home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 6

Кэмел уже гуляет на свободе. К счастью для него и к несчастью для других, полиция ничего не смогла вменить ему в вину. Задержавшему его полицейскому, правда, показалось, что чуло швырнул что-то в море, но ни марихуаны, ни ножа на берегу не нашли. Кэмел твердо стоял на своем, что, мол, он не от полиции убегал, а догонял автобус. Малу тоже исчезла без следа.

– Ничего, скоро сюда вернешься, – говорит полицейский, отпирая дверь камеры.

Кэмел молча и неторопливо выходит из полицейского участка. «И на этот раз Чанго меня вытащил», – думает он, поглаживая амулет. Чанго всегда вызволяет его из самых неприятных ситуаций. Теперь должен защитить от двух грозящих ему опасностей. Во-первых, от наезда поставщиков марихуаны, за которую Кэмел не заплатил. Как положено, хозяева травки (в полном ассортименте) требуют расчета заранее и полностью. Этот крутой и беспощадный народец жестоко карает за недоимку, а чуло не в состоянии расплатиться, потому что до того, как лишился пакета марихуаны, успел продать всего лишь несколько сигарет. Поэтому ему надо на какое-то время уйти в подполье, поглядеть, как сложится обстановка, и, если удастся, раздобыть деньги.

Однако прежде чем скрыться, он, несмотря на риск, все-таки решает найти Малу и свести с ней счеты.

Во-вторых, божеству следует охранить его – хотя Кэмел о том еще не знает – от мести Пичи, который, только что выйдя из тюрьмы, ищет его, дабы расквитаться за прежние обиды, а заодно и всыпать ему за Малу.


Поиски Моники вынудили меня забросить дела, и наутро после попойки в «Тропикане» я с энтузиазмом принялся наверстывать упущенное. Но беготня была бесполезной. Многочисленные дома, которые я посетил, были всего лишь живописными руинами: выщербленные стены, треснутые потолки, скрипучие двери на ржавых петлях – как в кинофильмах о Дракуле. Последний мало-мальски заметный ремонт, похоже, производился здесь не один век назад.

– Не иначе как наш город посетил какой-то маг и волшебник, – сказал Франсис, когда мы с ним смотрели на одно здание, выглядевшее в наши детские годы как картинка, а ныне превратившееся в полуразрушенную трущобу, годную для проживания разве что нищего люда из книг Диккенса. – В один какой-то момент, по мановению волшебной палочки, большая часть той Прекрасной Гаваны, которую мы знали, куда-то исчезла, а на ее месте громоздятся развалины чужого города, как после бомбардировки во время Второй мировой войны.

Может, такое и случилось, но, увы, все мои клиенты желали жить во дворцах, а не в лачугах, и, вернувшись поздним вечером в свою комнатушку, не заключив ни одной сделки по обмену, я пребывал в сквернейшем настроении. Принял душ и стал раздумывать о том, как мне найти Монику. С дотошностью следователя, детально, холодно и беспристрастно я строил гипотезы и анализировал факты.

Моника исчезла почти неделю назад. И Малу тоже. Соседи или ничего не знали, или не хотели говорить. Одно из двух: либо она куда-то уехала с иностранцем и тогда скоро вернется, либо бежала из страны на плоту и, если не утонула, должна будет объявиться. Возможно и то, что ее задержали, хотя полиция обычно отпускает хинетер через сорок восемь часов или после их разговора с судьей. А что, если ее арестовали за распространение наркотиков? Или ее убили наркобароны? Глупости, на Кубе нет наркобаронов. А вдруг она была агентом ЦРУ или членом какой-нибудь террористической организации и теперь подвергается длительным допросам?

Нет, все эти дедуктивные упражнения были наивны до абсурда. И вдруг в голове мелькнуло одно воспоминание. Монике угрожал расправой какой-то сутенер. Так мне сказала Малу недели три назад, но я не обратил на это внимания, ибо при их профессии подобные угрозы не редкость, хотя обычно не приводятся в исполнение. И тем не менее…

Как звали этого сутенера? Даниэль? Чанель? Камель? Да, Кэмел. Где он жил? Я не знал. Где промышлял? Тоже не знал.

Но верно и то, что в морге Моники не оказалось.

Что же еще? Оставалась надежда отыскать ее у матери, о чем говорила девица из 'Тропиканы». Но как установить местонахождение матери? Там, где она работает, должны знать. Я тут же нашел номер телефона и позвонил.

Мне ответил безразличный голос, сменившийся через несколько минут ожидания голосом раздраженным, который отдал меня во власть голоса хамоватого. В общем, коллекция голосов казалась неисчерпаемой, и я уже устал повторять, что мне надо срочно поговорить с такой-то сеньорой, когда наконец молодой женский голос, менее враждебный, чем предыдущие, сообщил, что эта сеньора в отпуске и находится в Варадеро.

– В Варадеро? А где именно? – робко спросил я.

– Не знаю. Я работаю в другом отделе, – вяло ответила девица. – Может быть, она проживает в нашем пансионате, но возможно, поселилась и в каком-нибудь отеле. Я слышала, что в прошлом году она останавливалась в отеле.

– А в ее отделе кто-нибудь знает, где она сейчас? – спросил я.

– В офисе никого нет. Здесь вообще никого нет. Сейчас все в отпуске. – В голосе зазвучали нотки раздражения.

– А где находится ваш пансионат? – отважился я спросить.

Девица дала мне адрес.

– Как туда позвонить?

– Куда – туда? – В голосе послышалось озлобление: вот привязался идиот.

– В пансионат.

На другом конце провода воцарилось молчание, и я подумал, что ответа мне не дождаться.

– Дом – новый, телефона там еще нет, – наконец устало ответила девушка.

– Как же это нет… – начал было я, но в трубке раздался сухой щелчок, и диалогу был положен конец.

Меня не оскорбило такое обхождение. Чего еще можно ждать? Главное, что мать в самом деле на этом курорте. Но в каком месте? В своем пансионате или где-нибудь в отеле? Мне надо было непременно с ней встретиться. Но как? Сначала я обзвонил те несколько отелей в Варадеро, где можно расплачиваться нашими родными песо.

– Сеньорита, – сказал я, набрав номер междугородной станции, – мне надо связаться с Варадеро.

– Ждите, сеньор, все линии заняты, – ответила телефонистка, не дав мне произнести название отеля.

Прошло полчаса, трубка все еще была прижата к моему уху. Меж тем золото вечернего заката погасло вместе со светилом и на меня надвинулась ночь.

Из окна своей голубятни я видел справа огоньки города, похожие на маленькие свечки на большом юбилейном торте. Слева все тонуло во мгле – казалось, эта часть города вообще распрощалась с жизнью. Чтобы скрасить ожидание, я отхлебнул немного рома.

– Алло, вызываю междугородный, – повторил я в сотый раз и наконец услышал ответ.

– Междугородный слушает.

