home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Будильник я поставил на четыре утра, и глаза все еще слипались, когда я по вестибюлю пробирался к запасному выходу гостиницы. Ночной портье поглядел на меня с подозрением, но успокоился и вернулся к своим книжкам, убедившись, что при мне нет вещей.

Если за мной слежка, то наблюдатели сейчас разделены между парадной и задней дверью, которая выводила на автостоянку с выходами и на Грин-стрит и на Девайн-стрит, хотя уехать отсюда незамеченным едва ли получится. Первым делом, вынув из кармана носовой платок, я выкрутил лампочку над дверью (наружный фонарь я предусмотрительно расколотил загодя подошвой ботинка); чуть приоткрыл ее и, выждав какое-то время, скользнул наружу, в темноту. Для прикрытия я использовал ряды припаркованных машин и так добрался до Девайн-стрит, где вызвал такси по телефону-автомату на бензоколонке. Через пять минут я уже ехал в международный аэропорт Колумбии, где можно было оформить прокат на автомобиль, а оттуда кружным путем направился к Конгари.

К болоту Конгари дорога как таковая не подходит. Основной путь по Олд-Блафф и Кэролайн-Симс упирается в сторожку проводников; отсюда в некоторые части болота пролегают деревянные настилы пешеходных маршрутов. Однако, чтобы проникнуть по Конгари вглубь, требуется лодка, поэтому я организовал для этой цели десятифутовку с небольшим навесным мотором. К моему прибытию дедок, который для меня ее зафрахтовал, уже дожидался на швартовке у шоссе № 601; сверху на Бейтс-бридж немолчно рокотал транспорт. Дедок принял у меня наличные и для верности забрал ключи от машины, и вот я уже дрейфовую по реке, а раннее солнце постреливает бликами на бурых водах, озаряя рослые кипарисы и раскидистые черные дубы, стоящие над берегом в тесном соседстве.

В сезон дождей река Конгари взбухает и разливается, обильно разнося по равнине питательные вещества. Так появились оторачивающие пойму громадные деревья с громоздкими раздутыми стволами и листвой столь густой, что протока местами словно укрыта сводчатым пологом, ложащимся тенью на водное пространство. Ураган Гуго, проносясь над болотом, может, и пожал жатву из самых крупных деревьев, но все равно, когда проплываешь по этой лесной аркаде, невольно дух захватывает от вида и габаритов сих красавцев великанов.

Воды Конгари помечают границы округов Ричленд и Кэлхун, задавая пределы местной политической власти, полицейским правомочиям, юрисдикции и сотне прочих мелких факторов, определяющих повседневную жизнь тех, кто населяет окрестности. Пройдя по реке миль двенадцать, я поравнялся с гигантским павшим кипарисом, ствол которого наполовину уходил в воду. Это дерево, сказал старик лодочник, метит границу земли штата и начало частных угодий — участок болота протяженностью в пару миль. Где-то здесь, возможно, поблизости от реки, находится обиталище Терея. Хорошо, если оно не слишком скрыто от глаз.

Я принайтовил лодку к кипарису и спрыгнул на берег. При этом внезапно замер дружный хор сверчков и возобновился лишь после того, как я отдалился. Придерживаясь берега, я искал признаки тропы, но ничего не замечал. Свое присутствие Терей маскировал неплохо. Протоптанные тропы даже если и существовали здесь до его посадки, то с тех пор давно уже заросли, а расчищать их он явно не пытался. Я постоял на берегу, высматривая какие-нибудь отметины, которые помогли бы сориентироваться при возвращении к реке, после чего направился в глубь болота.

Я втянул воздух в надежде учуять дымок костра или чад пригорелой еды, но ощутил лишь сырость и запах растительности. Оставил позади себя пролесок амбровых деревьев, черных дубов и водных нисс с лиловыми плодами. Внизу росли папайя, ольха и кусты остролиста, такие густые, что под их буровато-зеленой рябью почти не различалась сырая скользкая земля, усеянная листвой и порослью помельче. Один раз я чуть было не угодил в тенета колючего паука-вязальщика, темной звездочкой висящего в центре своей сетчатой галактики. Паучок был безобидный, однако водятся здесь и такие, что не чета ему. Лично мне пауков за истекшие месяцы хватило по гроб жизни, поэтому я обзавелся прутом длиной в полметра и теперь при ходьбе использовал его как посох и как щуп.

