home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА ПЕРВАЯ

Медведь сказал, что видел пропавшую девушку.

Это было неделей раньше — до высадки в Каине, после которой осталось три трупа. Солнечный свет попал в плен к хищным облакам — косматым, грязно-серым, как дым от мусорной кучи. В воздухе стояло безмолвие, предвещающее дождь. Снаружи, беспокойно подергивая хвостом, тряпкой растянулась дворняга Блайтов. Уместив морду меж передних лап, она лежала с открытыми встревоженными глазами. Блайты жили в Портленде на Дартмут-стрит, с видом на воды укромного залива Каско. Обычно там кружится множество птиц — чайки, утки, чирки, — но сегодня пернатых почему-то не наблюдалось. Мир был как будто из стекла, которое должно вот-вот разбиться под действием невидимых сил.

Мы молча сидели в небольшой гостиной. Медведь апатично поглядывал в окно, словно выжидая, когда падут первые капли дождя и подтвердят некий невысказанный страх. По навощенному дубовому паркету не двигалась ни одна тень, даже наша собственная. Слышалось тиканье фарфоровых часов на камине, в окружении фотографий из лучших времен. Я поймал себя на том, что неотрывно смотрю на снимок, где Кэсси Блайт прижимает к голове квадратную академическую шапку, кисточка которой, распушившись на ветру, дыбится как оперение всполошенной птицы. У Кэсси были темные курчавые волосы, губы, великоватые для лица, и слегка неуверенная улыбка. Тем не менее ее карие глаза смотрели мирно, без печали.

Медведь перестал наконец озирать пейзаж и попробовал взглянуть в глаза Ирвингу Блайту и его жене, но это у него не получилось, и он уставился себе под ноги. Встречаться взглядом со мной он избегал с самого начала, как будто отказывался сознавать само мое присутствие в комнате. Мужчина он был крупный, в потертых синих джинсах, зеленой майке и кожаном жилете, который теперь не особо вмещал его пузо. За время отсидки Медведь отпустил длинную, веником, бороду и всклокоченные сальные патлы до плеч. С той поры как мы с ним виделись в последний раз (считай, с той поры, когда он сел), у него появились и кое-какие тюремные татуировки: неказисто выколотая женская фигура на правом предплечье, кинжальчик под левым ухом. Синие глаза осоловели, а детали своего повествования он иногда припоминал не сразу. Что и говорить, фигура патетическая; человек, у которого будущее считай что осталось позади.

Когда паузы чересчур затягивались, эстафету, тронув Медведя за лапищу, перенимало сопровождающее лицо и вело рассказ, покуда Медведь не выбирался на относительно прямой отрезок тропы своего припоминания. Сопровождающее лицо было облачено в бирюзовый костюм с белой сорочкой, на которой узел красного галстука был до того велик, что смотрелся не то как зоб, не то как нарост. Портрет дополняли круглогодичный загар и серебристо-седая шевелюра. Это был Арнольд Сандквист, частный сыщик.

Сандквист занимался делом Блайтов, пока один знакомый не предложил им поговорить со мной. Неофициально — возможно, по простоте душевной — я посоветовал отказаться от услуг Арнольда Сандквиста, которому они каждый месяц исправно выплачивали полторы тысячи, якобы на розыски их дочери. Шесть лет назад, вскоре после выпуска, она как в воду канула. Сандквист был вторым частным сыщиком, которого Блайты наняли для выяснения обстоятельств исчезновения Кэсси. Будь у него, как у рыбы-прилипалы, присоска на темени, он бы смотрелся откровенным паразитом. Был он таким скользким, что, когда ходил на взморье купаться, у прибрежных птиц наверняка налипало на перья масло. Я выяснил, что за пару лет он, действуя вроде как от имени супругов, сумел развести их тысяч на тридцать. Такого стабильного источника дохода, как Блайты, в нашем Портленде еще поискать. Неудивительно, что он теперь всеми силами пытался удержать их доверие и деньги.