Я назвал отель, и телефонистка меня с ним соединила. Аппарат не отзвонил и двадцати раз, как в гостиничном ресепшн подняли трубку.

– Нет, сеньора под этим именем здесь не проживает. Звоните в другой отель.

– Спасибо, – сказал я. И снова начался нудный процесс междугородных соединений, хотя на каждый вызов теперь уходило не более пятнадцати минут.

К десяти часам вечера были проверены уже три отеля, а полбутылки рома переправилось в мой желудок. Я чувствовал себя прекрасно, несмотря на тщетные хлопоты. Оставалось навести справки еще в двух отелях, но я не стал туда звонить: слишком дорогие заведения и только для иностранцев. Мать Моники в них не поселится.

В одиннадцать вечера я вышел на свою обычную позднюю прогулку.


Сильные резкие порывы ветра вздымают и швыряют в лицо уличный мусор. Моника торопится добраться до дома.

Ох, этот проклятый ветер, который просто выводит из себя. Сволочь, говорит она, когда бешеный порыв ветра едва не сбивает ее с ног и заставляет ускорить шаг.

Там, за углом, ее дом. Наконец-то можно будет отдохнуть, принять душ, послушать битлов, сесть за дневник, лежащий без дела более чем две недели.

Пока ветер беснуется на улицах, барабанит в окна и двери, она напишет, что ей чудится, будто Он потерял к ней интерес, замкнулся в себе, вроде бы охладел. Может быть, с Ним что-то стряслось, а Он от нее скрывает? «Этот человек в тебе души не чает», – говорит ей Малу. Странная все-таки эта Лу. Всегда предостерегает подругу, советует не доверять Ему, как, впрочем, и всем мужчинам вообще, а тут вдруг проявила такое к Нему расположение.

Около дома на деревянных ящиках сидят две соседки – не по возрасту красивая старуха и женщина средних лет – и беседуют, оглядывая прохожих.

– Добрый вечер, – говорит Моника.

– Добрый вечер, милая. – От старухи веет приветливостью и покоем.

– Слыхала про Кету? – спрашивает женщина.

– Про Кету? А что с Кетой?

– У нее опять случился кризис, и ее увезли.

– Господи Иисусе! – Моника входит в подъезд.

– Как твой песик? Здоров? – спрашивает добрая старуха.

– Да, – Моника оборачивается. – А что?

– За весь день ни разу ни тявкнул, ни залаял. Странное дело.

– Любит поспать. – Моника направляется к лифту.

– Очень славная собачка, – говорит ей вдогонку женщина средних лет.

У двери Моника вынимает из кармана ключ и вставляет в замок. В передней темно, а Чарльз не бросается на нее, как обычно.

– Чарльз, Чарльз, – зовет она, включая свет.

Напряжение нарастает. Ей уже кажется, что при свете лампы она увидит сейчас что-то страшное: то ли погром в квартире, устроенный ворами, то ли самих бандитов, поджидающих за дверью.

Однако вся мебель на месте, цветной телевизор и музыкальная аппаратура в порядке, все как всегда. Только Сэра Чарльза нигде не видно.

Моника идет на кухню. Еда, оставленная для Чарльза в миске, не тронута.

– Чарльз, Чарльз, – снова зовет она, направляясь в комнату. – Ты где?

Слабый лунный свет, проникающий через окно, рисует замысловатые узоры на кровати и на полу.

– Чарльз, куда ты запропастился?

Моника нервно щелкает выключателем, комната освещается, ее встречает собственное отражение в зеркале шкафа.

– Что с тобой? Чарльз!

Чарльз лежит возле кровати на боку, вытянув лапы: из полуоткрытой пасти свешивается язык.

Моника тихо до него дотрагивается. Морда пса еще теплая, но тело уже остыло.

– Чарльз! – кричит она и начинает его теребить. Пес не подает признаков жизни. – Что с тобой? Чарльз, скажи, скажи!

Да, Сэр Чарльз скончался. У Моники из глаз катятся слезы, она его бережно приподнимает, как ребенка, и целует в нос.

– Боже мой, Чарльз, Чарльз, – восклицает она, всхлипывая, и закрывает ему глаза. Затем осторожно переносит на софу и сидит рядом, плачет и вспоминает, как они вместе жили-поживали.

Наконец ложится в постель и, сраженная усталостью и горем, все же умудряется заснуть.

Сэр Чарльз умер.

Отчего он умер? Она об этом никогда не узнает. Умер, и конец. Ежедневно умирают тысячи собак, кошек и других тварей, равно как и людей, и никому до этого нет никакого дела. Таков закон жизни, свойство материи – сегодня жив, завтра мертв, потом снова жив. Но сегодня умер Чарльз, пес Моники, которого она любила, баловала и ласкала; словно бы умер сын или брат. Куда же теперь отправится Сэр Чарльз? Согласно буддистскому верованию, его душа переселится в другое тело – собаки, кошки, лошади, возможно человека, но непременно в какое-то еще более невинное существо, чем был Сэр Чарльз в своей чистой и безупречной жизни. По атеистическим представлениям, его тело истлеет, материя исчезнет и ничего от него не останется, разве что память. Самое досадное, что нам никогда не узнать, кто прав – буддисты или атеисты, хотя, по правде говоря, буддистская концепция более красива и приятна, ибо всем нам радостно думать, что там, за порогом смерти, мы еще поживем в свое удовольствие, а не сгинем навеки без следа.

Пока Моника спит, ей снятся кошмарные сны, а проснувшись рано поутру, первое, что она видит, – труп собаки.

В слабом свете утра растянувшийся на софе Чарльз представляется белым мраморным изваянием. Она гладит его по спине.

– Чарльз, что же нам делать? – шепчет Моника и начинает одеваться. Ей бы хотелось подольше побыть здесь одной, наедине с Чарльзом, но это невозможно.

Его надо похоронить. Не выбрасывать же в первый попавшийся мусорный контейнер. Похоронить – но где?

Говорят, что должны существовать кладбища для кошек и собак. Но животные не имеют права на погребение. Для всех они – твари, случайно рожденные, существующие сами по себе и отчего-то помирающие. Несправедливо, ох как несправедливо. Моника вздыхает. У нее нет ни сада, ни дворика, и нет даже заступа, чтобы вырыть могилу.

«Попрошу Лу помочь мне», – говорит она, но тут же отбрасывает эту мысль. У Лу хватает своих проблем.

Да, Малу не поможет. А вот Он смог бы. «Мужчина знает, что делать в таких случаях», – думает она, но вспоминает, что Его нет в Гаване: Он сейчас в Пинар-дель-Рио по своим делам.

Моника выходит из дому просить кого-нибудь о помощи, но никого поблизости нет, и она, убитая и потерянная, возвращается в квартиру, где над псом уже кружатся мухи.

– Чертовы мухи, – отгоняет она их и смотрит на безжизненное тело Чарльза.

Куда же его нести?

«Да, ты найдешь вечный покой в море, дорогой Чарльз», – шепчет она и изо всех сил старается не разрыдаться. Заворачивает Чарльза в простыню, берет на руки и выходит на улицу.

