home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 7

В зеркале поблескивало тело

Виделось одно, а через миг другое

Облик свой меняя то и дело

Отражение не ведало покоя

Мариано Брулль,[34] Обнаженный

Немецкая овчарка сеньоры Крус, соседки Моники, заливается лаем, и тут же ей отвечают бульдог и такса, а чуть позже, как в настоящем оркестре, где каждый инструмент знает свой черед, к ним присоединяются фокстерьер, датский дог, борзая, доберман-пинчер, ньюфаундленд и напоследок кубинский сато, самый маленький и невзрачный, но зато самый ласковый и шаловливый пес, за что, наверное, и ходит в любимчиках у сеньоры Крус, которая им всем говорит: «Да, да, мои детки, сейчас ваша мамочка вас накормит». Она идет к холодильнику и вынимает огромную кастрюлю. Собаки тотчас замолкают, но, почуяв запах мяса, собачий хор продолжает лай под управлением немецкой овчарки, которая прыгает от радости.

Каким образом сеньоре Крус удается кормить и содержать десять собак в своей двухкомнатной квартире, никто в доме не знает. Кое-кто полагает, что она – внебрачная дочь Хулио Лобо, кубинского миллионера, хозяина плантаций сахарного тростника, бежавшего в 1959 году в США и регулярно присылающего ей доллары. Другие думают, что она – бывшая прислуга этого самого магната, оставившего ей кругленькую сумму по завещанию. Но все уверены: «Она никуда из страны не уедет, потому что никогда не бросит своих собак». А собаки меж тем скачут в экстазе и лают еще пуще, когда хозяйка начинает перекладывать мясо из кастрюли в отдельные миски. «Тише, тише, детки, вы мешаете соседям», – говорит она, но собаки не обращают на ее слова никакого внимания, ибо, как говорится, не полаешь – не поешь.

Моника, разбуженная собачьим лаем, зевает, потягивается и смотрит на часы. Три часа пополудни. «Ну, я заспалась», – говорит она. Обычно она спит так долго, когда ложится в четыре утра, возвратясь с дискотеки.

В последнее время Моника не ходила на диско, чтобы не наткнуться на Кэмела и желая насладиться домашним покоем. Тем не менее иногда бывает охота попрыгать, посмеяться, зарядиться адреналином, увидеть новые лица и порадоваться жизни, особенно когда приходят хорошие вести.

Как раз вчера у Моники обнаружилось подобное желание. Она наконец получила от канадца Ричарда приглашение в Канаду.

Она прыгает от восторга, выскакивает на балкон, потрясая письмом, как флагом, и вопит: «Пришло, пришло!» На Меркадо никому нет дела до ее радостей, и торговля идет своим ходом, хотя на улице одна машина откликается визгом клаксона, а из другой в ответ доносится что-то нечленораздельное, или, может быть, водитель просто рявкнул от злости, едва не врезавшись в зад первой. «Bay!» – громко радуется Моника, а овчарка сеньоры Крус охотно ей отвечает: «Гау-гау!»

Однако радость Моники вызвана не одним только полученным приглашением. Мало-помалу уходит в прошлое чувство тревоги и страха, мешающее спать спокойно. Да и Он тоже ласков, внимателен – грех жаловаться. Как видно, подношение цыпленка богу Элеггуа сыграло свою роль. Видно, исполняется предсказание Марухи, хотя гадалка предрекла Монике тяжелые испытания до того, как наступят покой и счастье, но вот до сих пор ей не пришлось столкнуться ни с одной серьезной проблемой.

– Кета, Кета! – кричит Моника, но соседка не отвечает. Она лежит в больнице, где проходит очередной курс лечения.

«Гау-гау…» – надрывается фокстерьер сеньоры Крус; песик не из видных, но горластый и беспокойный.

Моника идет к телефону и набирает Его номер, но там аппарат, конечно, испорчен и никто не отвечает. Она не помнит или не знает, что Он уехал в Пинар-дель-Рио по неотложному делу. В Пинар-дель-Рио нашелся денежный клиент, владеющий небольшим помещением и готовый заплатить сорок тысяч долларов за дом в Гаване, а если сделка состоится, он получит свои пять тысяч комиссионных и сможет водить Монику в рестораны и другие приятные места.

Поскольку у Малу нет телефона, Моника звонит ее соседке, но та не имеет понятия, где находится Лу.

«Куда она пропала? – задается вопросом Моника. – Наверное, отправилась на диско. Там ее и найду».

Моника звонит Юмалайди, и они договариваются встретиться в десять вечера.

На дискотеке Юмалайди знакомит Монику с испанцем средних лет, довольно симпатичным и воспитанным. Моника с ним танцует, точнее говоря, скачет, пьет и даже пару раз затягивается марихуаной. К рассвету испанец доставляет ее домой на такси и хочет войти, но она, мило улыбаясь, его останавливает: «Нет, дорогой, я очень утомилась, увидимся в другой раз». – «Ну зачем же так, не гони меня, я очень тебя хочу». – «До свидания, мой хороший, я валюсь с ног от усталости». – «Но…» – «Я сегодня же тебе позвоню, и мы увидимся». – «У тебя есть телефон?» – «Нет». – «Я живу в отеле «Капри», позвони мне». – «Позвоню, целую, бай».

Моника запирает дверь и, не раздеваясь, бросается в постель, спит допоздна и просыпается от лая собак сеньоры Крус.

Она встает, заваривает крепкий кофе и минут десять занимается аэробикой, ибо, хотя она молода и изящна, очень следит за фигурой; затем принимает душ и одевается. После всех процедур берется за дневник и пишет:

«Я давно не чувствовала себя такой счастливой. Моя судьба в корне меняется. Еду в Канаду. Приглашение у меня в кармане, и есть несколько тысяч долларов на оформление выезда. А потом можно будет вывезти и Его. Скажу Ричарду, что Он мой дядя, и попрошу выслать приглашение. Сейчас ситуация немного изменилась, и, может, Ему разрешат наконец выехать, не копаясь в том, кем Он был или что делал раньше».

Моника откладывает ручку, поднимает голову и смотрит на образ Пречистой Девы из Кобре, стоящий у стены. И снова принимается писать.

«Но захочет ли Он уехать? У Него столько всего намешано в голове, что может и отказаться. Вдруг не возьмет у меня денег или будет цепляться за свою родину, кроме которой, мол, ничего Ему больше и не надо, вдруг… Святая Дева, сколько же всяких препятствий может себе напридумать человек.

Но я Его, наверное, за это и люблю, за всякие хохмы и выкрутасы. Если бы Он был обыкновенным простаком, мечтающим только жить красиво и бежать отсюда при первой возможности, меня бы Он не заинтересовал. Однако каким бы сумасбродом Он ни был, Ему обязательно надо уехать. Здесь Он совсем зачахнет и опустится, помрет с голоду или с перепоя. В следующий понедельник, когда мы увидимся, я постараюсь Его уговорить.

Да, теперь моя жизнь меняется в корне. Я это чувствую. Пречистая Дева и Йемайя мне помогают. Надо обо всем рассказать Лу. Возможно, я и ее сумею вытащить отсюда. Как славно зажили бы мы с ней в Монреале. Нет, нам, пожалуй, надо жить по отдельности. Каждая сама по себе. Кто знает, не захочет ли Лу продолжать там свои здешние занятия, а мне хочется попытаться жить иначе. Поступлю в университет, стану физиком, химиком, литературоведом или кем-нибудь еще. Хорошо бы и Лу чему-нибудь поучилась, но она не станет этого делать, я уверена. Уже больше недели она ко мне не заходит, и я ничего о ней не знаю. Где она шляется? Наверное, как всегда, занята своими делами».

Тут мысли Моники прерывают громкие настойчивые удары во входную дверь, а срывающийся от волнения голос повторяет: «Мони, Мони! Открой, это я, Малу!..»


В Варадеро мы приехали к полудню и, расплатившись с шофером, отправились на поиски матери Моники. Сначала надо было посетить пансионат, принадлежавший ее учреждению.

– Где находится этот дом? – спросил Франсис.

– В центре.

Когда мы туда добрались, то, к своему разочарованию, нашли там всего лишь дискотеку для иностранцев, где никто ничего не слышал ни о каких домах отдыха, ни о министерствах.

– Не может такого быть! – воскликнул я.

– Кто дал тебе этот адрес? – С Франсиса ручьями лил пот.

– Тот, кто подошел к телефону в ее учреждении.

– Надо быть круглым идиотом… Кто теперь верит анонимным ответам по телефону. – Франсис вытер пот. – Ну, а теперь что?

– Будем искать.

– С ума спятил? У нас же нет адреса. И мы даже не можем позвонить в Гавану или разузнать что-нибудь в здешних офисах – сегодня же воскресенье!

– Будем спрашивать прохожих.

– Кого? Вон этих тупорылых иностранцев? – Франсис кивнул на каких-то туристов.

– Кто-нибудь да подскажет.

Мы принялись расспрашивать всех подряд, но это оказалось бесполезным делом. «Мы не здешние», – отвечали нам. Или: «Идите к центру», «К югу», «Да, конечно, метров через сто или двести»…

Прошло часа два, а мы, потные, усталые, все еще бродили в поисках нужного дома.

– I can» t more, brother,[35] – Франсис остановился и не спеша огляделся, – мне срочно надо смочить горло.

– Позже.

– Не могу. Или сейчас, или я погибну от засухи. – Он стоял на своем, и пришлось бросить его у какого-то пивного бара. – Когда завершишь свои розыски, найдешь меня здесь. Живым или пьяным, – сказал он.

Я и сам был не прочь залить в себя сотню бочек пива, но не мог прекратить поиски. Не зря же мы притащились в Варадеро.

И я стал блуждать наудачу, заглядывая во все здания, походившие на дома отдыха, расспрашивая людей, полагаясь на судьбу. Совсем без сил оказался я наконец на пляже и скинул туфли. Под ногами зашуршал мягкий влажный песок, по телу прошелся морской ветерок. Мне стало хорошо до невозможности.

Я вдохнул воздух полной грудью.

По морю медленно скользила яхта, белая, как голубь. На палубе стояли люди, смотрели на берег и чему-то смеялись. Они выглядели счастливыми – по крайней мере там, на море. Возможно, потом им будет худо, но в те минуты они светились счастьем. Какая-то девушка и маленькая девчушка махали мне руками.

Я с удовольствием помахал им в ответ, и они мне что-то крикнули. Наверное, «Привет!» или «До свидания!» И мне это было как маслом по сердцу.

С каким удовольствием поднялся бы я на яхту, познакомился с девушкой и с малышкой, с их родителями, которые, конечно, пригласили бы меня попутешествовать с ними. Я показал бы им укромные места на побережье, угостил бы морскими деликатесами.

Чтобы совершить с ними путешествие вокруг Острова, я готов был наняться гидом, поваром, матросом, юнгой.

«Совсем сдурел», – подумалось мне, и я поплелся дальше по песку, подставляя свое взмокшее тело солнцу и ветру, вселявшим жизнь. Так шли эти минуты, когда не вспоминалось ни о чем и хотелось смотреть на небо, только на небо.

Как же хорошо стоять под солнцем у самого моря и забыть, кто я таков, откуда пришел, куда иду. Забыть о прошлом, забыть о будущем и отдаться лишь ощущениям момента.