Рут Блайт позвонила мне за час до того, как к ним должен был приехать Сандквист — якобы с какими-то новостями насчет Кэсси. Я в это время колол дрова на зиму — кленовые, березовые, — и у меня не было времени даже переодеться. Поэтому приехал как был — с клейким древесным соком на руках, в заношенных джинсах и мятой майке с надписью «Arm the Lonely».[2] И вот он передо мной, Медведь, — свежачок, только что из тюряги штата. В карманах побрякивают обсиженные мухами «колеса» откуда-нибудь из Тихуаны, дома дожидается справка об условно-досрочном освобождении, а сам он путано объясняет, где и при каких обстоятельствах видел мертвую девушку.

Потому что Кэсси Блайт была мертва. Я это знал и подозревал, что знают и ее родители. Может статься, они почувствовали некую боль, спазмом сжавшую сердца, и инстинктивно поняли, что с их единственным ребенком случилась беда, что он уже никогда не вернется, хоть они и будут держать его комнату в чистоте, каждую неделю стирая пыль и меняя дважды в месяц постельное белье, чтобы оно непременно было свежим на случай, когда дочь в конце концов появится у порога с фантастическими историями, объясняющими ее шестилетнее отсутствие. Пока они не удостоверились в обратном, остается шанс, что Кэсси жива, даром что часы на каминной полке тихо, с неброским знанием твердят о ее уходе.

Медведь отмотал три года в калифорнийской тюрьме за хранение краденых товаров. Вообще смекалкой он не отличался. До того был туп, что подворовывал товар, который по сути уже принадлежал ему. Кэсси Блайт он вряд ли отличил бы от мусоровоза — но гляди-ка, упорно, из раза в раз повторяет детали своего путаного повествования. Иногда он запинался и багровел от натужного припоминания событий, которые ему как пить дать вдолбил Сандквист, — о том, как он после отсидки в «Мул-Крике» отправился в Мексику, чтобы подправить нервишки на тамошних дешевых медикаментах; как случайно наткнулся на Кэсси Блайт в баре на бульваре Агуа-Калиенте, недалеко от ипподрома, где она попивала с каким-то мексиканцем гораздо старше своих лет; как они разговорились, когда мекс отлучился в сортир, и Медведь узнал, что девушка фактически его землячка из штата Мэн; как потом парень вернулся, посоветовал Медведю не совать нос куда не надо и поволок Кэсси в поджидавшую у бара машину. Кто-то в баре сказал Медведю, что того парня звать Гектор и у него какой-то притон возле Розаритобич. У Медведя не было денег, чтобы пуститься по следу парочки, но вместе с тем он был уверен, что та женщина — именно Кэсси Блайт. Ее фотографию он видел в газетах, которые ему посылала сестра, чтобы коротать время в тюрьме, даром что Медведь не смог бы прочесть даже показания счетчика парковки. Девушка даже оглянулась, когда он окликнул ее по имени. Несчастной, по его словам, она не смотрелась и вроде не давала понять, что ее удерживают против воли. Тем не менее первое, что он сделал, вернувшись в Портленд, это вышел на мистера Сандквиста, потому что мистер Сандквист — частный следователь с хорошей репутацией. Мистер Сандквист сказал Медведю, что тем делом больше не занимается, что вместо него нанят какой-то другой детектив. Однако Медведь желает работать только с мистером Сандквистом. Он ему доверяет. Он слышал о нем много хорошего и отзывы в газетах читал. Так что если Блайты хотят от Медведя помощи в Мексике, тогда Медведю надо, чтобы делом опять занялся мистер Сандквист. Сам Сандквист солидарно покачивал головой в такт объяснениям Медведя, как бы делая логические ударения на главных тезисах, и одновременно с неодобрением косился на меня.