Сумасшедший ветер еще не утих, и улицы почти безлюдны. Она старается идти побыстрее, но вдруг останавливается. «Если меня увидят с собакой в простыне, подумают, что я спятила. – Но тут же обрывает себя: – Пусть думают, что хотят». Прижимая к себе Чарльза, она снова пускается в путь.

А ветер продолжает свирепствовать, ветви деревьев гнутся и трещат. Из проезжающей мимо машины ей кто-то кричит, но Моника не разбирает слов.

У нижней стенки Малекона море тихо и спокойно, ветер утихомиривает волну. Прислонившись к каменной стенке, Моника смотрит, как легкий прибой, накатывая на камни, оставляет на них кромку пены.

Она целует Чарльза, разжимает руки, и он из ее объятий падает в море.

– Прощай, Чарльз, прощай, – приговаривает она, глядя, как пес опускается все глубже в воду, и не может удержаться от слез.


Тем вечером я не пошел на Малекон, а отправился в другую сторону, к центру Гаваны, надеясь напасть на след Моники. Осмотрел окрестности Капитолия, Парк Братства, Центральный парк и кино «Пайрет», пробирался сквозь толпы хохочущих и возбужденно орущих людей.

С облегчением оставив позади веселящийся народ, я тихо брел, погруженный в свои мысли, когда возле «Погребка Дель Медио» меня кто-то окликнул. В дверях ресторанчика стоял Франсис в компании иностранцев.

– Присоединяйся к нам! – зычно крикнул Франсис и познакомил меня со своими спутниками – мексиканцем, аргентинцем и канадцем. Я даже не поинтересовался, как сложилось это разноплеменное сообщество, и уселся вместе с ними за столик. Уже несколько дней мне очень хотелось хорошо пообедать и выпить чего-нибудь приличного. Платили, разумеется, иностранцы.

– Это мой лучший друг, – сказал Франсис, хлопнув меня по спине. – Опытный профессионал и бегун.

– Сеньор бегать на короткие дистанции? – спросил канадец на довольно понятном испанском. – Я в университете бегать на четыреста метров.

– Никак нет. – Франсис был рад повеселиться.

– Вы – бегун на длинные дистанции?

– Вроде того, – хохотнул Франсис, – только он бегает не по дорожке, а по хорошим домам.

– А! Бегун на биржах?

– Какие там биржи! У нас на Кубе нет бирж, – Франсис радостно продолжал балагурить.

Меня коробило от претенциозного пустословия, и я охотно бы смылся, но ужин был великолепен, а красавица-бутылка гипнотизировала меня, как гипнотизирует кобру дудочка заклинателя. Пришлось призвать на помощь всю свою выдержку и утешиться добрым глотком виски. Непередаваемое наслаждение. Ради подобного волшебного напитка с черной этикеткой на бутылке за пятьдесят долларов стоило выслушивать всю эту идиотскую болтовню, да не тысячу и одну, а тысячу и две ночи. Хороший кусок мяса легко скользнул в мою глотку, вторично смоченную виски.

– Я бегун по жизни, – пришлось сказать мне.

– Бегун по жизни? Это как, че? – удивился аргентинец.

– Бегаю по жизни, а за мной вдогонку трюхают мои враги.

Огненное виски преодолело в моем желудке сопротивление кровавого бифштекса и грозило спалить все нутро. Это ощущение заставило меня воздержаться от четвертого глотка.

– А я бегаю за женщинами, – глубокомысленно заметил аргентинец. Из троих иноземцев он выглядел самым меланхоличным.

– Я тоже бегаю, только за долларами. – Брюхо Франсиса снова колыхнулось от смеха.

– Чудесно. За женщин и за доллары! – Мексиканец поднял стакан.

– Прошу прощения, мне надо идти, – сказал я и встал из-за стола.

– Ну уж нет. Вы останетесь и будете пить с нами. – Мексиканец заставил меня сесть, шлепнув по плечу. Он уже был под градусом.

– Останьтесь, дружище. – Канадец тоже был сильно пьян.

Я не смог отказаться и остался, стараясь, правда, не спешить упиться, хотя пожар во мне разгорался и, как всегда, заставлял забывать обо всем – о Монике, о близняшках, о прошлой жизни, о нынешней паршивой работе.

«Погребок» закрылся, и мы вышли на площадь: Франсис с мексиканцем горланили песни, сзади шли мы с канадцем в обнимку, а последним, спотыкаясь, тащился аргентинец. У Кафедрального собора за нами увязались две хинетеры, но Франсис от них отмахнулся.

– Никаких womens today,[32] – сказал он и остановился зажечь сигарету.

Я поднял голову. Небо с его вселенскими звездами было изумительно.

– Ну не чудо ли? – восклицала Моника в такие вечера и, закинув голову, с восторгом взирала на небосвод. Порой даже с открытым ртом.

– А зачем ты рот открываешь? – спросил я, впервые увидев ее восторг.

– Чтобы в меня входила звездная энергия.

– Астральные флюиды? Глупышка.

– Ты сам глупец. Разве не знаешь, что от солнца зависит вся жизнь на земле? Например, при магнитных бурях и люди, и животные совсем одуревают. А если солнце – это всего лишь небольшая звездочка на небе, можешь себе представить, какую энергию выделяет звезда раз в двадцать больше, например Сириус. Представляешь силу всех этих солнц: Сириуса, Альдебарана, Кассиопеи…

– Кассиопея – это созвездие, а не звезда.

– Я и говорю – созвездия Кассиопеи со всеми его звездами.

Если она заводила разговор о звездах и космических воздействиях, то потом обычно пускалась в рассуждения о гороскопе, непознаваемых силах Вселенной, парапсихологии, Ури Геллере, филиппинских хилерах, Парацельсе и Нострадамусе, а когда я полагал, что репертуар исчерпан, она начинала разглагольствовать о Сведенборге, Алистере Кроули, мексиканских шаманах, спиритизме, бабалао и прочих составных эзотерического набора, отдавая должное также и силе мысли, и китайским инь и ян, и картам таро, и кофейной гуще.

Я потешался над ней, но моя рационалистическая логика была бессильна перед неколебимостью ее убеждений, как бессилен средневековый рыцарь – на коне и в доспехах – перед каменной крепостной стеной. Меня всегда поражало то, что девушка, выросшая в атмосфере голого рационализма и в совсем не религиозной (как мне казалось) семье, могла увлечься иррационализмом магии и оккультных наук.

Меня бы не удивило, если бы однажды она преклонила колена перед алтарем святой Барбары-Чанго. Впрочем, лучше было с ней не спорить, а наслаждаться ее сладостной близостью. Честно говоря, я, если оставить в стороне мистицизм, тоже испытывал нечто вроде экстаза, когда мы вместе глядели на далекое мерцание звезд за окном моей комнатушки или на Малеконе.