– Берегись! – Крик не успел опередить удар. Волейбольный мяч жахнул меня по лбу. – Ой, простите! Больно? Извините, пожалуйста, – услышал я голос ангела, если предположить, что ангелы умеют говорить. Передо мной стояла женщина, наверное, самая прекрасная и пьянящая из всех, кого мне приходилось видеть. Рыжие волосы ниспадали до плеч, купальник на ней был просто крошечный: нижний треугольник так мал, что я не отер бы им и пот с лица, а верхней полоской материи едва ли прикрыл бы себе глаз кривой пират. Оба лоскутка совсем не мешали обзору ее женских прелестей.

Я быстро выпрямился, потирая ушибленный глаз.

– Нет, нет, все в порядке, – забормотал я, пожирая здоровым глазом великолепное женское тело. Мой взгляд ее вовсе не смутил. Напротив, она расцвела улыбкой. Сколько ей могло быть лет? Отнюдь не девочка, но любой девчонке могла дать фору. От таких женщин я всегда терял голову.

– Как неприятно. Дайте посмотреть. – И ее пальцы прикоснулись к моей глазнице. – Я виновата. Ударила по мячу с такой силой… – сказала она.

Подошла другая женщина и подняла мяч с земли.

– Все в порядке. Ерунда, – твердил я, стараясь не замечать ушиба.

– У вас глаз покраснел, и даже веко припухло. Идите за мной, надо сделать примочку. – В ангельском голосе зазвучали повелительные нотки.

– Ни в коем случае. Не беспокойтесь, – ответил я не слишком уверенно.

Сам-то я был готов следовать за ней куда угодно, лишь бы глазеть на нее.

– Никакого беспокойства. – Она нежно взяла меня за руку. – Пойдемте, это совсем рядом.

– Мне надо идти, меня ждут, – сказала женщина, поднявшая мяч.

– Хорошо. Увидимся позже, – ответила красавица и обернулась ко мне: – Пошли.

Я не заставил себя упрашивать. Куда она меня вела? В поликлинику?

– У меня в коттедже есть лед. Вам полегчает.

Мы медленно побрели по песчаному пляжу, и я честно старался не глядеть на нее.

– Вы не купаться сюда приехали? – спросила она.

– Нет, мне надо кое-кого найти, – ответил я, почему-то смутившись.

– И нашли?

– Нет, пока нет.

Молча дошли мы до коттеджей, прятавшихся среди сосен. Место было изумительное, под стать женщине, шедшей со мной рядом.

– Вот мы и на месте. Проходи. – Она впервые обратилась ко мне на «ты».

Внутри было темновато и пахло свежими цветами. Она зажгла лампу и включила кондиционер. Я с интересом оглядел комнату. В центре на стеклянном столике стояла большая ваза с розами, распространявшими густой аромат. У стены – широкая софа и два уютных кресла, а в глубине комнаты – бар и маленький холодильник.

– Садись, – сказала она и, покопавшись в холодильнике, вынула оттуда кусочки льда и положила их в резиновую грелку.

Бережно приложила грелку к моему ушибленному глазу, а нагнувшись, разлила надо мной благоухание своего тела. Это меня вдруг страшно взволновало, вспыхнувшее желание заглушило боль.

– Скоро тебе будет совсем хорошо. – Ее улыбка была просто обворожительна.

«Спокойно, парень», – сказал я себе, призывая на помощь воспоминания о встречах с сеньорами, которых посещал в ходе своей обменной работы. По опыту я знал, что любая инициатива может потерпеть фиаско, если нет полной уверенности в ответном желании женщины. Чего же хотела от меня эта дама?

«Затащить тебя в постель. Ты ей сразу приглянулся. Это одна из пляжных хищниц, охотница за мужчинами. Сразу видно», – рассуждал Франсис, опустошая пятую кружку пива и начиная обалдевать. Скоро он совсем опьянеет и будет нести всякую чушь. Эта женщина вовсе не казалась такой. Она была изысканна и воспитанна.

Волна светлых волос и зеленые глаза придавали ей вид европейской принцессы. Не оставалось никаких сомнений в том, что это дама высокого полета.

Она снова мне улыбнулась. Я прижимал лед к ушибленному глазу и обозревал окружающее другим. Удивительно, как меняется восприятие мира при одноглазии. Через полуоткрытую дверь виднелась роскошная двуспальная кровать.

Значит, с ней живет муж?

Она закурила сигарету и протянула мне пачку. Пачку «Мальборо».

Эта женщина была не только аристократична. Она была еще и богата. Кто в нашей стране курил «Мальборо»? У кого имелись такие великолепные коттеджи с кондиционером, холодильником, цветами и подобным шикарным ложем?

Я взял сигарету и медленно закурил, оценивая обстановку.

Не говоря ни слова, она вышла из комнаты, закрыв за собою дверь. Через минуту вместе с шумом воды до меня донесся ее голос: «Если хочешь пива, возьми в холодильнике».

Хотя она и дама из общества, но легкомыслия ей, казалось, не занимать. Вот так, запросто, принимать незнакомого мужчину у себя дома!

«Я же тебе говорил, – ворчал Франсис, опорожняя шестую бутылку пива. – Обычная пляжная шлюха, которая закидывает удочки. Теперь она выйдет из душа голой».

Я открыл холодильник. Чего там только не было! Копченый окорок, целый круг сыра, банки пива «Атуэй» и прочие деликатесы. Недолго думая, я схватил по хорошему куску сыра и ветчины и проглотил, даже еще не откупорив бутылку. Пиво, хлынув в желудок, доставило мне высочайшее наслаждение. Хотелось взять еще сыра и ветчины, но я сдержался. Она могла меня застукать за посягательством на то, что мне предложено не было. Отхлебнув еще разок изумительного холодного пива, я уселся в кресло. Все мои проблемы канули в вечность. Вот-вот наступит божественный момент появления этой женщины в костюме Евы, которая пригласит меня разделить с ней ложе и всю ветчину с сыром и пивом впридачу.

Наверное, она супруга какого-нибудь важного чиновника. Мне было на это наплевать. Она вернулась, но не обнаженной, а всего лишь босой, в облегающей блузке и обтягивающих джинсах, что делало ее еще более соблазнительной. Она молча подошла к холодильнику, взяла бутылочку пива и села в кресло напротив.

– Я боялась, что у тебя поврежден глаз. Сейчас ты выглядишь получше, – сказала она и приложилась к бутылке. – Кого же ты ищешь?

– Одну свою приятельницу. Вернее сказать, мать приятельницы. – Волнение мое нарастало.

– А где живет мать твоей приятельницы?

– Не имею понятия. Хочу узнать ее адрес.

Она допила пиво и встала к холодильнику. Со спины и босиком она казалась страшно соблазнительной.

– Еще пива? – Ее голосок походил на нежное мурлыканье кошки.

Возможно, это было сигналом к началу. Иначе какая женщина, если она ничего такого не желает, предложила бы чужому мужчине продолжить с ней застолье со спиртным?

Меня одолело бешеное желание вскочить, схватить ее и укусить в затылок. Я уже было встал, когда она обернулась и протянула мне бутылочку.

– Как тебя зовут? – последовал вопрос.

Хотя я имел на счету не одну дюжину женщин, меня в такой ситуации почему-то всегда охватывала неловкость. Стараясь этого не показывать, я назвал свое имя.

– Красивое, – сказала она и приласкала меня взглядом.

«Сейчас она ко мне прижмется», – подумал я. Нет. Она очень спокойно опустилась на софу. Я сел рядом.

– А тебя как звать? – сказал я.

– Йоланда.

Удивительное совпадение. Так же звали и мать Моники.

– Йоланда… А дальше?

Она произнесла свою фамилию таким тоном, словно речь шла о какой-то знаменитости.

Нет, такого не могло быть. Поразительно! Нечто подобное случается раз в сто лет.

Передо мной сидела наироднейшая мать Моники. Тот день вообще был полон чудес. Сначала сломалось такси прямо перед моим бывшим домом на побережье. А теперь еще и это. Я не знал, радоваться мне или досадовать. Радоваться, ибо наконец я что-то узнаю о Монике. Досадовать, потому что теперь надо отказаться от сладостной любовной интрижки. И тогда, значит, взбудоражился я впустую. Оставалось только сидеть на софе и покусывать губы. Она заметила перемену в моем настроении.

– Что случилось?

– Вы именно та, кого я ищу. – Мне стало неловко обращаться к ней на «ты».

– Я? Как так? – На ее лице изобразилось крайнее удивление.

– Вы – мать моей… моей приятельницы.

– А ты кто? Что с моей дочерью? – Йоланда вскочила на ноги.

– Ничего страшного, – сказал я, решив не выдавать своей тревоги по поводу исчезновения Моники. Это бы не решило проблемы и только взволновало бы ее. Кроме того, возможно, я и сам преувеличивал свои опасения.

Йоланда снова опустилась на софу.

– Я ее друг, – не уточняя, какого рода «друг», продолжил я. – Уже несколько дней как она куда-то исчезла, а мне надо ее повидать. – И тут я тоже не пояснил, зачем мне требовалось ее увидеть, а Йоланда промолчала. – Мне думалось, что она у вас. – И страшно хотелось услышать в ответ: «Да, дочь купается в море и скоро вернется».

Йоланда отрицательно качнула головой, и мои надежды рухнули.

– Я сюда приехала одна и уже несколько недель сама ничего о ней не знаю. – Голос звучал очень тихо.

Она умолкла и продолжала молчать, а я смотрел на нее, теперь невольно сравнивая с Моникой. Они были очень похожи. Глаза (более живые у Йоланды), подбородок (более волевой у Моники), рот (более чувственный у Йоланды).

– Вы не знаете, где ее искать? – спросил я.

Йоланда пожала плечами.

– Не имею понятия. Последнее время мы мало общались. Моя дочь – трудная девочка.

Трудная. Что значит «трудная»? Скорее сама она – трудная мать, ибо со своим бывшим мужем не баловала Монику любовью и не старалась понять подростка. Но я промолчал. Какое у меня было право вмешиваться в их отношения?

– Значит, теперь моя дочь с вами. – Йоланда тоже стала обращаться ко мне на «вы». Отвечать не имело смысла. – И вы с ней неплохо ладите? – Взгляд Йоланды скользнул по моим серебрящимся вискам. Снова был помянут мой проклятый возраст.

– Думаю, что неплохо. Во всяком случае, ей со мной лучше, чем с вами. – Я впервые позволил себе резкую реплику.

Йоланда не ответила и нервно закурила. На сей раз она не предложила сигарету мне. Мы молчали, она пускала дымок и смотрела на белые кольца, а я смотрел на нее.

– Моя дочь всегда так делает, – проговорила она наконец, – надолго исчезает, а потом возвращается как ни в чем не бывало. Я уже привыкла.

Меня это начинало злить. Кто виноват в их разлуках? Понятно, не Моника. А потом, как к такому привыкнуть? Когда можно услышать, что дочь погибла, что ее изнасиловали, зарезали или она утонула в море при попытке к бегству. Или эта сеньора плохо знала жизнь, какую вела Моника, и то, каким опасностям ее дочь подвергалась? А может быть, знала? Моника об этом не распространялась. Но во всяком случае Йоланда могла поинтересоваться жизнью своей дочери.

А сам-то я интересовался судьбой своих дочерей?

Ведь мог вот так жить-поживать, ничего о них не зная?

Нелепые вопросы. Понятно, я не ведаю, что там поделывают мои дочки за границей, и никак о них не забочусь. Они могут быть проститутками, наркоманками, алкоголичками – да кем угодно, а мне до того и дела нет.

Впрочем, я слишком строг к себе. Мои-то дочки обитают за сотни километров от меня, а Йоланда живет с Моникой в одном городе.

