупое, бессвязное письмо, которое ты держишь в руках — да, я знаю, что оно именно таково, — а потом мы пойдем наверх, вспомним, чего требует хороший тон, и напишем вежливое изящное письмо, как мы это уже делали ранее. Разве это не самый лучший вариант? Вне всякого сомнения!

Бландина добра к ней! Это было так неожиданно для мисс Уилберфорс, ожидавшей резких слов и неодобрения, что душа ее преисполнилась раскаяния. Не проявляет ли она величайшей неблагодарности? И конечно, Бландина права. Нельзя продолжать волновать Лидию, сколь бы ни было соблазнительным излагать свои соображения на бумаге. Нет, надо вести себя продуманно и скромно.

Мисс Уилберфорс медленно разорвала письмо на мелкие клочки. На какой-то миг она забыла о крадущейся в ночи фигуре, которая проделывала какие-то странные вещи с ее стаканом ячменного отвара с лимоном, и о деспотических ухватках Бландины. Сейчас, по крайней мере на какое-то время, она сознавала только одно: Бландина добра к ней и она страшно благодарна ей за это. А помимо всего прочего, она снова начала себя чувствовать больной и слабой. Очень приятно было бы раздеться и снова забраться в постель. Никто не заставлял ее вставать, коли ей этого не захочется. Она может хоть целый день лежать в постели и наблюдать за тем, как по саду передвигаются тени. Чем хуже она себя чувствовала, тем меньше стремилась вернуться в Лондон, чтобы снова двигаться по раскаленным тротуарам вместе с толкающимися и куда-то спешащими прохожими, разглядывать витрины магазинов, не испытывая чувства досады из-за отсутствия денег, прислушиваться к оживленным крикам продавцов газет, ловить запах гвоздик, доносящийся от углового ларька, делить садовую скамейку с кем-то, кто тоже присел дать отдых усталым ногам, сделать скромные покупки продуктов на ужин, а затем устало и весело направиться домой…

— Ну что ж, тогда пошли, — своим резким тоном сказали Бландина. — Я помогу тебе подняться наверх. Мы напишем письмо после завтрака, и Жюль может отвезти его на почту. Боже милостивый, тебя шатает — да? Что скажет доктор Нив, если услышит об этом? Пожалуй, тебе лучше провести весь день в постели. Сегодня приедет Арманд. Ты же не хочешь, чтобы он увидел тебя такой больной, — не хочешь ведь?

— Я что-то не так быстро поправляюсь, как это удалось тебе, — робко сказала мисс Уилберфорс.

— Ну, у меня просто был один из моих приступов. Я тебе говорила. Они начинаются и проходят. Совсем не то, от чего страдаешь ты, бедная моя Клара.


предыдущая глава | Спящая невеста | cледующая глава