– Когда ты смотришь на это удивительное совершенство Вселенной, тебе не кажется, что должен существовать некий ее Творец? – она меня частенько огорошивала подобными вопросами, и порой я не знал, что ответить. Вселенная вовсе не совершенна, в ней царит хаос: миры рождаются, взрываются, исчезают, сталкиваются, но этот космический хаос по-своему четко организован и уравновешен, а это и вправду заставляет предположить наличие какого-то разумного начала. Потому ответы мои бывали уклончивы:

– Кто знает. На нынешнем уровне человеческих знаний я ни во что не верю и верю во всё.

– Отчего ваш друг все время молчит? – спросил Франсиса аргентинец.

– Занят важным делом. Высматривает свою подругу на небесах. – Шуточки Франсиса порой бывали грубоваты.

– Она умерла?

– Нет. Потерялась. И он обращается к звездам. Может, они подскажут, где ее искать.

– Очень его понимаю, – сказал аргентинец, так и не одолевший свою меланхолию. – Со мной тоже такое случается.

– И как ее зовут? – Мексиканец, споткнувшись, ухватился за Франсиса.

– Моника, – ответил я.

– Моника! – Мексиканец застыл на месте. – Ой, чиуауа! Она невысокая, стройненькая и хорошенькая.

– Да, – сказал я, вдруг занервничав. Нежданные вопросы всегда выводили меня из равновесия.

– Позавчера в отеле «Ривьера» один мой мексиканский друг ужинал с точно такой красоткой.

– Как ты сказал? – Я замер, пытаясь справиться с вскипанием алкоголя в моем мозгу. – Где сейчас этот твой друг?

– О-хо-хо, да где-то летает.

– Что значит «летает»?

– Вчера он отправился самолетом в Сантьяго-де-Куба, а оттуда махнет в Сингапур, Токио и Сидней. Он тоже всегда в бегах, бегает за брильянтами.

– Как интересно. А я недавно на пляже Санта-Мария тоже познакомился с такой же девочкой. Она сказала, что ее зовут… – Аргентинец очень старался протрезветь. – Марго? Морайма? Моника?

Можно было рехнуться. Еще немного послушать этих хлебнувших лишку болванов, и я отправился бы в психушку. Не могла же она сразу находиться в нескольких местах.

Разговор зачах, и мы потащились дальше к молу по тускло освещенным улицам, где голодные собаки потрошили мусорные ящики, а одинокие коты, завидев нас, шмыгали за угол. Почему уличные коты и кошки удирают от людей? А вот собаки не прячутся, только косятся с подозрением. Наверное, кошачье племя острее чует людское коварство.

– Почему у вас в городе так мало кошек? – спросил мексиканец. Надо было хорошо набраться, чтобы задавать подобные вопросы.

– Мы почти всех их съели. – Франсис нагнулся завязать шнурок на ботинке. – Многие их ловят на улицах, а мясо продают под видом кроличьего.

– Кушать cat? – канадец брезгливо поморщился.

– Когда жрать захочешь, все съешь. Вы слышали про авиакатастрофу в Андах? Кто там выжил, тот съел погибших. – Франсис завязал шнурок. – В Париже в годы Французской революции крысы в мясных лавках шли по хорошей цене. А кошачье мясо ничем не хуже.

– Ты его пробовал, че?

– Of course,[33] и не раз, – соврал Франсис. А может, он когда-нибудь и обглодал котика, только мне не признался? – Чтобы сварить суп, надо взять…

Мне стало тошно, и, ускорив шаг, я пошел вперед. С моря летел влажный ветерок, пахло дождем. Звезды на небе заволакивались рваными тучами, похожими на птиц, клюющих луну.

Постегивавший лицо бриз меня вконец отрезвил. Какого черта толочься с этой компанией допоздна, если завтра утром надо ехать в Варадеро отыскивать мать Моники?

– Я вас брошу. Рано поутру мне надо в Варадеро, – сказал я Франсису.

– В Варадеро? Это зачем?

– Надо повидать мать Моники. Возможно, они там вместе.

Франсис взглянул на меня со своей обычной насмешливой улыбкой – мол, парень совсем ошалел – и сказал:

– Поеду с тобой. Сейчас у меня нет срочных дел, а в Варадеро мне давно хотелось побывать.


К полудню мы отправились на автовокзал, но билеты на автобусы в Варадеро, как и на все другие рейсы, были распроданы на много дней вперед.

– Приходите недели через две. Может, будут места, – сказала кассирша, косоглазая мулатка с мясистым носом, которой Франсис подарил одну из своих самых обольстительных улыбок, приберегаемых для уродливых кассирш и для швейцаров.

– Обязательно придем, красавица, – подмигнул он левым глазом кассирше на прощание и сказал мне, вытирая пот со лба: – Давай возьмем такси.

Жарища в тот день была страшная, с посетителей автовокзала ручьями лил пот. Думаю, в тени было градусов тридцать – тридцать пять. Десятки людей толклись в зале ожидания или тащились к остановке со своими тюками, чемоданами, баулами, сумками, коробками, свертками. Счастливцы грузились в автобус, неудачники терпеливо восседали на редких стульях или на своем багаже в надежде каким-нибудь чудом заполучить билет.

Столковавшись с шофером о цене, мы влезли в развалюху сороковых годов, где уже сидели три человека. Я устроился сзади между Франсисом и молоденькой девушкой с соблазнительным бюстом. Впереди, рядом с шофером, сидели тощий насупленный негр и женщина, державшая на коленях потертую матерчатую сумку.

Через полчаса мы отправились в дорогу. Путь предстоял долгий и нудный.

Сколько раз я его уже проделывал? Когда был мальчишкой, отец каждое лето вывозил меня в Варадеро. Молодым парнем я ездил туда на лодочные регаты, и в том же курортном месте мы с Бэби проводили медовый месяц, а позже регулярно бывали там с близняшками, пока я не приобрел дом на берегу моря в пригороде Гаваны.

Минут через двадцать я, к своей немалой досаде, увидел, что машина проезжает как раз то самое местечко Гуанабо, где находился мой бывший дом. Те же самые деревья вдоль тротуара, тот же палисадник, стеклянная дверь.

Внезапно такси затормозило и остановилось.

– Что там такое? – спросила девушка, сидевшая рядом со мной.

– Мотор. Только вчера наладил, да вот заглох, – хмуро объяснил водитель.

– Чего ждать от машины, которой за пятьдесят? Поизносилась, – сказал насупленный негр.

Я взглянул направо. В нескольких метрах от дороги стоял мой прежний дом. У входа двое ребятишек играли в мяч, а изнутри доносился женский голос. Мною овладело щемящее беспокойство. «Какого черта я здесь оказался? – вопрошал я себя. – Какого хрена именно здесь заглох мотор?»

Внезапно вспомнилась дата.