«Типичная пляжная шлюха, – протянул Франсис, опустошая очередную бутылку пива. – За ее здоровье, за здоровье всех шлюх».

– Я ее нежно люблю, но она заставляет меня очень страдать. – Прекрасные глаза Йоланды затуманились слезами.

Во мне проснулось любопытство. Может быть, Моника не вполне к ней справедлива?

– Знаете, мы дали ей абсолютно все, все, что могли. – Слезы на прекрасных глазах просохли.

О, да. Старая и скучная история про то, как родители полностью обеспечили свое родное дитя. На моем лице нарисовалось презрение.

– Да, у нее было все: горы игрушек в детстве и престижная школа; мы одевали ее как куклу, летом возили на морские пляжи, в еде не отказывали, знакомили с интересными людьми…

– Но ты отказывала ей в любви. – Я снова обратился к ней на «ты».

– В любви? – Йоланда удивилась, но тут же ответила: – Ничего подобного. Когда она болела, я была с ней рядом; когда у нее не клеились амурные дела, я была с ней рядом и помогала советом. Когда первый жених ее бросил, я тоже была с ней рядом.

Так-так, я ничего не слышал о первом женихе. Куда клонила Йоланда?

– Я ее утешала, успокаивала словом и лаской, но знаешь, чем она мне отплатила? – Йоланда говорила быстро, взволнованно. Зачем она мне все это рассказывала? Мне, чужому человеку, хотя бы и любовнику ее дочери. Видимо, женщина она темпераментная, и ей надо было выговориться. – Дочь увела у меня человека, которого я любила и за которого собиралась выйти замуж.

Мужчина с пляжа, любитель битлов! – вспомнилось мне. Эту историю я слышал, но в изложении Моники. Кому верить, Йоланде или ей?

Йоланда замолчала и уставилась в пол. Выглядела она очень печальной. Мне стало ее жаль, и я придвинулся к ней ближе. Она вновь показалась мне очень привлекательной.

– Она меня сама же еще и обругала и ушла жить отдельно… Сказала, что меня не любит, месяцами не показывалась, не давала знать о себе, – и слезы вновь покатились по щекам Йоланды. Кожа у нее на лице была как у ребенка, гладкая и нежная.

Я взял ее руки и крепко сжал. Пальцы были теплыми, и мне вдруг захотелось их нюхать, гладить. Сам того не желая, я наклонился и стал их целовать.

– Моя дочь меня не любит, совсем не любит…

– Нет, нет, она тебя любит. Я тоже тебя люблю, – бормотал я, не переставая целовать ее пальцы. Моя левая рука поднялась и уже гладила ее волосы. Внезапно желание горячей волной хлынуло у меня с затылка вниз, сотрясая все тело.

Под своим лицом, под самым носом я видел твердые упругие бедра, обтянутые джинсами. Сдержаться было немыслимо, и я обрушил на них яростные поцелуи, словно собираясь разгрызть ткань и вонзить зубы в бронзовое тело Йоланды.

– Нет, нет, пожалуйста, не надо, – шептала она, вцепившись мне в затылок и с силой прижимая мое лицо к своим ляжкам.

– Надо, надо, – бормотал я, добравшись губами до молнии в ее джинсах и лихорадочно пытаясь ее расстегнуть.

– Нет, нет, мы не должны… – шептала она, распластываясь на софе.

К черту Монику, к черту все на свете, промелькнуло в моей голове, или вообще ничего не мелькало.

В тот момент единственной зримой целью было тело Йоланды, ее плоть, пахнущая морем. Мои пальцы бестолково шарили по застежке джинсов. Ничего не получалось.

– Подожди, – сказала она и ловко опустила молнию. Быстро скинула брючки. На ней не было нижнего белья, и меня поразил вид ее густой сельвы. Потеряв рассудок, я приник к ее длинной широкой реке, жадно пил, лизал, кусал, остервенело шлифовал губами красный рубин.

– Оу, оу, – стонала Йоланда, нащупывая правой рукой мой гарпун, гарпун Жака Сора, и вовсю его теребя.

– Нет, не надо! – заорал я, почувствовав, что гарпунная пушка готова выстрелить.

– Надо, надо, – закричала она, желая нацелить мой гарпун.

– Нет, – зарычал я и стал дубасить ее кулаком по ляжкам.

– Вот так, папочка, так, – визжала она, – бей меня, бей сильнее!

Тогда, вскочив, нагнув ее лицом к софе и схватив за талию, я был готов вонзить свой гарпун, но она меня остановила.

– Подожди. Не торопись.

Мне пришлось подчиниться и минуты три ждать, пока она рылась в сумочке, отыскивая презерватив.

Наконец атака началась. Она шумно дышала, словно задыхаясь, но покорно сносила зверские удары гарпуна и железную хватку рук, сжимавших ее бедра.

Вот он, Жак де Сор, победно вошедший в бесстыжую Гавану по грязному пути Обра Пиа, поработивший и подчинивший ее своей власти.

– Я по вкусу? По вкусу тебе? – вопил я.

– Да, да… Уже тогда, когда лежал на пляже.

«Что я говорил? – смеялся Франсис. – Сразу было ясно».

Когда она почти обессилела, я взял свой гарпун за основание – уже не гарпун, а настоящий багор капитана Абба, – и стал лупить ее по спине, по бокам. Но она была из тех, кто своего добивается. Обернувшись, заставила меня шлепнуться спиной на ковер и села верхом на огромный багор.

И поскакала, часто дыша и опираясь грудью на мои руки, пока наконец не рванулась вперед и не впилась зубами мне в губы. Я не выдержал, поток кипящей лавы вырвался из меня и обжег ей нутро. Она вскрикнула в ту же самую секунду, что и я.

«Матёрая пляжная шлюха», – внятно произнес Франсис.


Кэмел горделиво шагает по улице, позабыв и думать о грозящих ему опасностях. Покинув три дня назад жилище своей любовницы в Парраге и пошлявшись по Гаване, он считает, что ничего плохого с ним не случится. Торговцы марихуаной, которым надо отдать долг, поставлены в известность, что он, Кэмел, человек слова, и деньги будут скоро возвращены. Крутые парни ничего не ответили, но и не потребовали срочной уплаты. Так сообщил посредник, и Кэмелу хочется верить, что конфликт улажен. Другое дело – откуда взять деньги, ибо в кармане всего лишь сто песо, которые он стибрил у любовницы. На сегодня вполне хватит, и пивом можно упиться, смочить вечно сухую глотку. А завтра надо привести в исполнение давний план: ограбить кассиршу, которая каждый день ровно в два пополудни отвозит суточную выручку магазина верхней одежды в банк. Сумма очень приличная, гораздо больше той, что надо выложить наркодельцам, и упустить случай никак нельзя. Кассирша носит деньги в сумочке и ходит без провожатых. Детская забава, а не грабеж. «Раз, два – и порядок», – говорит себе Кэмел. Пригрозить бабе ножом, вырвать сумку и скрыться. А потом, если все пройдет гладко, должок можно и не отдавать, а обменять песо на доллары, достать лодку и рвануть в США. «Раз, два – и порядок», – повторяет он. Позавчера ему сказали, что у Чео, рыбака из Кохимара, есть лодка и парень готов за наличные переправить кого угодно и куда угодно. Вчера Кэмел уже известил Чео, что намерен отправиться в путешествие, причем в самое скорое время.

Строя планы на будущее, Кэмел заходит за угол обшарпанного дома, где в одной из квартир торгуют пивом, ромом, кое-чем из еды и даже марихуаной. Надо заморить червячка, хорошо выпить и покурить. Он так занят радужными мечтами, что не замечает человека, который, отделившись от стены, переходит улицу и незаметно следует за ним.

«Потрахаться бы с Юмой, – говорит себе чуло и улыбается. – Да оттянуться в Майами по полной».

Впрочем, все это может произойти только в том случае, если Чанго, Оггун и другие ориша дадут ему свое благословение на грабеж и побег. Он решает обратиться к ним этим же вечером через колдуна Орестеса, который с ними запросто общается. Однако Кэмел не учитывает других очень важных вещей – таких, как судьба, определяющая наши пути, или случай, решающий, когда и где наша судьба о нас вспомнит.

Судьба же предопределила, что Кэмел умрет молодым, очень молодым, от удара ножом, от СПИДа или утонет в море. Случай же распорядился так, что двое мужчин в один и тот же час – в восемь вечера, – мучимые жаждой и голодом, направились в одно и то же место, в обшарпанное здание на окраине Гаваны.

Кэмел и Пичи почти одновременно оказываются на пустынной темной улочке. Кэмел идет впереди, не замечая другого. Пичи украдкой, осторожно следует за ним.

Пичи, кроме того, что он давно зол на Кэмела и обещал Малу с ним посчитаться, всего несколько часов назад получил наказ дона Сантоса, главного наркодельца, проучить должника за обман, ибо сегодня утром дону Сантосу стало известно о намерении Кэмела купить лодку и удрать, не уплатив долга.

И вот Пичи, обожающий североамериканские фильмы про мафию с Вито и Майклом Корлеоне, на которых старается походить, перебегает улицу и в два прыжка оказывается за спиной Кэмела.

И вот Пичи выхватывает из-за пояса длинный и острый клинок и лихо его всаживает, как положено в таких случаях, в спину врага.

И вот Пичи, верный поклонник «Крестного отца-2», приговаривая: «Привет от дона Сантоса», уже смотрит на бездыханного Кэмела, лежащего у его ног.

Но Пичи, у которого на роду так написано, не замечает верзилу Батона, который как раз в эту минуту выходит из дома и, увидев труп своего друга, обрушивает на голову Пичи обрезок железной трубы: раз, другой… И в лужах крови лежат уже два трупа.


Мы возвращались в Гавану ночью в полном молчании. Франсис дремал, захмелев от пива, а я, приуныв, погрузился в размышления.

«Странная штука жизнь», – думалось мне. Странная и подлая. Такая же подлая, как я сам. Любил Монику, страдал от разлуки с ней, искал ее в отчаянии, проделал путь в полтораста километров до Варадеро в допотопном, медлительном, как старый верблюд, автомобиле, встретил ее роскошную мать, шлюху-мать, и что же? Улегся с ней, позабыв и Монику, и свою любовь, и свои страдания.

«Ну и мерзавец, – говорил я себе. – Свинья, не сумевшая справиться со своей похотью». Не вспомнил о Монике в ту минуту, когда она, возможно, страдала и нуждалась во мне.

Похрапывание Франсиса мешало мне сосредоточиться. Мы были единственными пассажирами в разбитом государственном грузовичке, который вез в Гавану мешки с картошкой. Шофер согласился за двадцать долларов довезти нас до города. На каждой рытвине, на каждом пригорке машина вздрагивала, едва не разваливаясь на части, ревела и шумно пыхтела. При этом храп Франсиса не утихал, а удивительным образом становился еще громче.

Счастливый малый Франсис. Никогда не забуду, как он спал в том грузовике, положив голову на один мешок с картошкой, ноги – на другой, и ничто его не волновало, ничто не тревожило – ни дорожная тряска, ни мои переживания. Меня тянуло поговорить с ним о происшедшем, узнать его мнение, выслушать совет, но он лежал как огромный мешок картошки, и приходилось ехать молча, терзаясь угрызениями совести.

Страшно хотелось выпороть себя. Хотя эпизод с Йоландой сам по себе ничего не значил. Я мог таким же образом развлечься с любой другой женщиной на пляже, и мир от того не рухнул бы.

Да, но все же я сыграл в любовь с ее матерью, с ее шлюхой-матерью.