— Черт, да я вижу, наш Медведь нервничает оттого, что в комнате находится посторонний, — озабоченно заметил Сандквист. — Мистер Паркер, по слухам, отличается склонностью к насилию.

Медведь при своем двухметровом росте и центнере веса попытался сделать вид, что от моего присутствия ему не по себе. Причина переживать у него и впрямь имелась, хотя не была связана ни с Блайтами, ни с крайне малой вероятностью того, что я действительно на него наброшусь.

Я смотрел не мигая.

Медведь, я ведь знаю тебя как облупленного и не верю ни единому слову. Прекрати нести вздор, пока не зашел слишком далеко.

Тот, в очередной раз оборвав свой рассказ, глубоко и будто бы с облегчением вздохнул. Сандквист похлопал его по спине, состроив при этом максимально озабоченную мину. Как сыщик, этот человек был известен полтора десятка лет, и репутация у него была в целом ничего себе, хотя с недавних пор она пошла на спад: развод, слухи о проблемах с азартными играми. Чета Блайт была для него дойной коровой, и он, конечно, не желал ее лишиться.

Окончание рассказа Ирвинг Блайт встретил молчанием. Первой заговорила его жена.

— Ирвинг, — робко тронув мужа за руку, сказала она, — я думаю…

Он повелительно вскинул руку, и Рут Блайт смолкла. В отношении Ирвинга Блайта чувства у меня были смутные. Этот человек старой закваски иной раз третировал свою жену как какого-нибудь гражданина второго сорта. Будучи в свое время старшим менеджером «Интернэшнл пейпер» в Джее, он встал на пути у Объединенного межнационального союза рабочих бумажной промышленности, когда тот проникся идеей создать в северных лесах новые рабочие места. Стачка бумажников 1987–1988 годов явилась едва ли не самой суровой в истории штата; за полтора года едва ли не тысяча рабочих активистов была заменена на угодных начальству людей. Ирвинг Блайт проявил себя как непоколебимый противник компромиссов, и когда в итоге он решил уволиться и вернуться в Портленд, фирма хорошенько улучшила ему пенсионный пакет в знак благодарности за упорство и стойкость. Впрочем, твердость Ирвинга вовсе не означала, что он не любил свою дочь или что прошедшие с ее исчезновения годы не сказались на его внешности: он поблек и осунулся, белая сорочка на руках и груди мешковато обвисла, а меж воротником и шеей обозначился такой зазор, что пролез бы кулак. Чуть ли не вдвое можно было обмотать вокруг пояса брюки — там, где раньше топорщились зад и ляжки, теперь складками висела ткань. Все в нем говорило об утрате смысла существования.

— Я думаю, мистер Блайт, нам с вами следует поговорить, — подал голос Сандквист. — Наедине.

Это слово он сопроводил веским взглядом в сторону Рут: дескать, разговор предстоит мужской, а потому негоже, если его будут прерывать или сбивать с курса женские эмоции, даром что они идут от сердца.

Блайт поднялся, и они с Сандквистом прошли на кухню. Рут Блайт осталась сидеть на софе. Медведь, встав, нерешительно вынул из жилетки пачку «Мальборо».

— Пойду, мэм, курну на воздухе, — буркнул он.

Рут Блайт в ответ лишь кивнула и проводила взглядом спинищу Медведя. При этом она приставила к губам кулачок, как будто оправлялась от только что полученного удара — ведь это именно она подговорила мужа отказаться от услуг Сандквиста. Видимо, супруг пошел ей навстречу лишь потому, что сыщик в своем расследовании явно пробуксовывал, хотя, судя по всему, я не вызывал у Ирвинга Блайта особых симпатий. Что касается его жены, то она при всей своей миниатюрности скрывала в себе недюжинную энергию и бойцовскую хватку (в конце концов, терьеры тоже не отличаются ростом).