Быть такого не может! Именно пятое августа. Злосчастное пятое августа. День, который когда-то перевернул всю мою жизнь. Сколько лет прошло с тех пор? Кто теперь живет в этом доме? Какой-нибудь амбициозный молодой человек, с надеждой глядящий в будущее. Не выдержав, я вылез из машины и подошел к палисаднику. Девочки перестали играть и с любопытством на меня уставились. В доме незнакомая женщина кого-то о чем-то спрашивала.

«Хочешь пива?» – окликнула меня Бэби из кухни, и я вдохнул запах жареной рыбы.

«Пап, кинь нам мячик», – попросили близняшки.

Я остановился. Приятные видения прошлого оказались западней. Идиллические картины вытеснились страшным воспоминанием, воспоминанием, прямо связанным с моим приятелем Мальдонадо.

У входа в садик росло дерево, и я присел там в тени. Много воды утекло с тех пор, как я тут мирно жил-поживал. Голос незнакомой женщины звенел внутри дома.

Бэби тоже ждала бы меня с вкусным обедом и холодным пивом на столе. Бэби, всегда встречавшая меня улыбкой.

Но в тот раз было совсем не так. Моя жена стояла у порога не улыбаясь и не поигрывая бутылочкой пива.

«Тебя хочет видеть директор», – сказала она, не скрывая волнения.

«Рохас?» – ответил я глупым вопросом. Какой еще другой директор, кроме моего шефа, кроме Алехандро Рохаса, мог вызвать меня из отпуска?

«Просит, чтобы ты к нему срочно приехал».

«Срочно?! – Дрожащий голос Бэби и срочность приказа вселили в меня смутную тревогу. – Как я могу срочно приехать, если моя машина в ремонте?»

Бэби подошла ко мне вплотную.

«Он прислал за тобой свою машину с шофером. – Она кивнула на дорогу, где у тротуара стояла персональная машина директора. – Что ему от тебя надо?» – Бэби плотно сжала губы.

Такие срочные вызовы не предвещали ничего хорошего.

Мы с женой это знали. Это все знали. Добрые вести не слишком спешат радовать. Дурные вести сразу хватают за горло, как пума из засады.

Не иначе как что-то важное, подумалось мне, но я молчал, не желая волновать Бэби. Рохас не присылает свою тачку с водителем по пустякам.

«Наверное, речь идет об одном деле, которое мне не удалось закончить, – сочинял я на ходу. – Рохас предупреждал, что может меня вызвать. Забыл тебе сказать». Бэби с облегчением вздохнула. Поцеловав ее, я направился к машине.

«Ты не будешь обедать?»

«Некогда. Надо ехать. Не беспокойся, вернусь через часок», – снова приврал я. Самому-то мне было ясно, что такая спешность не могла быть вызвана обычным совещанием и мне на работе придется задержаться. – Таксист никак не справится с мотором. – Франсис тронул меня за плечо. – Давай тут погуляем. Может, наткнемся на местечко, где можно пива глотнуть.

Мне не хотелось. Я предпочел посидеть там, у садика под деревом, и поглядеть на машину Рохаса, возле которой меня ждал водитель Маноло, добродушный парень, с которым мы были в приятельских отношениях.

«Почему не зашел выпить кофе?» – спросил я его.

«Не могу. Рохас велел ни минуты не задерживаться и привезти вас побыстрей». – Раньше Маноло никогда не обращался ко мне на «вы».

«Что там стряслось?» – попытался я у него выведать.

«Не знаю. Слышал вроде про поездку за границу. А так Рохас ничего не сказал. Только велел вас найти и доставить. Если бы у вас был телефон, он бы вам объяснил».

У меня дух перехватило. Вдруг вспомнилось, что через пару дней один мой сослуживец должен был выехать на важную международную конференцию в Лондон. Не может быть! Представить себе нельзя такого счастья, чтобы он не смог поехать и вместо него послали бы меня. А почему бы и нет? Может же мой товарищ попасть в аварию или заработать инфаркт (а я сидел на своем морском берегу и ничего не знал. Давно надо было бы пробить себе этот проклятый телефон), во всяком случае, подобное везение не следовало исключать.

Я очень хорошо, пожалуй, даже лучше многих других разбирался в вопросах, которые должны были обсуждаться в Лондоне. И меня вполне могли туда направить. Стал понятен и срочный вызов к директору. Через пару деньков – вылет в Англию. От восторга я блаженно улыбался. Мне давно хотелось побывать в Англии, и вот наконец…

Я, правда, не говорил по-английски, но мог, если слова будут произноситься медленно, понять абсолютно все. Посмотрю смену гвардейского караула у Букингемского дворца, башню Биг-Бен, привезу пару красивых туфель для Бэби, а двойняшкам какую-нибудь из этих электронных игрушек, какими забавляются дети Рохаса.

Понятно, все зависело от того, сколько дадут денег на поездку. Себе бы я купил кожаную куртку. Мне всегда хотелось иметь такую, даже если в Гаване пришлось бы ее надевать не чаще одного раза в год. А еще, коли удастся, побаловал бы себя бутылочкой «Чивас Ригал». Нет. Дороговато. Хватит и «Джонни Уокера» с черной этикеткой, чтобы осушить стаканчик за здоровье Рохаса. А ему надо купить…

Я размечтался и не заметил, как мы оказались в Гаване. Через тридцать минут машина уже стояла у офиса. Я поднялся на лифте, распахнул родную стеклянную дверь и вошел в приемную, где, как всегда, сидела секретарша, свысока взглянувшая на меня и велевшая подождать. Рохас был занят.

Ждать пришлось не меньше получаса. Сначала торопить меня, как на пожар, а потом заставлять плевать в потолок! Не очень-то деликатно, подумалось мне, но Рохас был начальником, а потому имел право, полное право решать, когда и как принимать подчиненных, не считаясь с тем, где и сколько им ждать. Начальники правят, мы подчиняемся. Если бы мне выпала доля стать начальником, поступал бы точно так же, подытожил я свои мысли и невольно скосил глаза на стройные ножки секретарши. Да и вся она была хороша. Когда-нибудь и у меня будет такая, думал я, но на эту куколку Рохаса заглядываться было опасно. Поговаривали, что их связывают не только интересы дела.

Откуда-то донесся неразборчивый сип, секретарша обернулась ко мне и сухо бросила:

«Проходите».

Рохас был в своем кабинете не один. Рядом с ним сидел представительный плотный мужчина.

«Компаньеро Хайме, – сказал Рохас, а рука мужчины ткнулась в мою сторону, как шпага фехтовальщика. – Садись, мы хотим поговорить с тобой».

Я сел и стал ждать. Рохас вынул сигарету из серебряного портсигара и кивнул мужчине.

«Вы знакомы с Хасинто Мальдонадо?» – прозвучал металлический голос.

Смешно. Конечно, я был с ним знаком. Все знали, что мы знакомы. Но как он связан с поездкой в Лондон?

«Да, разумеется. Он мой друг и товарищ. А что?» – ответил я и взглянул на Рохаса. Тот курил, уставившись в облачка дыма.

«Давно ли вы его видели?» – как ни в чем не бывало продолжал голос.