Взглянул в окошко нашего крытого грузовика. Ночь была ясной и чистой. Впереди маленькими свечами мерцали огоньки Матансаса. В таком вселенском спокойствии даже храпящий Франсис вдруг притих. Мне вспомнились Оливейра и Мага. Были ли они верны друг другу? Кортасар о том ничего нам не сообщает. Думаю, были верны, хотя, если бы у Оливейры имелось кое-что получше пары стоптанных башмаков и потрепанной куртки, едва ли бы ему удалось сохранить свою верность.

Верность, любовь, прощение, вина – это всего лишь абсурдные слова в такой абсурдной жизни, как моя; слова, годные, вероятно, только для романа, который мне всегда хотелось написать, но не для этой повседневной, реальной жизни, какую мне уготовило провидение; не для этого жалкого существования, какое приходится влачить ежедневно и ежечасно.

Притомившись, я закрыл глаза. Когда вновь их открыл, грузовик тарахтел, нет, не по Pont des Arts[36] в Париже, а по мосту через тропическую речку Харуко.

– Мне надо отлить, – сказал шофер и остановил машину в конце моста.

– Что случилось? Где мы? – спросил, очнувшись, Франсис.

Он не просыпался с самого Варадеро. Его изначальное легкое похрапывание сменилось беспокойным храпом, видимо сопровождавшим кошмарные сновидения, которые затем, судя по уютному посапыванию, уступили место приятным снам.

– Шофер пошел помочиться, – сказал я, вылез из машины и сам помочился у парапета, не обращая внимания на одинокие машины, проезжавшие по одинокому мосту. Мои струи падали вниз, смешиваясь с водами речки, а где-то подальше они растворятся в море. Франсис последовал моему примеру.

– Знаешь, что я делаю? – спросил он.

– Отливаешь.

– Нет. Доливаю. Поднимаю уровень моря.

Я промолчал.

– Если бы все жители нашего Острова, – продолжал он, – одновременно помочились на всем побережье, то море залило бы кое-какие города. Конечно, лучше было бы всем жахнуть единой мощной струей, чтобы нам сорваться с якоря, который увяз в том самом месте, где мы сейчас сидим…

Франсис, сделав свое дело, вернулся на грузовик. Я за ним не пошел и несколько минут стоял, облокотившись о парапет, глядя вниз, на тихие воды реки, которая вроде бы и не течет. Потом сделал несколько шагов к концу моста и прислонился к каменной стенке. Мне страшно захотелось влезть на эту стенку и смотреть на звезды, которые пульсировали, как миллионы сердец. А если еще больше задрать голову или лечь наземь, какими бы они мне виделись?

Нет. Даже если бы я лег на землю, небо продолжало бы мне все так же подмигивать. От смены вертикального положения на горизонтальное ничего не меняется.

«А что, если перегнуться вниз, к реке?» – задался я вопросом.

Надо было всего лишь перебраться через эту каменную стенку, и можно упасть в пустоту, как падают парашютисты, только за плечами не будет спасительного парашюта.

В своем свободном падении – нет, не в эту реку, а в море – я, наверное, услышал бы крики Франсиса, а потом – уже ничего.

Я легко перелез через стенку и сел на нее, свесив ноги над речкой и немного откинувшись назад. Может быть, и Моника сидела вот так же на мосту, красивая, любимая, и смотрела на звезды, ища среди них более уютное местечко, чем эта злобная планета. Но такого места она не нашла и никогда не найдет.

– Эй, говнюк, что ты там делаешь? Давай, слезай оттуда, пора ехать! – Вопль Франсиса ткнулся мне в спину и заставил окаменеть.

Я медленно оглянулся и сполз с парапета. Не спеша подошел к грузовику. Мотор уже стучал, а из включенного радио несся вкрадчивый голос: «Смугляночка ты моя, уложи да прикончи меня».

Я влез в грузовик.

– Ну, чего надумал? – сказал Франсис.

– Не знаю.

– Наверное, пора заявить в полицию… – Слова Франсиса заглушались радиоголосом, их трудно было разобрать.

«Нет, еще повременю», – решил я про себя, вспомнив, что сказала Йоланда на прощание: «С моей дочкой ничего плохого не случилось. Наверное, отправилась к своей бабушке. Она иногда там отсиживается, когда надо укрыться от кого-нибудь или переждать что-нибудь. Это в Ла-Виборе», – и дала мне бумажку с адресом. Моника почти ничего не рассказывала о бабушке, но много ли она вообще мне рассказывала?

– До того как заявлять в полицию, попытаю счастья в последний раз, наведаюсь еще в одно местечко, – сказал я.

Моника открывает дверь. Перед ней стоит Малу, бледная, дрожащая.

– Наконец-то явилась! Где тебя носит? – воскликнула Моника.

– Надо поговорить, срочно…

– Да что произошло? – Волнение подруги передается Монике.

– Плохо наше дело.

– О чем ты?

– Очень плохо… – И Малу начинает плакать навзрыд.


Всему есть предел. До каких же пор мне искать Монику? Не могут же поиски продолжаться вечно. Если она хотела меня бросить или от кого-нибудь спрятаться, не предупредив, пусть это будет на ее совести. Я слишком долго гонялся за ней. Забросил свою работу по обмену жилья, свои собственные дела. Хватит бесполезной беготни. Подумаешь – цаца! В городе полно красивых женщин, и найдется кому меня утешить.

Да, мне случалось так думать. Хотя подобные мысли были несправедливы и нелепы. Я называл себя отъявленным эгоистом. И при этом глубоко вздыхал. Легкие наполнялись кислородом, и в темных мыслях появлялся просвет. «Нет никаких доказательств, что Моника меня оставила, – говорил я себе и снова повторял то, о чем постоянно думал: – Возможно, ей грозит серьезная опасность, ей плохо, но она не имеет возможности связаться со мной».

Я включал радио, и оркестр Рэя Кониффа возвращал мне душевное равновесие. Эх, если можно было бы начать жизнь снова, с самого начала. Женился бы я не на Бэби, а на Монике, и близняшки были бы ее дочерьми, и мы никогда не приняли бы у себя дома никакого Мальдонадо. А потом я усмехался. Какая чушь. Никак не могли мы с Моникой пожениться двадцать лет назад. Она была маленькой девчушкой, а я заканчивал школу. Эх, как часто что-то несбыточное представляется самым важным в жизни.

В концертном зале великий Рэй взмахивал палочкой, и мелодия «Only you»[37] затихала на все медленнее вращавшемся диске в радиостудии, откуда она долетала до моей клетушки.

Я видел себя рядом с Моникой, и теперь мы вместе слушали по радио Кинга с его «Forget my lips»… И вот мы уже танцуем с ней, щека к щеке, слившись телами, дыханием и биением сердец, а кудесник Нэт нашептывает нам, для нас: «Forget my lips, forget my heart, forget my fully heart».[38] Но внезапно наваждение рассеивалось, сменяясь голосом дикторши: «Радио «Народная энциклопедия» завершило свою получасовую передачу «Популярные мелодии». Понятное дело, Моники рядом со мною не было.

На этот раз я быстро оделся и вышел из дому. «Совсем раскис. Да, пора разыскать в Ла-Виборе ее бабушку», – твердил я, запирая за собой дверь.

Путь предстоял неблизкий.


Многие иностранцы полагают, что узнали город, побродив по Старой Гаване, пожив в Мирамаре или погуляв по Эль-Ведадо. Они глубоко заблуждаются. Кто не знает Ла-Виборы, тот не знает Гаваны.

Туристы-лоботрясы в шлепанцах на босу ногу, в шортах, в бойскаутских шапочках с козырьком, разгуливающие по центру города, и не подозревают, к счастью, о существовании этого района со странным названием Ла-Вибора, то есть Гадюка. Откуда оно взялось, если на Кубе нет ни гадюк, ни других ядовитых змей? Названия других районов ясны и понятны: Ведадо в эпоху колонии было «запрещенным местом», Мирамар – «морской вид», Плайя – «пляж, берег», Альмендарес – фамилия, Серро – «холм», Лоутон – еще одна фамилия, Гуанабакоа – индейское слово. А вот почему Ла-Вибора? Непонятно. Но именно там я вырос и обзавелся первыми друзьями.

Пешком идти туда – далековато, на нынешних автобусах можно добраться, лишь прождав часа два этого битком набитого «гуагуа».[39] Потому-то я не бывал в Ла-Виборе с тех пор, как поселился на своем чердаке, предпочитая ночные прогулки по Малекону. Старался не заводить там и дел, связанных с обменом жилья.

«Ты – лентяй, – упрекал меня Франсис. – Если бы у меня наклевывалось выгодное дельце, я отправился бы на край света, даже в Ла-Вибору».

«А эта твоя колыбель, где она находится? Под Матансасом?» – подтрунивала надо мной Моника, когда я с жаром расписывал ей прелести своей родной местности.

«Уж не во славу ли ее написано это сладкое танго «Мой милый отчий край?» – язвила она.

В Ла-Виборе я оказался ранним туманным утром и шел по улице, названной в честь какого-то святого, разыскивая дом под номером 666, номером, который не мог не заинтересовать Монику, любительницу каббалистики и эзотерики. Впрочем, она хорошо знала этот адрес, ибо там жила ее бабушка.

Едва я вышел из автобуса, как бурдюки туч, уже успевшие затянуть небо, были вспороты молниями, и на крыши, дома, улицы и на мою бедную голову хлынул бешеный ливень.

Спасаясь от нещадной головомойки, я забрался под крышу старого сарая, ставшего свалкой для мусора и убежищем для крыс и прочих мелких тварей, где по стенам крупными слезами катилась дождевая вода. Я забился в угол у самого входа, но водяные вихри, плясавшие на улице, стегали по ногам. «Когда только эта свистопляска кончится?» – думал я. Но этого никто не знал, и приходилось покорно ждать, пока тучи себя не исчерпают.

Между тем вода затопила улицу, стала захлестывать тротуары и грозила ворваться в сарай. В один прекрасный день водяные потоки накроют улицы, дома и весь город, и Гавана превратится в тропическую Венецию. И все мы будем передвигаться, вернее, плавать в лодках по городу, превратившемуся в большое озеро, в огромный залив – Гаванский залив.

Тут я постарался обуздать свое ретивое воображение. Возможно, воды затопят лишь первые этажи домов, а погибнет какой-то десяток человек, только и всего. Но в число жертв непременно попаду и я. Так всегда было и будет: самые нежданные и неприятные происшествия не обходятся без моего участия.

Спустя полчаса вода, подступившая к порогу и угрожавшая вторжением, обессилела и успокоилась. Скоро она уйдет в море по земле, по всяким стокам, а также другими, только ей известными путями.

Эх, смыться бы вместе с водой, окунуться в море, утопить бы все свои тревоги со всеми печалями.

Когда я вышел из-под навеса, улица представляла собой болото, покрытое сорванными ветками и мусором, вперемешку со всякой дрянью, принесенной водой. На каждом шагу – бесчисленные лужи, через которые надо было перескакивать. Однако, как я ни старался, мои изрядно поношенные башмаки нахлебались жидкой грязи и пропитались водой, проникавшей внутрь через дырявые подошвы.

«Я тебе говорила, сто раз говорила, – ворчала Моника, – давно пора купить новую обувь». – «Помолчи», – огрызался я, а она, обидевшись, уходила. Позже я раскаивался в своей грубости. Не надо было кричать на нее ни в тот день, ни вообще. Что, если она ушла, не стерпев моих резких реплик и окриков, моего дурного взрывчатого нрава, когда приливы нежности уступают место озлобленности? Три наши последние встречи закончились перепалками, в которых, надо признаться, я один был виноват.

