home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Во второй половине дня я из своего номера позвонил Эллиоту. Голос у него был усталый (ничего, сочувствия от меня не дождешься).

— Что, в офисе напряг?

— Справедливость дешево не обходится. У тебя как?

— Да так, ни хуже ни лучше.

О Терее я Эллиоту не сообщил, в основном потому, что и сам пока не узнал ничего полезного; вместе с тем после «Лап-ланда» я успел еще проверить показания двух свидетелей. Одним из них был второй кузен Атиса Джонса — богобоязненный человек, не одобряющий жизненного уклада ни Атиса, ни его пропавших матери с теткой; впрочем, богобоязненность не мешала кузену ошиваться по местным барам, где ему иной раз прилетало, и он потом ходил обиженный. Сосед сказал мне, что пропадает он обычно в «Болотной крысе»; там я его и нашел. Он помнил, как Атис с Мариэн Ларусс ушли; сам он в это время еще сидел в баре, молясь за грешников за двойным виски — и тут вдруг опять появляется Атис, лицо и руки в грязи и кровище.

«Болотная крыса» стояла в конце дороги на Сидар-Крик, там, где фактически начинается Конгари. Казистостью это заведение не отличалось ни внутри, ни снаружи — так, шлакоблочное бельмо на глазу, с крышей из гофрированного железа. Но здесь был неплохой музыкальный автомат, а еще сюда любили заглядывать отпрыски состоятельных родителей, их манила волнующая атмосфера опасности.

Я прошел через окружающие бар деревья и выбрался на опушку, где погибла Мариэн Ларусс. С деревьев все еще свисали обрывки полосатой ленты, которой огораживаются места преступлений, но иных знаков того, что девушка рассталась здесь с жизнью, нигде не наблюдалось. Неподалеку шумела речка. Некоторое время я двигался на запад, после чего повернул опять на север, рассчитывая пересечься с тропой, ведущей обратно к бару. Вместо этого я вышел к ржавой проволочной сетке с указателями «Объект охраняется», которые равномерно чередовались с табличками «Собственность добывающей компании „Ларусс майнинг“». Через сетку виднелись поваленные деревья и просевшая земля с пятнами чего-то похожего на известняк. По этой части прибрежной равнины были в беспорядке разбросаны месторождения известняка; местами кислотные грунтовые воды добирались до него, вступая в реакцию и растворяя. Результатом явился различимый сквозь сетку карстовый пейзаж, как оспинами испещренный воронками и мелкими пещерками.

Попытка найти в ограде дыру завершилась фиаско. Снова сверху посыпались капли, так что я, добравшись до бара, основательно промок. Бармен насчет участка Ларуссов ничего не знал, предполагал лишь, что здесь когда-то намеревались устроить известняковую каменоломню, но из этого ничего не вышло. Потом власти предлагали Ларуссам поступиться этой землей ради расширения национального парка, но те не согласились.

Второй свидетельницей была женщина по имени Эуна Шиллега, которая в тот момент, когда Атис с Мариэн зашли в «Болотную крысу», гоняла там бильярдные шары. Ей запомнились и расистские выкрики в адрес темнокожего парня, и время, когда молодая пара зашла и вышла. Время она отметила потому, что мужчина, с которым она играла, был ей как бы другом, с которым они встречались за спиной у мужа («ну, ты понимаешь, солнце»), так что она зорко следила за циферблатом, чтобы к возвращению супруга с вечерней смены быть уже дома. У Эуны была длинная рыжая грива с земляничным оттенком, а над джинсами в обтяжку ободок сальца, как маленький спасательный круг. По виду она уже прощалась с пятым десятком, но в душе безусловно считала себя вдвое моложе и вдвое красивей.

Эуна работала на полставки официанткой в баре неподалеку от Хоррел-Хилла; туда я и заглянул. В углу, потягивая пиво и тихо изнывая от духоты, сидели двое военных с базы Форт-Джексон. Они пристроились как могли под самым кондиционером, но тот по возрасту почти не уступал Эуне. Парням проще было бы дуть друг на друга поверх кружек с холодным пивом.

Из всех свидетелей, с кем я успел переговорить, Эуна оказалась самой общительной. Может, ей было скучно, а я давал желанную отдушину. Я видел ее впервые и продолжать знакомство вовсе не собирался, но, вероятно, партнер по бильярду тоже был для нее отдушиной, на данный момент последней в длинной их череде. Было в Эуне что-то неуемное, некий блуждающий голод, подпитываемый отчаянием и разочарованием. Он проступал в том, как она держалась при разговоре, как лениво водила по мне взглядом, словно решая, какие части Чарли Паркера можно использовать, а какие лучше выбросить за ненадобностью.