Видимо, с Мальдонадо что-то случилось. Что-то плохое. Не умер ли?

Но стоило ли меня срочно вызывать только для того, чтобы спросить о Мальдонадо? Я почуял неладное и насторожился: что еще за игра в кошки-мышки? Ответил им неопределенно:

«Не знаю. Несколько месяцев назад».

«Когда вы встречались с ним в последний раз?» – вопрос хлыстом стегнул тишину.

Что это? Допрос?

«Тогда, когда его уволили и направили в провинцию», – ответил я.

«Где именно? Вспомните, пожалуйста». – Голос зазвучал мягко и вкрадчиво.

«Точно не помню… – Я лихорадочно рылся в памяти. – Кажется, он зашел ко мне и мы побеседовали».

Губы мужчины искривились в секундной ухмылке.

«Это мы знаем. Вы разговаривали в десять вечера в вашем доме». – Мужчина подался вперед и вперил в меня взор. Такой гипнотический сверлящий взгляд был, помнится, у чудодея Мандрейка, героя комиксов из моего детства. Чтобы не быть просверленным, я обернулся в сторону Рохаса:

«Что происходит? Что с Мальдонадо?»

Рохас сунул недокуренную сигарету в чешскую пепельницу, которую я ему преподнес с полгода назад, дорогую и красивую пепельницу.

«Он… задержан», – произнес, причмокнув губами, директор.

«Арестован?!»

Рохас и представительный мужчина переглянулись.

«За попытку нелегально выехать из страны, – сказал Рохас. – Его задержали при попытке бегства на лодке».

Услышанное всколыхнуло в моей памяти слова Мальдонадо, которые я тогда счел пьяной болтовней.

«Не может быть!» – Более глупый отклик на сообщение трудно было представить.

Рохас взял другую сигарету. Мужчина выпрямился в кресле и вперил взгляд в потолок. Разговор, видимо, уже потерял для него интерес.

«Самое плохое то, – Рохас нацелил на меня указательный палец, – что ты знал о планах Мальдонадо».

У меня в ушах звенели слова Мальдонадо: «Если меня смешают с дерьмом, уеду к… Добуду лодку и уеду…»

«Ты знал и не сообщил, – в голосе Рохаса звучал праведный гнев, – ты скрыл это от меня, от твоего руководителя и друга, которому ты стольким обязан».

«Я ничего и не думал скрывать». – Голова моя поникла.

Мужчина снова проявил ко мне некоторый интерес.

«Мальдонадо нам все рассказал. Это и многое другое».

«Постойте, постойте! – вдруг завопил я в приливе отчаяния. – Не знал я ни о каких планах! Мальдонадо зашел ко мне, напился и молол какую-то чушь. Его слова были просто пьяной трепотней. Мне и в голову не приходило, что он говорит всерьез. А потом я его больше не видел».

Мужчина встал и посмотрел на меня, как на червя земляного.

«Мальдонадо утверждает иное. Он заявил, что тем вечером сделал всего два-три глотка и подробно обсуждал с вами свое намерение покинуть родину. Вы его выслушали и сказали, что он принял абсолютно правильное решение».

Ну и сволочь, ну и стервец! Как только у Мальдонадо язык повернулся на такую ложь?

«Это вранье! Клевета!» – рявкнул я в ярости. Когда меня выводят из себя, мне становится море по колено.

«Потише, – властно приказал мужчина. – Мальдонадо утверждает, что вы разговаривали наедине, а ваша жена все то время была на кухне».

Слава богу, Мальдонадо не оболгал Бэби, только одного меня. Сделав над собой усилие, я постарался мыслить трезво. Ни в коем случае нельзя впутывать Бэби в эту грязную историю.

«Он был совершенно пьян, и я не обратил внимания на его слова, – повторил я уже тихим голосом. – Потому и не информировал».

«Твои слова противоречат его показаниям, а он сказал нам всю правду, как я полагаю. – Мужчина стал мне презрительно тыкать. – Он с самого начала вспомнил все до мелочей, а ты, напротив, целых пять минут не желал сообщать, когда вы виделись в последний раз».

«Дайте мне взглянуть на эту мразь», – хотел было я крикнуть, но сдержался. При очной ставке Мальдонадо мог изменить показания и оклеветать также и Бэби.

«В любом случае, был ли Мальдонадо пьян или нет, ты должен был мне по-дружески рассказать, о чем он говорил. – Печаль в голосе Рохаса, однако, тут же сменилась пафосом. – Ты прекрасно знаешь, что сейчас мы переживаем трудные времена. Нам угрожают, и мы должны уметь защищать себя, быть бдительными везде и всюду».

Странное дело. Какая имелась связь между вражеской угрозой и желанием Мальдонадо покинуть страну?

«При задержании у него обнаружили секретную документацию, которую он намеревался вывезти за границу», – продолжал Рохас ровным голосом.

Мужчина строго взглянул на директора – тот, видимо, допустил оплошность, упомянув о секретных документах.

«Эти сведения сейчас не представляют особой ценности, – заметил он сухо. – Главное, что вы знали о намерениях Мальдонадо и нам не сообщили».

Меня так и подмывало им возразить, снова ввязаться в спор, но я не стал этого делать. Никакие мои доводы не изменили бы ни их мнения, ни, конечно, уже принятого решения о моей участи. Мне было обидно, что мой директор думает, будто я от него намеренно что-то скрыл.

Тут два раза прозвонил телефон, и мы трое разом взглянули на аппарат. Рохас резко поднял трубку, словно взмахнул битой.

«Да? – сказал он. – Передай ему, что буду через пять минут».

Наша встреча подошла к концу. Что же меня ожидало?

«Официально мы ничего не можем поставить тебе в вину, – начал Рохас безразличным тоном. Мужчина слушал, одобрительно покачивая головой. – Хотя твои с Мальдонадо показания расходятся. Что же касается твоей работы… – в голосе зазвучала торжественность, – то всем хорошо известно, что здесь у нас к служащим предъявляются самые высокие требования, главнейшим из которых является лояльность… – пауза, – а ты, к сожалению, наше доверие утратил».

«Но я же…» – начал было я, однако Рохас меня перебил:

«Здесь не место для обсуждений». – Он посмотрел на часы. Видимо, опаздывал на очередную встречу.

«Что же мне делать?» – пробормотал я.

«Пока можешь отправляться домой. Мы тебя известим о твоем назначении». – Рохас сложил бумаги, сунул их в дорогой кожаный портфель, протянул мне руку и вышел из кабинета. Представительный Хайме, не прощаясь, последовал за ним.

Во мне что-то сломалось, где-то в мире рухнуло наземь большое дерево. Мне уже не ехать в Лондон и вообще никуда не ехать, не видеть красотки секретарши. Уже не быть Кем-то. Впредь мне положено быть Никем. Медленно поднявшись, я потащился к двери.

«Что с вами?» – сказала секретарша, когда я вышел из кабинета.