Пройдя по улице квартала три, я увидел дом под номером 666. У самого жилища бабушки мне почудилось, что вот откроется дверь и мне навстречу сверкнет улыбкой Моника. «Это ты!» – воскликнет она в радостном удивлении, и все мои опасения вмиг развеются.

В два прыжка я пересек палисадник, где вместо розовых кустов, как ныне модно, торчали низкие платаны.

– Кто там? – В зарешеченное окошко выглянула испуганная женщина.

– Я ищу Монику, – с ходу ответил я, забыв, что это было ее выдуманное имя.

– Монику? Какую Монику? – В голосе женщины явно звучал страх, мол, чего надо этому проходимцу.

– Извините, хотел сказать Каридад. – Как я ни старался, но и у меня от волнения дрожал голос.

Женщина чуть приоткрыла окошко. Несмотря на решетку, она, казалось, побаивалась, что я смогу ее пристукнуть.

– Кто вы такой? Зачем она вам?

– Я ее друг. Йоланда сказала, что она, наверное, у вас. Страх на лице сменился выражением некоторой успокоенности.

– Каридад здесь? – не сдавался я. – Можно повидать ее бабушку?

– Это я. – Женщина открыла окно и высунула лицо. К своему огромному удивлению, я увидел перед собой настоящую мулатку, смуглую, с темными курчавыми волосами, мулатку, которая вдруг оказалась бабушкой Моники, белой и светловолосой девушки, натуральной блондинки, сплошной блондинки – включая самые укромные места.

– Беба, кто там? Чего они хотят? – послышался скрипучий голос.

Из-за спины женщины показалась согбенная старуха с абсолютно белыми волосами и абсолютно черной кожей. Она тоже казалась изрядно перепуганной.

– Никто, мама, никто. Один сеньор ищет Кари. Иди ложись.

– Скажи, что ее тут нет. Пусть уходит, ее тут нет.

– Мама…

«Мама» – иными словами, бабушка Моники, вернее, прабабушка Моники… негритянка. Это выглядело каким-то недоразумением. Надо было развеять всякие сомнения.

– Я ищу Каридад Родригес Эстраду Пальму, – твердо проговорил я. – Здесь живет ее семья?

– Вам сказано – да, здесь. – Бабушка начинала раздражаться. Из-за ее спины на меня молча глядела древняя старуха.

Значит, Моника – внучка мулатки и правнучка негритянки. В таком случае ее отец должен быть очень светлым мулатом. Она никогда мне не рассказывала о своей родословной, а я не мог и предположить, что у нее такие предки.

Хотя зачем она должна была мне обо всем докладывать? Мол, знаешь, а я из чернокожих.

Впрочем, все это не имело никакого значения.

– Мне надо видеть Каридад. Она мне очень нужна, – сказал я.

– Ее тут нет. – Ответ был категоричен.

– Можно мне войти, поговорить с вами? – почти молил я.

Бабушка, секунду поколебавшись, пошла к двери и стала возиться с запорами и задвижками. В жизни не видел дверей с таким количеством замков – старинных и самых новых, видимо присланных сыном из-за границы. Уже в комнате между делом я насчитал десять запорных конструкций. До сих пор не понимаю, как она меня впустила в дом. Наверное, мой интеллигентный вид внушил ей доверие.

– Говорите, – сказала бабушка, все еще посматривая на меня с некоторым подозрением.

Она молчала, но ее лицо постепенно мрачнело. Прабабушка, сидевшая напротив, беспокойно шевелила пальцами и время от времени вздрагивала.

– Уже несколько недель, – проговорила бабушка, – как Кари сюда не приезжала.

Вообще-то, внучка их навещала примерно раз в два месяца, в дом приходил праздник, потому что она всегда являлась веселая, радостная и привозила кучу подарков, продукты, лекарства, деньги.

Тут бабушка умолкла и совсем погрустнела.

– Вы говорите, что Кари исчезла?

Я кивнул. Мне было жаль огорчать старую сеньору дурным известием. Лучше бы вообще туда не приходить.

– Что случилось с Кари? Что с ней? – прабабушка задрожала сильнее, и все ее тело стало мелко подрагивать, как у нервнобольной. – Где Кари? Что с ней? Кто этот человек? Зови полицию!

Бабушка подошла к ней, обняла за плечи и увела в другую комнату.

– Мама, с Кари все в порядке, – увещевала она старуху. – Сеньор говорит, что Кари скоро приедет к нам.

Вернувшись, бабушка подошла ко мне. В молодости она, видно, была красивой женщиной.

– Когда она слышит плохие новости, то совсем теряет рассудок. Склероз, – сказала она. – Но где же найти Кари?

Мне нечего было ответить.

– Хотелось надеяться, что вы мне об этом сообщите, – растерянно сказал я, глядя в зарешеченное окно. На улице о чем-то жарко спорили парни, до нас долетали их крики и ругань.

Бабушка села в кресло, опустив голову и поджав губы. Олицетворение печали.

– Не знаю, что и делать, – сказала она. – Мне бы надо пойти поискать ее, но я не могу оставить больную мать.

– Не волнуйтесь. Придет. Наверное, гостит у какой-нибудь подруги, – попытался я ее утешить. Бабушка, казалось, меня не слышала.

– А эта Йоланда, бандитка, развлекается в свое удовольствие и совсем не думает о дочери. Если бы мой сын был здесь, все было бы иначе.

Мне не хотелось передавать сеньоре слова Моники о своем отце, о том, каким никчемным родителем он был. Не стоило еще больше расстраивать бедную женщину.

Я пообещал сообщить ей все, что узнаю нового, и распрощался. Уходя, слышал вопли прабабушки: «Где моя Кари? Зови полицию!»

На улице парни от перебранки перешли к драке и били друг друга камнями и палками. Один уже валялся на земле, второй продолжал его дубасить, третий вытирал окровавленную физиономию.

Я было хотел вмешаться, утихомирить хулиганов, но удержался. Какое мне до них дело, пусть сами разбираются. Меньше будет в городе шпаны. Может, именно один из таких что-то сделал с Моникой, покалечил ее, не дай бог.

Уворачиваясь от свистящих надо мною камней, я быстро шел прочь, вконец расстроившись, уже не надеясь найти Монику. Мне тогда и не думалось, что я вскоре снова увижу ее, но эта желанная встреча не доставит мне радости, а ураганом ввергнет в отчаяние и полную безнадежность.

Немало времени и труда отнял у меня обратный путь из Ла-Виборы в Ведадо, но в два часа пополудни я уже был на своем чердаке.

Принял душ, что-то проглотил и растянулся на кровати передохнуть с полчаса, чтобы потом снова начать хождение по обменным квартирам.

Но в тот вечер я не вышел из дому. Сраженный волнениями и усталостью, уснул и спал как убитый, а когда открыл глаза, было уже поздно, опускались сумерки. Хотел позвонить по телефону, но аппарат не работал. За окном по крышам хлестал дождь.

Когда я раскуривал сигарету, огонек спички сверкнул в полумраке падающей звездой. Такова вот и моя жизнь – секундная вспышка звезды, искра, зажегшая сигарету, которая тоже скоро погаснет.

Долгое время я лежал, покуривая и размышляя, слушая шуршание ливня, который вдруг затих. И тогда наступили тишина и покой, и лишь едва слышалось «тик-так» моих старых настенных часов.

Удары во входную дверь, удары сильные, непрерывные, настойчивые, заставили меня вскочить с кровати. Я зажег свет и увидел, что до полуночи остается всего несколько минут. Стараясь приглушить тревогу, пошел открывать.


Моника с беспокойством смотрит на подругу. Малу опустилась на софу, на ее лице беспредельное отчаяние.

– Этого не может быть. Это ошибка. Тебя спутали с кем-то другим, – говорит Моника.

Малу вздыхает.

– Ошибки нет, – говорит она, судорожно глотая слюну, – анализ делали два раза, результат один и тот же. Потом они вышли посовещаться, а я оттуда сбежала. Ошибки нет. – Малу снова начинает безутешно рыдать. – Я пропала, пропала.

Моника гладит ее по голове, обнимает, целует в щеку.

– Это еще не все, – стонет Малу, и ее голова склоняется ниже.

– Не все?!

– Варгас, тот мексиканец, который был с тобой… – бормочет Малу, продолжая всхлипывать.

– Ну и что?

– Не знаю, говорила ли тебе, но я тоже с ним спала… – Каждое слово дается Малу с трудом.

– Ну и?…

– Он инфицирован. Вчера мне звонила из Мехико приятельница и сказала…

– Это значит… – Моника обрывает себя на полуслове. Малу поднимается с софы.

– Значит, что у тебя тоже может быть СПИД. Моника едва не вскрикивает, но сдерживается

и бросается в объятия Малу. Крепко обнявшись, они стоят и плачут.


Кого черт несет ко мне поздней ночью, да еще под проливным дождем? Разве что кто-то хочет сообщить мне о Монике, может быть даже полиция. Нет, полиции ничего не известно о наших отношениях, и ей не с чего меня искать. Скорее всего это Малу или Франсис. У меня вдруг возникло дурное предчувствие.

Пока я вставал с постели и шел к двери, опасения росли. Что, если вообще не открывать? Пусть думают, что дома никого нет. Ведь полиция может ломиться ко мне не только из-за Моники, а пришла по мою душу, скажем, в поисках контрабандного рома. Мигеля, наверное, уже арестовали, а он заложил своих партнеров. Сюда непременно должна была бы явиться эта говорливая сеньора Флорес со своим псом, но пес уже давно бы залаял, а никакого шума не слышно. Может быть, стало известно, что я покупал краденое масло у администратора супермаркета? На кухне у меня еще стоит несколько бутылок с этикетками. Какое идиотское упущение.

Я остановился на лестнице и прислушался. Вокруг – тишина. Жуткая, тревожная тишина. Слышат ли эту «мою» тишину там, снаружи? Возможно, даже и не ко мне стучат, а в соседнюю квартиру? Или вообще шум доносится с улицы? Нет. Снова повторились настойчивые, угрожающие, властные удары в мою дверь.

Что за нетерпение у позднего гостя? Я медленно приближался к двери, втайне надеясь услышать удаляющиеся шаги. Отчего мне так страшно?

Не знаю. Я никогда не испытывал подобного страха.

Я отодвинул задвижку, поднял крюк и снял большой висячий замок. Медленно, очень медленно приоткрыл дверь.

Это оказалась не полиция в поисках краденого рома или масла, не сеньора Флорес со своим псом, не пьяный Франсис, не Малу… Это была Моника.

Одним рывком я распахнул дверь.

Там была она, насквозь промокшая от дождя… Красивее всех на свете. Там были ее зеленые глаза, ее светлые волосы, ее лебединая шея.

– Наконец-то явилась. Искал тебя по всему свету. Где ты пропадала? – брюзжал я вместо того, чтобы после долгой разлуки схватить ее в объятия. Она первая рванулась вперед и крепко меня обняла.

Она так сильно ко мне прижалась, будто хотела слиться со мной. Мы стояли, не говоря ни слова, единым изваянием. Но вот она отстранилась и молча на меня уставилась.

– Что случилось? – мягко спросил я ее уже в комнате. Она не отвечала.

– Да что с тобой? Что случилось? – допытывался я, а она делала усилия, чтобы не разрыдаться, морща заплаканное лицо.

– Беда, случилась беда, – выдохнула она.