Мне вспомнились репортажи об исчезновении Кэсси Блайт. Тогда Ирвинг и Рут вместе сидели за столом, а рядом с ними сидел Эллис Ховард, заместитель начальника полиции Портленда. Рут Блайт сжимала в руках фотографию дочери. Потом, когда я согласился взяться за повторное расследование дела, она передала мне видеокассету с их пресс-конференцией, а также вырезки из газет, фотографии и месяц от месяца сокращавшиеся по объему и содержанию сообщения Сандквиста. Шесть лет назад я считал, что Кэсси Блайт больше напоминает своего отца, чем мать, однако по прошествии лет мне стало казаться, что у нее больше сходства именно с Рут — выражение глаз, улыбка, даже волосы. Каким-то странным образом Рут Блайт постепенно преображалась, обретая черты своей дочери, словно становясь через это для своего супруга и дочерью и женой одновременно; и какая-то часть Кэсси по-прежнему жила вопреки тому, что тень от утраты делалась все длиннее.

— Ведь он лжет? — спросила она, когда Медведь вышел.

У меня мелькнуло секундное желание уклониться от ответа: мол, я точно не знаю, ни о чем нельзя гадать наперед. Но сказать ей такое у меня не повернулся язык. Она не заслуживала лжи, как, впрочем, и жестоких слов о том, что надежды нет и дочь никогда не возвратится.

— Похоже на то, — ответил я коротко.

— Но зачем он это делает? Для чего нужно так истязать нас?

— Я не думаю, миссис Блайт, что он пытается вас истязать. Я имею в виду Медведя. Он просто идет на поводу.

— У Сандквиста?

На этот раз я не ответил.

— С вашего позволения, пойду-ка я поговорю с Медведем.

Я встал и направился к передней двери. Лицо Рут Блайт в оконном отражении излучало муку; она металась между желанием уцепиться за надежду, которую давал ей Медведь, и пониманием того, что при малейшем соприкосновении с реальностью эта надежда развеется как дым.

Снаружи Медведь, попыхивая сигаретой, пытался завлечь в игру собаку Блайтов, но та его игнорировала.

— Эй, Медведь! — окликнул я его.

Медведь мне помнился еще смолоду, когда он был лишь чуток поменьше и самую малость глупей. Его семья — мать, отчим и две старшие сестры — жила в Эйконе, сразу за Сперуинк-роуд. Домик у них был небольшой, а семья вполне приличная: мать работала в «Уолмарте», а отчим развозил газированные напитки с завода. Потом предки умерли, а сестры обосновались неподалеку, одна в восточном Бакстоне, а другая в южном Уиндэме — очень удобно для того, чтобы навещать братца с передачками, когда он в двадцать лет сел за хулиганство на три месяца в местное исправительное учреждение. Это было первое знакомство Медведя с тюрягой, и несколько следующих лет он божьей милостью повторно туда не попадал. Потом он некоторое время шоферил у каких-то деляг из Ривертона и вдруг экстренно отбыл на жительство в Калифорнию — вскоре после территориального спора, по итогам которого остались один труп и один калека. Прямого отношения к тем разборкам Медведь не имел, но, как говорится, береженого бог бережет, и сестры уговорили брата уехать подальше. И вот он в Лос-Анджелесе пристроился чистильщиком кухонь, но опять связался с дурной компанией, что закончилось для него тюрьмой «Мул-Крик». Истинной злобности в Медведе не было, что тем не менее не делало его безобидным. Он был орудием в чужих руках, на все готовым за посулы — где денег, где работы, а где и просто дружбы. На мир Медведь глядел сквозь мутные очки смятения, и в голове у него всегда была каша. Вот теперь он вернулся в родные места, однако смятения и каши нисколько не убавилось; по-прежнему он чувствовал себя здесь чужим.

— Мне с тобой говорить нельзя, — сказал он, когда я подошел.

— Почему?

— Мистер Сандквист не велел. Говорит, от тебя одни неприятности.

— Какие именно?

Медведь с прищуркой погрозил пальцем.

— Ишь ты какой. Думаешь, у меня ума нет?