«Что с тобой?» – спросила меня Бэби, когда четыре часа спустя я приехал на автобусе домой. До того я зашел в какой-то бар и опрокинул стакан адски крепкого рома.

«Мальдонадо взяли за попытку уехать из страны, а он им наговорил, что я был в курсе его планов».

– Что с тобой? – толкнул меня в плечо Франсис и сел рядом под деревом напротив моего бывшего дома.

– Вспомнились Мальдонадо и Рохас, – ответил я Франсису.

«Мальдонадо?! Не может быть. Зачем он это сделал?» – Лицо Бэби выражало полнейшую растерянность.

– Мальдонадо был подонком. Я тебе всегда говорил. – Франсис отер пот с лица.

«Не знаю, – ответил я ей. – Рохас меня уволил».

«Вот сволочь паршивая! – И лицо Бэби исказилось от гнева, а я не поинтересовался, кого она обругала, Рохаса или Мальдонадо. – Но ты сам виноват, надо было проинформировать начальство. Я тебя предупреждала».

– Рохас тоже был подонком. – С дерева на Франсиса упали, кружась, три листочка. – Что с ним потом стало?

Я был не в состоянии отвечать сразу им обоим. Поднялся и изгнал Бэби из головы, как изгнал ее из своей жизни. Хотя, по правде сказать, это она изгнала меня из своей.

– Пойдем пройдемся, – сказал я Франсису.

Мы шли по улочке, по которой спешили на пляж купальщики. Мы в рубашках и брюках диковинно выглядели в толпе людей с одними фиговыми листочками на теле.

– Рохас не подонок, – сказал я.

– Вот как. А кто же он тогда? – И Франсис проводил взглядом двух юных дев в купальниках размером с носовой платок.

– Уже не подонок. Умер в прошлом году от инфаркта. – Я тоже скользнул глазами по аппетитным фигурам девушек. – Рохас был неплохим человеком. Он только исполнил свой долг.

Франсис взглянул на меня.

– О благородный покровитель всех праведных идиотов! Прими в свое лоно еще одну святую невинность!

– Ты смеешься, – сказал я, – а ведь ты не прав. Все мы – он, ты, я – знаем правила игры, в какую играем. Рохас был моим другом, и я был обязан передать ему слова Мальдонадо. Только так и не иначе.

– Хорош друг – вышвырнул тебя на улицу, вытер о тебя ноги. Такого друга на первом столбе повесить.

Мне бы ему возразить, но я не мог произнести ни слова, парализованный своими думами о старом, о новом, мыслями, от которых не мог отделаться. Имел ли я право ненавидеть Рохаса? Да, меня выгнали с работы, но за целый месяц мне полностью выплатили зарплату, а я сидел дома и плевал в потолок. Сидел в четырех стенах и сокрушался о своей судьбе, о том, что в друзьях у меня ходил некий Мальдонадо, которого я угощал и поил тем вечером; о том, что Бэби, к несчастью, его впустила, о том…

По дороге к морю нас чуть не сбила с ног стайка ребят, несшихся на пляж. Девочкам, наверное, было столько же лет, сколько было в то время моим близняшкам.

– Эй, вы! – крикнул нам шофер такси. – Давайте сюда, машина в порядке!

Мы вернулись и отправились дальше в дребезжащей колымаге, готовой развалиться в любой момент. Слева от меня необозримым синим, голубым, зеленоватым полотнищем раскинулось море, над которым кружили чайки. Это было море моей молодости, море счастья, оставшегося за спиной. Где меня носило все эти годы после разлуки с морем? Что я смог сделать и чего не смог? С плеч еще не свалился груз пережитого, а печень еще долго будет помнить о всем выпитом роме, ибо я стал зверски пить, напиваться до потери сознания.


Ты собираешься поехать к своей родственнице в Мадругу. Тебе хотелось бы сообщить об этом Монике, но на телефонные звонки никто не отвечает, а ее квартира заперта. Оставить бы Монике записку, но у тебя с собой нет ручки. «Чтоб твою…» – досадуешь ты и решаешь связаться с Моникой уже из Мадруги.

Не застав Монику, ты идешь повидать двух человек. Свою сестру, которая заболела, и Манолито-Быка. Старая сводня хочет сообщить тебе что-то важное о мексиканце Варгасе, хозяине плантаций перца чили. «Что там такое?! – задаешься ты вопросом. – Может, речь пойдет о приглашении поехать к нему в Мексику? Или он надумал выслать деньги?»

Но, кажется, сводни тоже нет дома, и, прождав ее минут пятнадцать, ты направляешься к своей сестре. Идти к ней не хочется, но, хотя она и псих, все-таки родня.

Сестра лежит в постели, бледная и исхудавшая. Видимо, у нее какое-то серьезное заболевание и вскоре придется отправлять ее в больницу.

– Ты не могла бы сдать кровь для меня? – спрашивает она слабым голосом. – Если я не представлю справку о доноре, меня в больницу не примут.

– Конечно, смогу, – отвечаешь ты.

Придется побыть несколько дней в деревне, а потом утром вернуться, чтобы натощак сдать кровь.

Сестра улыбается и обнимает тебя. Ты ее целуешь, и тебя вдруг охватывает чувство жалости и нежности к больной.

Оставив ей денег на еду, ты отправляешься в деревню, чтобы сбить Кэмела со следа.


Кэмел пьет шестую банку крепкого горького пива и начинает ощущать свою силу и радость жизни. Уже несколько дней он скрывается в квартире любовницы в Парраге, отдаленном пригороде Гаваны.

Как только любовница подходит и целует его в шею, он ее грубо отпихивает. Ему обрьщла эта надоедливая, болтливая баба с ее бесконечным лизаньем. Но больше всего ему осточертело сидеть с ней взаперти, не высовывая носа на улицу.

Кэмел открывает седьмую банку пива и залпом выпивает до дна.

Нет, хватит прохлаждаться, говорит он себе, отшвыривает жестянку и встает, чтобы убраться отсюда сию же минуту.


Наша старушка-машина не спеша ползла по шоссе, а я продолжал вспоминать Бэби и свою семью.

«Ты слишком много пьешь», – сказала мне Бэби однажды вечером в том доме на берегу, расчесывая волосы.

Ее, к счастью, не сочли замешанной в дело Мальдонадо, никуда не вызывали и с работы не уволили. Отныне я принадлежал к отбросам общества, но Бэби оставалась все такой же прелестной и жизнерадостной, будто ничего и не случилось.

Гребень медленно скользит по золотым шелковистым волосам, падающим на обнаженные плечи; она берет заколку и скрепляет пряди. Затем мажет губы и подкрашивает ресницы. В своей узкой юбочке Бэби вдруг показалась мне необычайно соблазнительной и, когда она отошла от зеркала, очень захотелось ее поцеловать, но она меня отстранила.

«Испортишь макияж, – сказала жена сухо. – А кроме того, от тебя разит дешевым ромом, который ты хлещешь. – И снова посмотрелась в зеркало. – Сегодня я вернусь довольно поздно. На работе мы отмечаем итоги соревнования за третий квартал. Возьми девочек из школы и поешь вместе с ними».