– Беда?! – воскликнул я. – Да какая беда может тебя так расстроить? В жизни нет безвыходных положений, – старался я ее успокоить. – Скажи, что произошло?

Она втянула голову в плечи, а потом медленно выпрямилась.

– У меня СПИД.

– СПИД? Что ты болтаешь?

– У меня СПИД, – едва шевельнулись ее губы. Неподвижный взгляд был устремлен куда-то поверх меня.

СПИД! СПИД! У Моники СПИД. Где и когда она заразилась? Идиотский вопрос. Так мне подумалось позже, в одиночестве, а тогда я совсем тихо спросил, будто разговаривая с призраком:

– Откуда ты знаешь?

Она смотрела на старые настенные часы, стрелки которых были готовы сомкнуться: без пяти минут полночь. Скоро выскочит кукушка из своего домика.

– Один иностранец, с которым у меня была связь, оказался болен. Я это узнала от Малу. Она тоже заразилась.

– Малу? – я опять ужаснулся.

– Мы обе заразились от одного, – сказала она.

Возможно ли такое? Могла ли заразиться моя женщина, моя невеста, моя любовь, мой лебедь? Почему? Почему, ответьте вы мне, почему так не везет человеку?

– Постой, иностранец-то, может быть, болен, но совсем не обязательно заболеть и тебе, – цеплялся я за соломинку.

Моника часто-часто заморгала.

– Я не заботилась о презервативах. Он их не терпел, а мне показал справку о том, что здоров, – грустно сказала она.

«Полное идиотство не предохраняться при сексе с иностранцем и верить всему, что написано в бумажонке, неизвестно где добытой», – подумал я.

Часы по всей стране пробили двенадцать, но моя пунктуальная кукушка не выскочила из домика. Дверца не открылась, потому что стрелки остановились на одиннадцати часах и пятидесяти девяти минутах. За минуту до того, как начаться новому дню.

– Почему ты не пришла? Почему не позвонила?

– Куда звонить? Твой дурацкий аппарат всегда сломан, да и самого тебя в Гаване не было. Я совсем голову потеряла, не знала, что делать, куда идти, – Моника говорила с трудом, заикаясь, – думала, что ты еще в Пинар-дель-Рио… не хотела показываться в Ведадо, не знаю, не знаю…

Усилием воли я старался держать себя в руках, но глубокого вздоха не сдержал. Взял полотенце и протянул ей. Она вытерла лицо, а я зажег сигарету и предложил ей тоже закурить.

Когда она щелкала зажигалкой, у нее дрожали руки. Села в кресло, из ее губ вырывалась тонкая струйка дыма, и в серых облачках тихий голос рассказывал о случившемся.

Малу сдала кровь для сестры, которой предстояла операция, и при анализе обнаружилась инфекция. Не желая этому верить, Малу убежала из клиники, но чуть позже узнала о заболевании иностранца. Она тут же примчалась к Монике и уговорила ее спрятаться в доме одной своей дальней родственницы.

– «Сиди здесь со мной и не высовывайся. Нас могут искать. К Нему не ходи, могут выследить», – говорила мне Лу, – Моника снова всхлипнула. – Лу как с ума сошла, не ест, не пьет, хочет с собой покончить. Мне надо было побыть с ней, поддержать. Позавчера она уже влезла на кресло с петлей в руках. Хорошо, что я успела отнять веревку. Но больше я не могу с ней сидеть, я ушла оттуда…

– Ты совсем сдурела! Зачем было прятаться! Надо пойти сделать анализ и покончить со всякими страхами, – вскричал я. Услышанное меня потрясло.

Монику вдруг охватила ярость:

– Сделать анализ? Самой явиться в клинику? Ты что – дурак или ненормальный? Не знаешь, где мы живем? Или забыл? Если результат будет плохим, меня тут же запрут… – Моника, задохнувшись от волнения и слез, уткнулась в носовой платок. – Наверное, полиция уже ищет Лу, чтобы отправить ее в «Лос Кокос», ищут и всех ее друзей, которые тоже могли подхватить инфекцию. Тебе бы не очень понравилось сидеть в тюрьме, где тебя день и ночь сторожат, изучают…

– Почему «в тюрьме»? Ты имеешь в виду спидаторий «Лос Кокос», клинику для ВИЧ-инфицированных… Видишь ли, спидаторий совсем не тюрьма. На улицу оттуда, правда, не выпускают, но зато больных лечат специалисты, применяют новейшие препараты, обеспечивают усиленным питанием… – Хотя то, что я говорил, было чистейшей правдой, слова мои, казалось, выскальзывали из уст какого-нибудь чиновника Министерства здравоохранения.

Моника подошла ко мне. Она за время разлуки заметно осунулась и похудела. Горестно поджатые губы ее как-то старили. В голосе слышались боль и гнев.

– Если тебе там так нравится, ты можешь тоже туда отправиться. – Неожиданно жестокие слова резанули мне слух.

– Что? И я заразился? Исключено.

– А ты не помнишь, что раза два-три, когда был совсем пьян, ты не пользовался презервативом? – Гнев Моники снова уступил место полнейшему унынию.

Острый нож, просвистев в воздухе, вонзился мне в спину. Я не знал, что ответить. Картинки из прошлого всплыли перед глазами.

Да, верно, дважды или трижды, будучи во власти дикого желания, в исступлении, в алкогольном тумане, я не предохранялся. Я об этом забыл, но она помнила. А возможно, это было больше двух-трех раз. Да, я тоже мог заразиться. Меня уже, наверное, пожирал изнутри злой, непобедимый вирус. Нет и нет, такого просто не могло быть. Подобную неосмотрительность я допускал только в самом начале, достаточно давно. Хотя кто знает, может, и недавно. Не помню. Но каким же преступно халатным идиотом я оказался. Мне хотелось кричать, бить Монику, бежать сломя голову куда глаза глядят. Но я лишь молча сел на кровать. Моника опустилась рядом и, крепко обняв меня, снова заплакала.

– Я умру, – сказала она, глотая слезы. – Мы с тобой умрем. Сначала я, потом ты.

– Мы умрем? – повторил я, чувствуя, как мурашки забегали по спине.

– По моей вине. – Она еще сильнее прижалась ко мне. – Да простит меня Бог.

Я нежно поцеловал ее в лоб. Надо было забыть собственные страхи и найти слова утешения и ободрения. Нельзя было впадать в отчаяние. Ведь возможно, она и не заразилась.

– Дело совсем не в тебе. С нами всякое могло случиться. Мы могли разбиться в машине. Могли погибнуть в авиакатастрофе… – Я сам удивлялся своим речам. Нежно гладил ее по голове и вытирал ей слезы. Уткнувшись лицом мне в грудь, она казалась маленькой девочкой, какой в сущности и была. – И потом, до того момента, как наступит… – я не смог произнести слово «смерть», – трудная пора, пройдет очень много времени и, возможно, уже получат нужную вакцину или изобретут какое-нибудь лекарство.

– Если такое произойдет, – проговорила она, немного успокоившись, – клянусь, что на коленках доползу до часовни Пречистой Девы из Кобре.

– Мы вместе поползем, – подтвердил я с уверенностью.

– Но сначала мы поженимся. Поклянись, что не бросишь меня, даже если я превращусь в страшенную ведьму, морщинистую и беззубую. Поклянись.

– Клянусь, любимая. Мы поженимся завтра же утром, и у нас народится много детей, и мы будем жить долго и счастливо.

Не знаю, поверила ли Моника моей последней абсурдной фразе, но она перестала плакать и поцеловала меня.

В ту ночь мы были близки как никогда: рука в руке, бок о бок, ее голова на моей груди.

Заразилась ли Моника? Наверняка. Инфицирован ли я? Возможно.

Такие мысли одолевали меня на другой день после того, как Моника сообщила мне страшную новость. Было воскресенье, город обессилел от жары и духоты, в воздухе пахло близким дождем.

Мы рано позавтракали и сели покурить.

– Что будем делать? – наконец проговорила она, вроде бы утешившись или владея собой гораздо лучше меня.

Я тяжело вздохнул, стараясь привести в порядок тяжелые мысли, топтавшие ростки надежды, как стадо буйволов. Стадо диких буйволов, взявших меня в кольцо.

– Надо прояснить ситуацию, сдать анализы.

– А потом прямиком в спидаторий. – Ее голос был грустен, очень грустен.

– Другого выхода нет. Откладывать нельзя. Завтра же пойдем.

– Ладно. Пойдем завтра. – В ее взгляде светилось отчаяние. Такое отчаяние во взоре, наверное, бывает у людей на плоту в открытом море.

Остаток дня в то горестное воскресенье, черное воскресенье, мы провели у меня – разговаривали, слушали музыку, стараясь не вспоминать о своей трагедии. К вечеру я что-то приготовил, и мы съели это «что-то» без особого аппетита. Моника сказала, что ей надо проведать Малу.

– Я пойду с тобой.

– Нет, пойду одна. Лу просто не в себе, и неизвестно, как она тебя встретит.

– Но тебя она никуда от себя не отпустит.

– Нет, я сегодня же вернусь. Обещаю. Но ночевать уйду к себе.

– Пожалуйста, побудь со мной. – Меня пугала мысль остаться в одиночестве.

– Мне нужно собрать кое-какие вещи и хочется ночью побыть одной. Надо кое-что продумать, – твердо сказала она. – Завтра утром зайдешь за мной, и пойдем сдавать кровь.

Видимо, она опасалась, что ее тут же запрут в спидаторий, и хотела взять с собой все необходимое, в том числе любимые книги.

– Хорошо, – сказал я. – Завтра в девять захожу за тобой.

Мы распрощались, крепко поцеловав друг друга, и я остался наедине со своими печалями и опасениями.

Я не был уверен, что инфицирован, но точно знал, что боюсь жутко, боюсь гораздо больше, чем накануне, боюсь не просто умереть, а умереть медленной смертью, тихо подступающей ближе и ближе, с болями и мучениями, неуклонно пожираемый страшным вирусом. Как при проказе. Я представлялся себе средневековым прокаженным, брошенным на произвол судьбы.

«Как могло такое со мной случиться? Почему это должно было случиться именно со мной?» – спрашивал я себя.

Я был честным, порядочным человеком, никогда не причинял никому зла, но тем не менее получал от судьбы удар за ударом. Почему жизнь моя сложилась так нелепо, так паршиво? За какие прошлые грехи приходилось расплачиваться? Ох, и велики же, наверное, были эти мои грехи.

Почему Бог, в которого я не верю, распоряжается таким образом, что негодяи, мошенники, идиоты не страдают, не мучаются, живут припеваючи и преспокойно испускают дух в собственных постелях, а мне приходится умирать так гадко?

Стоит ли при такой перспективе сокрушаться о всех своих прежних драмах и бедах, о том, что Бэби меня бросила и я потерял дочерей, о том, что какой-то подлец меня оклеветал, а другие подлецы выбили из седла и втоптали в грязь?

Перед глазами промелькнули лица моих дочерей. Красивые, веселые девочки, которых мне больше никогда не увидеть.

Взгляд упал на бутылку рома. Приложился к ней раз-другой, но ром не поднимал настроения. Я был словно пригвожден к месту, и передо мной крутилось, наезжало на меня колесо воспоминаний, которые воплощались в образы, слова, эмоции.