Я шел уже минут двадцать, когда поодаль увидел старенький приземистый дом: прихожка спереди и две комнатки сзади; впрочем, спереди к нему было пристроено крытое крыльцо, а сзади вдоль всего дома добавлена веранда. Грузный деревянный сруб сравнительно недавно ремонтировали, а трубу для прочности обмазали цементным раствором. В целом же с фасада дом смотрелся так, каким его, верно, и возвели в прошлом веке, когда строившие дамбы вольноотпущенники решили никуда не переселяться с Конгари. Людского присутствия не наблюдалось: пустовала натянутая меж деревьев бельевая веревка, внутри дома стояла тишина. Позади находился сарайчик, возможно, с генератором.

По неказистым ступенькам я зашел на крыльцо и постучал в дверь; ответа не последовало. Подойдя к окошку, я приблизил лицо к стеклу. Внутри виднелись стол с четырьмя стульями, старый диван и большое мягкое кресло; рядом угадывалась кухонька. Открытый проход вел в спальню, а еще один ответвлялся в другую комнату, ее дверь была закрыта. Скорее для проформы я постучал еще раз, затем обошел дом сзади. Где-то на болоте хлопнули выстрелы, приглушенные влажным воздухом. Должно быть, охотники.

Со стороны пристройки окна были наглухо задрапированы. Вначале я подумал, что это темные шторы, но, подойдя, различил следы кисти. В конце пристройки имелась дверь. Прежде чем взяться за ручку, я на всякий случай постучал опять. Дверь подалась и открылась; я осторожно шагнул внутрь, в комнату.

Первое, на что я обратил внимание, это запах, сильный и какой-то лекарственный, но не стерильный запах фармацевтики, а духмяный, травяной. Казалось, он заполнял всю комнату, где умещались койка, телевизор и рядок скромных полок, на которых вместо книг лежали стопки старых журналов — некогда глянцевых, а теперь запыленных и истрепанных.

Именно из них, видимо, и были взяты фотоснимки, чуть ли не всплошную покрывающие стены: модели, актрисы, а в одном углу целый маленький алтарь, посвященный Опре Уинфри. Женщины на снимках были в основном темнокожие; я узнал Хэлли Берри, Анджелу Бассетт, Арету Франклин, затем еще Джаду Пинкетт-Смит и даже Тину Тернер. В углу, где телевизор, висели три-четыре фотографии из местной светской хроники. На каждой присутствовало одно и то же лицо: Мариэн Ларусс. Снимки сероватым налетом покрыла пыль, однако от выгорания их уберегала темная краска на окнах. На одном из снимков Мариэн улыбалась в группе хорошеньких девушек у себя на выпускном. Второе фото было сделано на благотворительном аукционе, третье на вечеринке, которую Ларуссы устраивали с целью сбора средств для республиканской партии. И на каждом снимке Мариэн Ларусс выделялась красотой подобно маяку на фоне берега.

Я приблизился к койке. Лекарственный запах был здесь сильнее, а простыни усеяны бурыми пятнами вроде расплесканного кофе. Были и кляксы помельче, не такие густые, некоторые с кровавыми разводами. Я аккуратно коснулся простыни — пятна на ощупь были влажноваты.

Отойдя, я случайно обнаружил укромную ванную, а вместе с ней и источник лекарственного запаха. Там стоял таз с густой, пахучей коричневой жижей, по консистенции напоминающей обойный клей; сейчас она вязко стекала с пальцев, которые я туда окунул. В этом закутке особняком стояла ванна; рядом с ней в стенке был поручень, и еще один вделан в пол. В углу стоял опрятного вида унитаз, а пол был со знанием дела выложен дешевым кафелем.

Зеркало отсутствовало.

Я вернулся в спальню и проверил содержимое небольшого шкафа. И внизу, и на полках грудой лежали белые и бурые простыни. И опять же нигде не было зеркала.

Снаружи снова донеслись выстрелы; теперь они были ближе. Я наспех прошелся по остальным помещениям, в шкафу большей спальни обнаружив мужскую одежду, а также женскую — дешевую, немодную — в старом сундучке; запас консервов в кухонной зоне, вместе с чищеными-перечищеными кастрюлями и сковородками. В углу за диваном пряталась пыльная раскладушка, которую, судя по всему, никто уже сто лет не раскладывал. Надо отметить, что все в доме было безукоризненно чистое. Телефона здесь не было, а когда я на пробу щелкнул выключателем, свет зажегся не сразу; лишь спустя какое-то время комнату заполнило тусклое, зыбко дрожащее оранжевое свечение. Я выключил свет и, открыв дверь, ступил на крыльцо.