— Вы видели Мариэн Ларусс в баре до той ночи? — расспрашивал я.

— Пару раз видела. Девочка была богатая, но любила иногда позависать, так сказать, на простой манер.

— С кем, интересно?

— Да мало ли с кем. В основном с девочками, тоже богатыми. А иногда и с парнями.

Она чуть дернула плечами — то ли от омерзения, то ли наоборот, от чего-то приятно щекотнувшего.

— Ребятки те о себе нехилого мнения. Покупают пиво и считают, что за чаевые им полагается кое-что послаще.

— И что, остаются ни с чем?

— Да когда как. — В глазах у Эуны на мгновение ожил голодный огонек, но смягчился от какого-то приятного воспоминания.

Она как следует затянулась сигаретой.

— А с Атисом Джонсом вы ее когда-нибудь видели до той ночи?

— Разок, только не здесь: место не то. В «Болотной крысе». Я туда иной раз захаживаю.

— Как они вам показались?

— Сидели тихо, ручкам волю не давали, но все равно видно было, что они вместе. Да и не мне одной, наверно. Людям.

Она многозначительно смолкла.

— Скандала не было?

— В тот раз нет. А вот назавтра — да, когда она сюда вечером явилась, а за ней ее брат. Разыскал.

Эуна опять передернула плечами, на этот раз проявляя свое отношение более ясно.

— Вы его недолюбливаете?

— Я? Да я его знать не знаю.

— И все-таки?

С непринужденным видом оглядевшись, Эуна легла бюстом на барную стойку, приоткрыв под рубашкой груди в мелкой сыпи веснушек.

— На Ларуссов, — вполголоса доверительно сообщила она, — тут считай что полгорода работает, и что, любить их за это? Особенно младшего. В нем что-такое… то ли пидор, то ли не пидор. Пойми меня правильно, солнце, я всех мужиков люблю, даже тех, кому я не по нраву, физически или как там еще, но только не Эрла-младшего. Понимаешь? В нем что-то такое…

Она снова присосалась к сигарете, которая ушла у нее, можно сказать, в три затяжки.

— И вот Эрл-младший разыскал Мариэн в баре… — вернул я ее к теме.

— Точно, разыскал. Схватил ее прямо вот так за локоть и потащил наружу. Она ему влепила, и тогда подскочил еще один, и уже вдвоем они ее выволокли.

— Не помните, когда это произошло? Примерно?

— Примерно за неделю, как ее не стало.

— Думаете, они знали о ее отношениях с Атисом Джонсом?

— Я ж говорю, люди все видят. А если люди видели, то и до семейки этой должно было дойти.

Дверь открылась, и в бар ввалилась весело гомонящая ватага мужчин. Начинался вечерний прилив посетителей.

— Все, солнце, мне пора, — встрепенулась Эуна.

Подписаться под показаниями она бы не согласилась ни за что на свете.

— Еще буквально один вопрос: вы не узнали того, кто был тем вечером с Эрлом-младшим?

— Как не узнать, — приостановилась она. — Он и сам здесь разок-другой сиживал. Гнусь редкостная: Лэндрон Мобли.

Я поблагодарил собеседницу и выложил на стойку двадцатку, за апельсиновый сок и за уделенное мне время. Эуна расцвела в улыбке.

— Не пойми меня превратно, солнце, — сказала она, когда я засобирался уходить, — но тот парень, которому ты пытаешься помочь, вполне заслуживает того, что ему светит.

— Кстати, многие так считают.

Сделав розочкой нижнюю губу, она выпустила паровозную струю дыма. Губа была чуть припухлая, как будто ее недавно кусали. Я смотрел, как рассеивается дым.

— Он ту девочку изнасиловал и убил, — поставила точку Эуна. — Тебе, я понимаю, надо делать свое дело — всякие там вопросы, расспросы, — но я надеюсь, ты ничего не раскопаешь, чтобы выгородить подонка.

— Даже если установлю, что он невиновен?

Отняв от стойки бюст, она ткнула сигаретой в пепельницу.

— Солнце, в этом мире невиновны разве что младенцы, да и то с какой стороны посмотреть.


Все это я рассказал Эллиоту по телефону.

— Может, имеет смысл поговорить с тем твоим клиентом, когда ты его найдешь? Как его там, Мобли? Выяснишь, что он знает.

— Ну да. Если получится его найти.

— А что, думаешь, он дал деру?