Почему она не берет меня на празднество? Раньше мы всегда ходили вместе. Она гордилась мною, я гордился ею. Вдыхаю аромат ее новых, недавно купленных духов. Как бы хотелось идти с ней рядом, но теперь не то чтобы гордиться – никто не захочет со мной на людях появляться, даже моя супруга. Я тогда еще не знал, что она не таясь появляется с другим мужчиной, со своим новым начальником.

– А когда ты об этом узнал? – Моника лежала со мной в постели, и я рассказывал ей кое о чем из своей жизни.

– Гораздо позже, – ответил я, – но не это стало формальной причиной нашего развода.

«Ты – пьяница! Жалкий пропойца, который не в состоянии найти приличную работу!» – кричала Бэби.

Она была права. Я превратился в настоящего забулдыгу, от которого отвернулись друзья, в неудачника, который не мог и никогда не сможет устроиться на хорошую работу, да и как не пить, если никто пальцем не шевельнет, чтобы помочь тебе выбраться из ямы. В какую бы дверь я ни стучал, мне давали от ворот поворот, едва узнав о моем грехопадении. Оставалось только пить, напиваться до белой горячки.

«Я ухожу. Подаю на развод. – Бэби мерила шагами комнату. – Нет. Уйдешь ты. Мои дочки и я останемся в этом доме».

Проснувшиеся девочки с испугом выглядывали из двери своей комнаты. Что они могли думать об отце?

– Ну и что ты предпринял?

– Ничего не предпринимал. Кто будет считаться с безработным или полунищим пьяницей, какие у него есть права? Через месяц нас развели. Дом остался за ней, а потом она вышла за своего начальника, которого вскоре командировали на работу за границу. Там они и жили какое-то время.

Мне было очень нелегко вспоминать обо всем этом.

По обочине шоссе, почти рядом с нами ехал какой-то человек верхом на лошади. Еще с пяток километров, и мы прибудем в город Матансас.

– Повезло твоей Бэби, – Моника причмокнула языком. – Мальдонадо молодец, что не впутал ее в историю. Благодаря ему она попала за границу.

Я усмехнулся, не сводя глаз с человека на лошади, который вскоре скрылся за деревьями. Всадник хорошо сидел в седле, и лошадь у него была хорошая. Да, Мальдонадо честно поступил с Бэби и утопил только меня. Именно так должен поступить нормальный любовник с законным мужем.

– Любовник?! – изумилась Моника.

Все это уже в прошлом. Бэби была любовницей Мальдонадо, а когда он исчез, она сошлась со своим новым начальником. Видимо, ей нравилось менять мужчин. Об этом все знали, но я узнал только годы спустя, одним дождливым вечером, когда повстречался на улице с Рохасом. Мой бывший шеф выглядел постаревшим и увядшим, как растение, сохнущее без воды; его некогда энергичное лицо осунулось и окаменело. Он уже был на пенсии и вскоре умер. Рохас сам меня окликнул и крепко пожал руку. Я пригласил его выпить пива, и мы зашли в первую встречную забегаловку, куда в прежние времена он и за порог не переступил бы. Рохас спросил меня о моей семье, я поинтересовался, как поживает его семейство.

Он по-прежнему жил в своем доме с женой и младшей дочерью-медичкой. Старшая уехала из страны, сказал он, и глаза его погрустнели. Как все старые пенсионеры, он ходил за продуктами и возился с внуками. Я почти ничего не знал о Бэби и своих близняшках и смог сообщить ему только то, что они за границей, живы-здоровы и у каждой уже своя жизнь. Бэби вышла замуж в четвертый раз.

Рохас отхлебнул пива.

«Ты правильно сделал, что с ней развелся, – сказал он. Я молча на него уставился. Тема была слишком щекотливой, чтобы ее обсуждать, но он продолжал, не замечая теперь уже моих помрачневших глаз. – Ее связь с тем человеком была просто постыдной», – добавил он и снова приложился к стакану.

«С каким человеком?» – спросил я, а пиво вдруг сделалось жутко горьким.

Рохас помедлил с ответом:

«Мальдонадо».

Такого быть не могло. Бэби никогда не давала мне повода для ревности. Она даже просила меня донести на Мальдонадо, когда он сказал, что хотел бы бежать на лодке. У Бэби были свои недостатки, но так поступить она не могла. Рохас рассеял мои сомнения.

«Это тебе так кажется. За несколько недель до того, как Мальдонадо зашел к вам, – рассказывал он, – она с ним повздорила, а потом и порвала, приревновав к кому-то. Даже грозила во всеуслышание разделаться с ним. Мальдонадо в ту пору увлекся другой женщиной. Позже, когда он всерьез решил раздобыть моторную лодку, они помирились. Тебе, значит, ничего об этом не было известно?» Я мотнул головой. Нет, мол, ничего.

«Мне тоже. Моя секретарша уже потом рассказала про все эти любовные хитросплетения».

Рохас вздохнул.

«Знаешь, – продолжал он, – у меня сложилось впечатление, что, помирившись с Мальдонадо, Бэби уехала бы с ним и забрала бы девочек».

Мне стало совсем нехорошо, и я разом осушил стакан пива.

«Ладно, а что это был за человек, который меня тогда допрашивал? Что с ним теперь?»

«Хайме? Я его мало знал. Где-то слышал, что года два назад он умер от рака».

Я больше не касался этой темы. Мы молча пили пиво, а потом немного поговорили о всякой всячине, но Рохас ни разу не спросил, как и чем я живу.

«Вот так, – сказал он. – Мне пора».

Мы встали, я заплатил за выпивку и в дверях протянул ему руку.

«Все же – почему?» – спросил я.

«Что – почему?»

«Почему ты меня тогда выкинул за борт?» – этот вопрос мучил меня долгие годы.

«Тяжелые были времена. – Рохас на пару секунд задумался. – Видишь ли, мы были осажденной крепостью, и нельзя было допускать ни малейшего послабления, ни единой трещинки, которая могла бы причинить вред. Мы не имели права ни в ком сомневаться, а ты давал некоторый повод для сомнений. В будущем такие трещинки грозили обрушить стены крепости».

Да, Рохас ничуть не изменился. Или – изменился?

«Ты бы и теперь так сделал?»

Рохас посмотрел мне в глаза.

«Кто знает, – сказал он очень серьезно. – Во всяком случае, решение принимал не я. Решали другие. Я всего лишь исполнитель, хотя с решением был согласен». – Его пальцы сжали мою руку, и мы расстались.

Больше мы с ним не виделись, а через год я узнал о его кончине.

– Вот и Матансас, – сказал шофер такси.

– Через сорок минут будем в Варадеро. – Франсис взглянул на часы. – Но найдем ли там мать Моники?

– Хочу надеяться, – ответил я и посмотрел на море.


Глава 5 | В Гаване идут дожди | Глава 7