Среди деревьев двигались три человека. Двоих я узнал: тот самый дуэт из бара. И скинхед, и прилизанный брюнет были в той же одежде (спали в ней, что ли?); третий был тем самым пузаном, что вместе с брюнетом караулил меня в аэропорту на въезде в Чарльстон. На нем была коричневая рубаха, а через плечо висело ружье. Он заметил меня первым и тут же вскинул руку; вся троица приостановилась на линии деревьев. Какое-то время все мы молчали; наконец я почувствовал, что должен нарушить тишину, хотя бы из приличия.

— Что-то не по сезону охотимся, а?

Старший — тот самый, что вчера сдерживал в баре скинхеда, — улыбнулся, можно сказать, с грустинкой.

— У нас охота всесезонная, — откликнулся он. — Там кто-нибудь есть?

Я покачал головой.

— Именно это я ожидал от вас услышать, — заметил он, — даже если бы кто-то там и был. Надо быть осмотрительнее с теми, у кого вы берете лодки, мистер Паркер. Или хотя бы немного доплачивать, чтоб держали язык за зубами.

Винтовка у него висела на груди, но я видел, как он пальцем передвинул предохранитель.

— Идите-ка сюда, — сказал он, — у нас к вам дело есть.

Я как раз вбегал в дом, когда первый выстрел сотряс дверную раму. Доставая из кобуры пистолет, я пронесся сквозь жилище, и в тот момент, когда огибал сарай с генератором, вторая пуля справа от меня выщербила кусок коры из ближнего дуба.

И вот я уже в лесу, под сводчатым зеленым потолком недосягаемой листвы. Глядя себе под ноги, я ломился сквозь заросли ольхи и остролиста. Был момент, когда я поскользнулся на шелковистых листьях и грянулся боком. На секунду замерев, я вслушался, но не уловил признаков погони. Зато приметил в сотне шагов, среди деревьев, что-то коричневое: того толстяка. Он выдавал себя лишь тем, что крался на фоне зелени. Остальные должны быть где-то с боков, высматривая меня. Пытаются окружить. Сделав глубокий вдох, я навел мушку на коричневое пятно и плавно нажал на спусковой крючок.

Из груди толстяка хлестнула алая струя; дернувшись, он грузно завалился назад, с треском подминая кусты. Справа и слева от меня синхронно бабахнуло, затем еще; брызнули щепки, закружились в воздухе листья.

Я припустил на возвышенность, туда, где росли красные клены и грабы. Причем старался избегать открытых участков и мелколесья; вместо этого я придерживался увитых вьюном кустов. Несмотря на распаленность, куртку застегнул, чтобы не демаскировать себя белой майкой. Временами я замирал, пытаясь услышать преследователей, но им удавалось идти по следу бесшумно и незаметно. Я уловил запах мочи — быть может, оленя, а то и красной рыси — и приметил следы звериной тропы. Если выбраться на один из тех дощатых настилов, то можно выйти по нему к домику проводников, но тем самым я бы открылся своим преследователям. Да и как его найти, этот настил? Когда я пробирался к лесному домику, ветер дул по Конгари на северо-восток, а теперь он легонько задувал мне в спину. Я держался звериной тропы в надежде, что она выведет к реке. Если заблужусь, то стану для охотников легкой добычей.

Я пытался скрадывать следы, но на мягкой земле неизбежно оставались вмятины. Минут через пятнадцать я вышел к старому поваленному кипарису, его ствол был расколот молнией, а под висящими корнями темнела здоровенная ямина. Вокруг нее и внутри уже пробивались побеги, сближаясь с корнями и образуя что-то вроде зарешеченной берлоги. Я прислонился рядом и, чуть отдышавшись, расстегнул куртку и кинул ее на древесный ствол, после чего сдернул с себя майку. С ней я, распугивая жуков, залез в яму и расстелил ее там на кривых корнях. Затем снова надел куртку и отступил в поросль, где залег в ожидании.

Первым показался скинхед. Из-за ладанной сосны высунулась и тут же скрылась бледная яйцевидная башка. Он усек майку. Посмотрим, насколько он тупой.

Тупой, да не совсем. Он тихо свистнул, и я увидел, как в стороне чуть колыхнулись кусты ольхи, хотя того, кто за ними прятался, не было видно. Я рукавом смахнул с бровей пот, чтобы не щипал глаза. За сосной опять шевельнулись. Я прицелился, сморгнув напоследок пот — как раз в ту секунду, когда скинхед метнулся из своего укрытия. И вдруг замер на месте, как будто отвлеченный чем-то.