Я шагнул на лужайку и присел на корточки, протянув руки. Пес тут же поднялся и, вильнув хвостом, осторожно приблизился. Обнюхал мне пальцы и сунулся между ними влажным носом, давая почесать за ушами.

— О. А ко мне так не подошел, — заметил Медведь чуть ревниво. — С чего бы?

— Может, ты его напугал, — ответил я и даже устыдился, заметив на лице Медведя огорчение. — Да нет, наверно, он просто мою собаку от меня учуял. Что, боишься Медведища, дружище? Не бойся, он не страшный.

Медведь опустился рядом медленно и мирно, как только позволяли его габариты, и чуть коснулся своими лапищами черепа собаки. Та с некоторым испугом стрельнула глазами — я почувствовал, как она напряглась, — но, поняв, что от здоровенного чужака не исходит угрозы, расслабилась. Глаза у пса под совместной лаской наших пальцев блаженно прикрылись.

— Это собака Кэсси Блайт, — сказал я.

Рука Медведя, осторожно поглаживающая собачью шерсть, на секунду замерла.

— Хорошая псина, — сказал он.

— Да, славная. Медведь, зачем ты все это делаешь?

Он не ответил, но глубоко в глазах мелькнула вина — мелкой рыбешкой, чующей приближение хищника. Он убрал было руку, но собака, подняв морду, ткнулась ему носом в пальцы, и он продолжил почесывание. Ну и пусть.

— Я знаю, Медведь, ты никого не хочешь обидеть. Помнишь моего деда? — Мой дед когда-то был помощником шерифа в округе Камберленд. Медведь молча кивнул. — Он мне как-то сказал, что видит в тебе доброту, даже если ты сам ее не всегда замечаешь. Он говорил, в тебе есть запас доброты, чтобы стать порядочным человеком, — Медведь взглянул на меня. Смысл моих слов, похоже, не вполне до него доходил, но я продолжил: — А вот то, что ты делаешь сегодня, хорошим назвать нельзя. Ни хорошим, ни порядочным. Эти люди теперь будут переживать, изводиться. Они потеряли дочь, и им от всей души хочется, чтобы она была жива, пусть даже не здесь находится, а в Мексике. Ты понимаешь? Жива, и точка. Но мы-то с тобой, Медведь, знаем, что это не так. Мы знаем, что ее там нет, — Медведь окончательно притих, словно надеясь, что я сейчас как-то растворюсь и перестану его терзать. — Что он тебе наобещал?

Плечи у Медведя поникли, но признаться ему было как будто в облегчение.

— Сказал, что даст пятьсот баксов и, может, подгонит какую-нибудь работенку. Мне сейчас деньги нужны позарез. И без работы тоже никуда. После срока знаешь как трудно приткнуться? От тебя, говорит, все равно толку нет. А вот если я расскажу, как он меня научил, то это им на благо будет.

У меня камень упал с плеч, хоть и остался гнет огорчения — как будто я заранее ощутил частицу той боли, которую испытают Блайты, услышав от меня, что Медведь по наущению Сандквиста сказал им заведомую неправду. Вместе с тем обвинять Медведя мне было сложно.

— У меня есть друзья в Пайн-Пойнте, в рыбацком кооперативе, — сказал я. — Слышал, им нужен помощник. Могу замолвить за тебя словечко.

Он испытующе поглядел на меня:

— Да ну?

— Точно. А я могу сказать Блайтам, что их дочери в Мексике нет?

Медведь сглотнул.

— Ты уж извини, — проговорил он. — По мне, так лучше б она там была. Лучше б я ее там видел. Значит, ты им расскажешь? — Ну ни дать ни взять великовозрастный дитятя, не способный взять в толк, на какие мучения он обрекает людей.

Прямо я ему не ответил, а лишь благодарно хлопнул по плечу.

— В общем, Медвежатина, выйду на тебя через твою сестру, сообщу насчет работы. Надо тебе денег на такси?