Вот я – честолюбивый мальчишка, всегда норовящий быть лучше других, что мне порой и удавалось. Был первым в классе, удачливым в спорте, всеми хвалимым. Хотел стать пилотом, врачом, астрономом, капитаном дальнего плавания. В юности принял участие в мятеже против диктатуры, и это смешало мои детские планы. Я стал подпольщиком, опасным для властей революционером и каждое утро, просыпаясь, не знал, доживу ли до вечера. Но не страшно сражаться и умереть за дело, которое представляется тебе самым справедливым. За поясом у меня было оружие, чтобы лишать жизни других людей или покончить с собой и не сдаться живым. Последнее оказалось невыполнимым, ибо, как всегда, мне не повезло: меня застигли врасплох, захватили спящим.

Я содрогнулся, когда воспоминание о сорокадневных пытках хлестнуло меня, как тот кнут, которым полосовали мою кровоточащую спину в полиции.

«Нет, нет!» – охнул я, отгоняя страшные видения. И снова потянулся к бутылке рома.

Я видел себя амбициозным, строящим планы и полным иллюзий парнем, но все мечты вдруг лопнули, как детский воздушный шарик, потому что такие шарики имеют обыкновение лопаться, когда их слишком сильно раздувают или когда в них швырнут острый камень. Кто погубил мой шарик? Я сам? Или кто-то сторожащий в темноте, подобно судьбе, что таится во мраке? А возможно, шарику в момент его изготовления, еще до того, как ему попасть в руки ребенка, было уготовлено лопнуть в определенный день и час, но ребенок этого не знал и поэтому льет слезы от горя.

Воздушный шарик моей юности лопнул, но жизнь не закончилась. Мало-помалу, порой из последних сил я надувал другой шарик, рождались новые планы. Я всегда был изрядным циником, но в то же время оставался и остаюсь мечтателем. Каждый человек имеет право на мечты, на иллюзии. Я выжил и живу, хотя кое-кто думает иначе. Мне хотелось любить и быть любимым. Возможно, мой маленький план, моя скромная и зыбкая мечта состояли в том, чтобы где-нибудь начать с Моникой новую жизнь. Наверное, я никогда об этом не говорил, наверное, и она об этом не знала, ибо я давно понял одно: чтобы уберечь свой шарик от порывов ветра и острых камней, надо его замаскировать, сделать невидимым.

И вот моя мечта, мой план, мой шар вдруг снова лопается, разлетается на тысячи кусков от удара неведомой силы или камня, пущенного кем-то, а может быть просто судьбой или Богом.

Я, конечно, не святой. Как и все, во многом я сам виноват; одни мои проступки можно извинить, другие – нет. Как и все, я, бывало, лез вверх, перешагивал через других; какое-то время чурался Франсиса, а позже изменил Монике с ее матерью, потом… потом…

«Хватит, довольно», – заорал я или подумал, что ору, и почувствовал, что у меня перехватило дыхание. Сделал глубокий вдох и постарался утихомирить будоражившие, душившие меня мысли.

«Совсем не факт, что я заразился», – сказал я себе, Сколько же раз мне доводилось забывать про презервативы при свидании с Моникой? Как ни пытался вспомнить, не мог. С какого же времени она инфицирована? И этого я не знал. Ничего не знал. Знал одно: моя дрянная, сволочная, похабная жизнь подходит к концу. Не могло быть, чтобы такому невезучему человеку, как я, выпало счастье не заразиться от зараженной женщины. И мне совсем не верилось в то, что в ближайшем будущем создадут вакцину или какой-нибудь препарат против СПИДа. Этот недуг, название которого пишется большими буквами, неизлечим. И если я плел Монике небылицы, то исключительно для того, чтобы ее утешить и немного успокоить. Эта болезнь ниспослана притаившимся в засаде Богом, дабы заставить человека страдать, жестоко его бичевать и лишать воздушного шарика счастья. Равно как косила людей проказа в Средние века. Ничего нельзя было с ней поделать. Оставалось только ждать смерти. Неторопливой и ужасной. Возможно, лет через двести-триста Богу надоест, как в случае с проказой, ВИЧевать человека, и тот придумает средство спасения.

«Пошли мы оба, и Бог и я, куда подальше…» – сказал я, схватил бутылку, выплеснул в себя остаток рома и швырнул пустую посудину через открытое окно на улицу. Возможно, бутылка ранила или пришибла кого-нибудь, кто проходил под моим окном. Черт с ним, теперь я стал его судьбой, самим Господом Богом, будь этот Бог неладен; я стал той неведомой силой, что швырнула камень, разорвавший его шарик в клочья. Голова моя упала на стол, я захлебнулся рыданиями и рыдал так отчаянно, как, наверное, бывало только в детстве.

В тот вечер я был абсолютно пьян, но до того, как рухнул без сознания на пол, поклялся, что покончу с собой, если узнаю, что болен. Далеко, далеко за окном молния вонзилась в море, и спустя секунду прогремел гром.


Три часа пополудни, за окном свинцовое небо, мелкий дождик, и кажется, наступила зима, но это не зима, а летний день под небом, укутанным тучами. На Мерка-до большинство торговцев не стремятся выложить свой товар, опасаясь дождя, а те, что выложили, накрывают его клеенкой. Книжник Ремберто связал свои книги и собирается уходить, ибо погода едва ли скоро изменится к лучшему – похоже, дождик зарядил надолго, а там, глядишь, и ливень обрушится. В последнее время ему удавалось продавать всего лишь по две-три книги в день, да и то дешевых, что позволяет, как он выражается, «заработать на хлеб, чтобы не сдохнуть с голоду». Щенков сегодня в продаже тоже не будет, под дождем они могут заболеть. Невеста Маркоса, продавца собачек, уехала за границу, и собачий промысел лег на плечи его матери, став, как видно, традиционным семейным занятием.

Накрывшись куском клеенки, дантист-резчик корабликов с грустью глядит на свои сувенирные поделки, из которых за последний месяц было продано всего три штуки, и вспоминает Чину, свою партнершу по бизнесу и личной жизни, которая к этому времени уже бросила канадца, вытащившего ее с Кубы, и перебралась в Лас-Вегас. «Если и дальше у меня так пойдет, – размышляет дантист, – придется снова класть зубы на полку». На углу, там, где редкие покупатели входят на базар, стоит светловолосый, очень прилично одетый парень, одаряющий всех улыбкой. Он продает марихуану вместо мулата Пеле и негра Пакета, которых арестовала полиция. Возможно, что все трое, не зная друг друга, работают на сына дона Сантоса, умершего в тюрьме (то ли от инфаркта, то ли от ножа) после того, как его задержали во время полицейской облавы на наркодельцов. Является ли этот светловолосый юнец человеком семьи Сантос, трудно определить, но можно с уверенностью сказать, что ему грозит опасность, ибо в последнее время полиция заметно активизировалась. Возможно, парень еще не осознал степени риска, но, как говорится, жизнь и так не безопасна и, если хочешь иметь большие деньги, какие, скажем, приносит марихуана, надо рисковать головой.

В доме Моники не слышно лая собак сеньоры Крус. От жары, задрав лапы, они спасаются на сквозняке. Одна из них, «сарделька», лежит на мягкой постели, приготовленной сеньорой Крус, и ждет своего конца. Ветеринар сказал, что шансы на спасение невелики, и оставил несколько ампул пенициллина для введения песику через каждые восемь часов. Сеньора Крус тихо плачет и гладит по головке Помпи – так зовут «сардельку».

Гадалка Маруха мучается дурным предчувствием, точно таким, как тогда, когда умер ее супруг Сервандо, и собирается раскинуть карты на самое себя, дабы узнать и свою собственную судьбу.

Полоумная Кета, подлеченная в психушке, выходит на балкон. Дождик перестал накрапывать, и она молча, без стонов и воплей, смотрит на небо, но там мало что можно увидеть, кроме серых туч, неподвижных, как спящие чудища.

Моника только что вернулась от Малу, которая близка к помешательству. Да и кто не тронется умом, если узнает, что болен СПИДом. Малу не переставая пьет и курит, швыряет все, что попадет под руку, и кричит, грозится выскочить на улицу и перезаразить всех иностранцев подряд. Потому что, «если бы их тут не было, я бы не заболела. Эти гады меня заразили и должны сами сдохнуть, паразиты…» – повторяет она, плача и беснуясь. Однако ничего такого она не сделает и скоро будет помещена в спидаторий, где за ней будут ухаживать и лечить. Моника сама даст ее адрес, и за ней приедут. Они обе о чем-то жарко спорят, плачут и перед уходом Моники долго обнимаются.

И вот Моника сидит в кресле и пристально смотрит на репродукцию картины Вильфредо Лама «Стул». Как известно, стул там стоит один-одинешенек посреди бурьяна. Моника глядит на картину, и может показаться, что она углубилась в созерцание, но это не так. В ее голове кружатся, смешиваются разные образы и мысли. Вспоминаются эпизоды из детства и юности, жених Алекс, погибший в море, день знакомства с Малу и их первые студенческие годы, отец и мать Йоланда. «Надо ей позвонить и обо всем рассказать», – решает она, но с места не двигается. Воспоминания о прошлом сменяются видением погребального шествия: медленно-премедленно движется катафалк в сопровождении двух автомашин. Содрогнувшись, Моника вскакивает и подходит к столу. Берет тетрадь в красном переплете и пишет:

«У меня СПИД? Наверное, так оно и есть. Доигралась. Теперь умру. – Моника останавливается, слезы мешают писать. Она с трудом берет себя в руки, отирает слезы костяшками пальцев, сжатых в кулак, вздыхает и возвращается к дневнику: – Умру. Но это неправильно. Мне слишком мало лет, чтобы умирать. Я еще ничего не повидала в жизни, очень мало чего испытала. А теперь, когда появилась надежда, что все изменится, случилось такое. Это несправедливо, Господи… – Она снова всхлипывает, но продолжает писать: – Как раз теперь, когда я встретила человека и полюбила, теперь, когда собралась в Канаду…

Может быть, я вела себя недостойно, может, сама устроила себе хорошую жизнь, но не ради гулянок; может быть, была плохой дочерью. Завтра же поговорю с мамой, попрошу прощения и постараюсь с ней помириться. Схожу к Пресвятой Деве из Кобре. Попрошу ее спасти меня и помиловать, и его тоже, и помочь Малу. Пресвятая Дева меня защитит, я знаю, она меня не бросит, не позволит заболеть СПИДом, а если он у меня уже есть за какие-то прегрешения, то даст мне пожить еще несколько лет без мучений, пока не появится вакцина или другое целебное средство.

Если ты меня спасешь, Пречистая Дева из Кобре, обещаю, что на коленках проползу до тебя. Не бросай меня, так нельзя».

Ручка выпадает из рук Моники, и она, плача, преклоняет колени перед образом Пречистой Девы и бормочет молитву.

За окнами уже совсем темно, молния раскалывает тучи, и начинается дождь. Дождь превращается в бешеный ливень, словно вода решила снести все, что встречает на своем пути. С моря налетает ураганный ветер, гнущий деревья и разгоняющий редких прохожих. И тут случается «отключка», то есть вырубают электричество, и полгорода погружается во тьму. Кета не уходит с балкона, несмотря на бурю, и вдруг начинает вопить: «Тут они, тут они, тут они, и Волдемор, и все остальные!» Зря кричит Кета, потому что танцевальная процессия выходит с базара только при полной луне, а теперь стоит темная ночь. Но Кета, бедная безумица, не может знать, зря или не зря, и с криками и громким хохотом бежит вниз по лестнице, пританцовывая, и теряется где-то во мраке улицы.