Его во мгновение ока сшибло с ног и унесло назад в подлесок — так быстро, что я толком ничего не успел увидеть. На секунду мне подумалось, что он поскользнулся, но сейчас опять вскочит на ноги. Однако он больше не показывался. Из-за ольхи послышался свист, но отклика не последовало. Товарищ скинхеда посвистел снова — и тишина. А я уже отступал, отползал на брюхе, отчаянно стремясь оказаться подальше и от последнего из охотников, и от той силы, что преследовала нас всех в окропленной солнечными бликами зелени Конгари.

Прежде чем набраться смелости и подняться, я прополз по-пластунски метров тридцать. Где-то впереди плескалась вода. Сзади грянули выстрелы, но пули полетели не в мою сторону. Я припустил бегом и не остановился, даже распоров о сук куртку и до крови ссадив при этом кожу на плече. Я несся, вскинув голову, и со всхлипами, навзрыд дыша. Уже покалывало в боку — и тут справа в чащобе мелькнуло что-то белое. Подметив это краем глаза, я на бегу попытался успокоить себя: вероятно, какая-нибудь птица — цапля или эгретка. Но была в этом движении вкрадчивая прерывистость, выдающая стремление оставаться незамеченным, и еще некая валкость, намекающая на физический изъян. Попытка разглядеть мелькавшую в подлеске фигуру ничем не увенчалась, но я знал, что она где-то там, пристально на меня смотрит. Я чувствовал это буквально кожей.

Тем не менее застаиваться на месте было не с руки.

Впереди сквозь деревья проблескивала вода, слышен был ее плеск. А метрах в десяти слева лежала лодка — не моя, но по крайней мере двое из тех, кто ее сюда притащил, уже мертвы, а третьему, небось, уже не до меня, он спасается бегством. На опушке, куда я выбежал, из почвы выпирали корни болотных кипарисов; благодаря странной конической форме этих миниатюрных деревьев местность казалась инопланетным бонсаем. Я пробрался между ними и уже почти достиг лодки, когда слева из-за деревьев выскочил тот брюнет. Винтовки при нем уже не было, но был нож, с которым он кинулся на меня. Вскинув пистолет, я успел выстрелить — при этом некстати поскользнулся, отчего попал ему в бок, пригасив скорость, но не остановив. Вторично нажать на спуск я не успел: он уже набросился, левым предплечьем отбивая руку, в которой у меня был пистолет; я же в этот момент пытался не допустить до себя нож. Я метил коленом ему в поврежденный бок, но он мое движение угадал и использовал против меня, крутнувшись вместе со мной и ударив по левой голени. Я подломился, а он топнул мне по руке; пальцы невольно разжались, и он жутким ударом ботинка вышиб пистолет.

В тот момент, когда он на меня наваливался, я все же изловчился пнуть его в раненый бок. На губах у него вскипела слюна, а глаза расширились от боли, но коленом он уже упирался мне в грудь, и я опять пытался воспрепятствовать ножу. Вместе с тем было видно, что он в шоке, а из пулевой дыры вовсю льется кровь. Я внезапно ослабил хватку, отчего он ткнулся вперед, как раз носом о мою вскинутую голову. Послышался вскрик; я же, стряхнув его с себя, мигом вскочил и сделал подсечку, отчего он сильно ударился спиной оземь.

При этом послышался влажный хруст, и что-то выпросталось наружу у него из груди, как будто отломилось одно из ребер и пробило кожу. Я отступил назад, глядя, как сбегает кровь с корня кипариса и как нанизанный на него охотник тщетно пытается освободиться. Протянув руку, он взялся за корень, обагрив себе при этом ладонь. Растопыренную пятерню он с укоризной показал мне — дескать, видишь, что ты наделал, — и бессильно уронил голову, испустив дух.

Я отер рукавом мокрое от пота и грязи лицо. Повернулся подобрать пистолет — и увидел, как на меня из деревьев взирает окутанная саваном фигура.

Это была женщина: я различал под полотном форму грудей, хотя лицо оставалось спрятанным.

— Мелия, — назвал я ее по имени, — не бойся.

Едва я к ней двинулся, на меня упала тень. Я обернулся: там стоял Терей. Единственное, что мне врезалось в память, это грубый крюк в его руке. Вот он метнул крюк в меня, и все подернулось тьмой.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ | Белая дорога. Сборник | ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