— Да не, я так, до города пешком дойду. Тут рядом.

Медведь, потрепав напоследок собаку, двинул в сторону дороги. Пес увязался следом, он льнул к рукам, пока Медведь не дошел до обочины. Там пес прилег и долго смотрел ему вслед.

Рут Блайт на диване за все это время не сдвинулась ни на дюйм. Она подняла на меня глаза, светившиеся огоньком надежды, который мне предстояло погасить.

Увидев, как я качнул головой, она встала и направилась в кухню. А я на выход.

Когда Сандквист вышел из дома, я, скрестив руки, полусидел на капоте его «плимута». Узел галстука у седовласого сыщика сбился набок, а щека пунцовела в том месте, куда пришлась оплеуха Рут Блайт. На краю лужайки он остановился и нервно на меня поглядел.

— Ну, что теперь? — задал он вопрос.

— Теперь? Да ничего. Лично я вас пальцем не трону. — Было видно, как его отпустил страх. — Только как частному детективу вам конец. Я об этом позабочусь. Эти люди достойны лучшего.

Сандквист готов был рассмеяться.

— Лучшее — это вы, что ли? Знаете, Паркер, у вас тут ох как много недоброжелателей. Лучше бы вам оставаться в Нью-Йорке. Здесь, в Мэне, таким не место. — Предусмотрительно обогнув автомобиль подальше от меня, он открыл дверцу. — Я вообще-то этой собачьей жизнью сыт по горло. Сказать по правде, давно уже подумываю с ней покончить. Возьму и махну во Флориду. А вы оставайтесь здесь, мерзните на здоровье. Мне до этого и дела нет.

Я отодвинулся от машины.

— Во Флориду, говорите?

— Ну да, в нее самую.

Я кивнул и направился к своему «мустангу». Из облаков посыпались первые капли дождя, окропляя гнутое ограждение и железяки, рассыпанные у бордюра. На дорогу медленно стекало масло; машина Сандквиста жужжала в тщетной попытке завестись.

«Ага, — мысленно сказал я, — ты еще доберись туда».

Медведя я нагнал на шоссе и подкинул до Конгресс-стрит. Там он вылез и пошел в сторону Старого порта; на его пути как земля под плугом раздавались толпы туристов. Мне припомнилось, что о Медведе говорил дед, и то, как за ним до края лужайки преданно семенил пес, с надеждой нюхая руку. В этом увальне и впрямь была какая-то задумчивая нежность, не сказать доброта, — только вот слабость и глупость делали его уязвимым для всяких гадов. Одним словом, ходячие весы — никогда не знаешь, какая из чаш перевесит.

Наутро я позвонил в Пайн-Пойнт, и Медведя там в скором времени приняли на работу. Больше я его не видел; теперь остается лишь гадать, мое ли вмешательство стоило ему жизни. Тем не менее живет во мне ощущение, что где-то в сокровенной своей глубине, в великой нежности, непостижимой даже ему самому, Медведь был именно тем человеком, чья судьба просто не могла быть иной.

Когда из окон своего дома я смотрю на скарборское болото и вижу, как по травянистой низменности, сплетаясь друг с другом, стремятся каналы — рожденные общими истоками, одними на всех циклами луны, и тем не менее уходящие к морю сугубо своими, неповторимыми путями, — и я что-то постигаю в природе мира, вникаю в то, как, казалось бы, обособленные жизни бывают исподволь меж собой переплетены. Ночной порой, в полнолуние, те каналы светятся живым серебром, уходя в неизмеримо огромный, переливающийся задумчивым жемчужным сиянием простор, и я представляю, как вот по такой белой дороге иду я, вслушиваясь в призрачно шелестящие среди осоки голоса, и как по этим протокам меня несет в новый, притихший в ожидании мир.


ПРОЛОГ | Белая дорога. Сборник | ГЛАВА ВТОРАЯ