В доме скончался Помпи, песик-»сарделька» доброй сеньоры Крус. Она тихо всхлипывает, а собаки поднимают лай – наверное, требуют кормежки, ибо из-за хлопот, связанных с болезнью Помпи, они не ели со вчерашнего дня, а может быть, прощаются с товарищем… В своей квартире Маруха с ужасом смотрит на вынутую из колоды карту, на даму пик, которая в свою очередь пристально глядит на нее из картонного оклада.

Моника уже не плачет и горячо молится за себя, за него, за Малу.


Рано утром я зашел за Моникой. Улицы еще не просохли после ночной грозы. Обходя лужи, мы добрались до автобусной остановки и поехали сдавать кровь на анализ. Несмотря на все свои старания казаться спокойным, я волновался, очень волновался, а вот Моника была на редкость спокойна, спокойна как никогда. Мы не могли разговаривать в переполненном автобусе, но так же молча дошли до самой лаборатории. Нас приняла совсем неприметная женщина, которая, записав наши адреса и фамилии, попросила меня пройти в соседнюю комнату. «А вы подождите здесь», – сказала она Монике, собравшейся последовать за мной. В маленьком кабинете девушка в белом халате взяла у меня кровь из вены. «Ждите там», – повелительно сказала она, кивнув в сторону другого кабинетика, где стояли деревянные скамьи. Я сел и стал ждать. «Вот сейчас кто-то выйдет, что-то скажет, и моя жизнь изменится, – думалось мне. – Явится ли ко мне гонец с посыпанной пеплом головой и рвущий на себе одежды или войдет некто, увенчанный лавровым венком, и радостно меня обнимет? Сейчас узнаю – умереть мне или радоваться жизни».

Было вовсе не время для подобных размышлений, но именно такие мысли лезли в голову. Я встал и прошелся по кабинету. Почему сюда не впустили Монику? Что они будут с ней делать? Почему нас разлучили? Мне страшно захотелось открыть дверь и удрать оттуда. В кабинете было большое зарешеченное окно, за ним находилось патио с высоким деревом, в ветвях которого заливался соловей. Я подошел к окну и попытался разглядеть соловья. Бесполезное дело. Его можно было только слышать. Чего ради приспичило соловью распевать в таком месте? Впрочем, не важно. Пел он прекрасно, выражал, понятно, любовь, свою любовь к подруге, свою радость жизни. «Пой, пой, соловушка, тебе счастья не занимать», – сказал я или просто подумал. Соловей ответил мне великолепной руладой, зацокал, засвистел. Я ухватился за железные прутья решетки и стал ее трясти, словно желая выскочить в окно, на волю, к соловью. Чувствовал, что схожу с ума. Скоро ли известят меня о результатах анализа? Где Моника? Куда ее дели? Я сел на скамью и, несмотря на запрещение там курить, зажег сигарету и жадно затянулся. Потом встал и снова начал мерить шагами комнату. Через полчаса я уже был готов кричать, бежать, искать кого-то, кто мог бы мне, наконец, сказать, буду ли я свободен и счастлив, как этот соловей, или придется умирать в страданиях.

Но вот открылась дверь, и вошел огромный и волосатый, как медведь, как йети, человек в белом халате с листком бумаги в правой руке. Он равнодушно глянул на меня и, приблизив листок к глазам, осведомился о моем имени и адресе. Я торопливо ему ответил, горя желанием, чтобы все это закончилось, хорошо или плохо, но закончилось.

– Можете идти, – сказал человек-медведь таким тоном, словно бросил мне мимоходом «Привет, как живешь?», и сунул бумажку в карман халата.

Я стоял и тупо молчал, а когда пришел в себя, шагнул к нему и протянул руку.

– Каков результат анализа?

– Результат? – Голос этого йети звучал глухо и устало, как у человека, обремененного тяжкими заботами и хлопотами. – Отрицательный.

Отрицательный. Что значит отрицательный? Как фотонегатив, как нечто плохое, противоположное позитиву? Впрочем, я понял ответ, но мне очень хотелось, чтобы услышанное повторил человек-медведь. В тот момент от него и его голоса зависела моя жизнь.

– Отрицательный? – произнес я слабым голосом.

– Вы не ВИЧ-позитивный, – на сей раз его голос звучал для меня музыкой, ликованием. – Вы не инфицированы.

Я не ВИЧ-инфицированный, не заражен, не умру, буду жить! Все происходившее показалось не чем иным, как кошмарным сном, от которого вдруг пробудился. Жизнь – замечательная штука, и вполне стоило ее прожить. В патио заливался соловей, и его трели выражали радость, радость бытия. Блаженством было ощутить собственную кровь, теплом разливавшуюся по телу, по рукам и ногам. Моя кровь еще многие годы будет бежать по моим жилам – чистая, сильная, здоровая, кровь счастливого человека. Мне хотелось прыгать, тискать доктора в объятиях, говорить ему, что люблю его за то, что он принес мне самую радостную новость в жизни, за то, что, наверное, он сам сделал анализ и убедился, что моя кровь вполне здорова. В диком восторге я пожал ему руку.

– Спасибо, доктор, огромное спасибо. Вы не знаете, какой камень с моей души сняли.

– Знаю, – сказал он и впервые улыбнулся. Как хороша была его добрая улыбка, как белы его прекрасные ровные зубы. – Оберегайтесь, – добавил он и повернулся к двери.

Наверное, за стеной другие, подобные мне люди ждали от него приговора: жизнь или смерть.

– А моя спутница?

– Спутница?

– Та девушка, которая пришла вместе со мной делать анализ. Ее фамилия Родригес Эстрада Пальма.

– А, – медик небрежно махнул рукой. – Она инфицирована и останется здесь.

Кровь сразу отхлынула у меня от головы и, наверное, вся вдруг оказалась в каком-то одном месте моего туловища, ибо руки похолодели, лицо побледнело. По телу прошел озноб, ноги подкосились, и мне пришлось опуститься на скамью.

– Вы в этом уверены? – Голос мой дрогнул.

– В чем? – Человек-медведь взглянул на свои часы.

– В правильности анализа. Нет ли там ошибки?

Человек поджал губы, качнул головой и мрачно посмотрел на меня.

– К сожалению, нет. Анализы у нас производятся ответственно и аккуратно. Кем она вам приходится?

Я невольно замешкался. В каких отношениях Моника состояла со мной? Юридически – ни в каких. Нас не связывали те отношения, которые признает общество, это проклятое общество. Кем была мне Моника? Невестой, любовницей, женой? Как определить то, что нас связывало?

– Она – моя любовь, – сказал я и почувствовал, что пустил слезу. Но, возможно, тот человек меня понял.


Моя история, как все истории любви, подошла к концу, но, в отличие от других историй, не закончится фразой: «И они долго и счастливо жили-поживали, добра наживали».

В тот понедельник, в тот страшный понедельник я узнал, что Моника больна, и узнал, что сам я здоров. Меня оттуда отпустили, а Монике пришлось остаться. Нам дали поговорить всего несколько минут, и при расставании она смотрела на меня своими большими чудесными зелеными глазами, и в них светилась тоска, глубокая тоска, но еще и покорность судьбе. «Пречистая Дева мне поможет», – сказала она и попыталась улыбнуться. «Поможет. Люблю тебя», – сказал я. «И я тебя, очень». – «Завтра приду к тебе».

Мы крепко обнялись, и я вышел, как оглушенный, из клиники, стараясь не разреветься. «Мне жить, а Монике – умереть», – стучало в голове, когда я шел по улице под палящим солнцем, не ведая, что теперь делать и о чем думать, брел, сам не зная куда, обвиняя себя в том, что я здоров, а она умирает. В конце концов пришел к выводу: мне не в чем себя винить, разве лишь в том, что порадовался своей удаче, но ничем помочь я ей не могу, и мне остается только навещать ее, побольше быть с нею и ободрять по мере сил.

Решение состоялось. Трибунал вынес свой обвинительный приговор, который обжалованию не подлежит. Все пойдет своим чередом, только мне будет немного хуже, Монике и Лу совсем плохо, но обьщенная жизнь от этого ничуть не изменится. Такая вот она выпала нам, дерьмовая никчемная жизнь.

Поздним вечером я вернулся в Ведадо и чувствовал себя так, будто меня измолотили дубинками в полицейском участке. Есть не хотелось, и сон сморил лишь к рассвету.

Спал я тяжело, казалось, не хватает воздуха, и к шести утра был уже на ногах, снова и снова спрашивая себя: что теперь делать?

По привычке позавтракал и собрался уходить. Вначале хотел позвонить Франсису, но телефон не работал. Спускаясь по лестнице, столкнулся с сеньорой Флорес, которая радушно со мной поздоровалась. Я мило улыбнулся ей и ее собаке и отправился по своим делам, делам квартирного обменщика.

Я занимался обменами все то время, пока болела Моника. Потом стал помощником мясника на рынке сельхозпродуктов и торговал мясом, позже работал на пару с Франсисом, но в конечном итоге опять вернулся к обмену жилья. Монику я навещал все те дни, что были отведены в спидатории для посещений. Даже тогда, когда лил дождь, или были трудности с транспортом, или надо было оформить срочную сделку, я являлся туда с цветочком в руке, с книгой, с ее любимым сладким печеньем. Она меня встречала улыбкой, ее прекрасные зеленые глаза светились, но мало-помалу угасали, пока в далекой ночи не стал мерцать лишь слабый огонек, в конце концов тоже угасший.

Иногда я ходил туда с Франсисом, но, как правило, один; несколько раз повидал Малу; она всегда была мрачна и груба, и я больше ее не навещал.

Время шло, кое-что менялось, многое оставалось прежним. Полиция усилила гонения на хинетер, и они исчезли с улиц, чтобы появиться в других местах. Сеньора Крус умерла, и никто не знает, где теперь ее собаки, которые, видимо, бродят по улицам города. Кета окончательно обосновалась в сумасшедшем доме, Маруха продолжает угадывать будущее, Юмалайди управляет кафе-закусочной и больше не хинетерит, Милагрос приезжала из Мексики, чтобы забрать туда своего мужа Эрмеса. Книжнику Ремберто запретили продавать книги на базаре, и он теперь торгует ими на Малеконе.

В одно из моих посещений Моника попросила меня переехать жить в ее квартиру на Рампе. Я так и сделал. Теперь живу там, и хотя меня не раз хотели оттуда выставить, поскольку я не являюсь законным собственником жилплощади, чиновники в своем намерении не преуспели и, думаю, не преуспеют. На стену в комнате я повесил ее большую, в полный рост, фотографию.

«Кто эта красавица?» – спрашивали меня женщины, которых я иной раз приводил к себе, и подолгу глядели на фото, где она улыбается, улыбается мне и только мне, как в тот день, когда я ее сфотографировал.

«Это – любовь моей жизни. Моя любовь, – отвечаю я, – какой больше не будет».

Спустя несколько лет Моника умерла. Двадцать восьмого марта. На похоронах были я, ее мать, бабушка и Франсис, а также Маруха и Юма.

На памятнике у ее могилы я выгравировал строки из Данте:

Кто любит, у любви пощады тот не просит.

Любовь блаженная навеки нас связала.

Ушла ты, но меня она освободить не хочет…

Ниже добавил несколько своих слов: «Дорогая, тебя здесь нет, но твоя Любовь всегда со мной».

Малу скончалась немного раньше.

По выходе с кладбища Франсис меня ободрял и утешал. Я закрыл глаза. Подумал о Монике, о наших жизнях. Открыв глаза, посмотрел на горизонт. Издали наплывали тяжелые тучи. Вскоре на Гавану снова обрушится ливень.


Глава 6 | В Гаване идут дожди | Примечания