— Надеюсь, что дал, — ответил Эллиот после долгой паузы. На вопрос, откуда такие мысли, он пояснил: — Лэндрону, если дойдет до суда, светит серьезный срок.

Хотя в виду он имел не это.

Совсем не это.

Я принял душ, поел у себя в номере. Позвонил Рэйчел, мы немного поболтали. Макартур свое слово держал: проведывал регулярно, а «Клан-киллер» не попадался копам на глаза. Так что если Рэйчел и имела на меня зуб за то, что я наслал его как черный снег на голову, все равно немое присутствие телохранителя сказывалось на ней успокаивающе. К тому же он был чистюля и в туалете не оставлял за собой поднятого сиденья, а для Рэйчел в ее суждении о людях это крупный аргумент. Как раз нынче Макартур собирался встретиться с Мэри Мейсон; обещал отписать. Я сказал Рэйчел, что обожаю ее, а она в ответ: раз пошла такая любовь, я должен привезти ей шоколадок. Она у меня такая простая девчонка. Иногда.

Поговорив с ней, я решил проверить, как поживает Атис. Трубку подняла бабуля и сказала (уж насколько я ее понял), что он «„балованай“. Терпежу ужо с ём никако'о». Было ясно, что спуску она ему не дает, не вникая ни в какое там «положение». Я попросил позвать к телефону Атиса. Послышались шаги, и он взял трубку.

— Как ты? — спросил я.

— Да ниче, — ответил подопечный и, понизив голос, добавил: — Бабка эта меня доконает. Вообще упертая.

— Ты уж с ней повежливей. Больше ничего не хочешь мне сказать?

— Я уже все, что можно, сказал.

— Что можно, да. А что знаешь — тоже все?

Атис не отвечал так долго, что я уж подумал, он просто положил трубку и ушел. Но он заговорил:

— У тебя не бывает ощущения, что за тобой все время кто-то ходит тенью? Всегда он где-то рядом, только ты не можешь его увидеть, а просто знаешь, что он здесь?

Мне подумалось о жене и дочери, об их присутствии в моей жизни даже после того, как они ушли, о смутных формах и тенях, маячащих в темноте.

— Пожалуй, бывает, — сказал я.

— Та женщина, вот она как раз такая. Я вижу ее всю свою жизнь, так что и не знаю, мерещится или нет; но она здесь. Я знаю, что это так, пусть даже никто ее больше не видит. Вот и все, что я знаю. Не спрашивай больше.

Я сменил тему.

— Тебе никогда не доводилось сталкиваться с Эрлом Ларуссом-младшим?

— Нет, никогда.

— А с Лэндроном Мобли?

— Я слышал, он меня ищет, но пока не нашел.

— А зачем он тебя ищет, не знаешь?

— Чтобы глотку порвать, зачем же еще. А иначе для чего собаке Эрла-младшего меня вынюхивать?

— Мобли работал на Ларусса?

— Работать не работал, но когда им надо было обтяпать какое-нибудь грязное дело, они всегда обращались к нему. У Мобли и друзья есть, сволота еще похуже, чем он.

— Кто именно?

Слышно было, как Атис сглотнул.

— Ну, этот, — произнес он. — Еще по телевизору показывают… Куклуксклановец. Бауэн.


В ту ночь, далеко на севере, сцепив под затылком руки, лежал у себя в камере Фолкнер и вслушивался в ночные звуки тюрьмы: храп на все лады, возню и вскрики во сне, поступь охраны, сдавленные рыданья. Поначалу они не давали заснуть, но он быстро приноровился — научился их игнорировать, в крайнем случае принимая за фоновый шум. Теперь проповедник не мучился бессонницей, только этой ночью он не спал. Его мысли были не здесь — с той самой поры, как вышел на волю человек по имени Сайрус Нэйрн.

Фолкнер не шевелился на своей койке. Он ждал.


— Уберите! Уберите их с меня!

Тюремный охранник Дуайт Энсон очнулся у себя в постели среди сбитых, всклокоченных простыней; подушка под ним намокла от пота. Он вскочил с кровати, расцарапывая кожу в попытке стряхнуть тварей, карабкающихся у него по груди. Рядом его жена, Айлин, потянулась и включила бра.

— Боже! Дуайт, да что с тобой? — сокрушенно спросила она. — Опять, что ли, снится?

Энсон, глотнув пересохшим горлом, пытался унять сердцебиение, но при этом безудержно вздрагивал, чеша себе почем зря голову и руки.

Надо же, опять тот же сон, вторую ночь кряду: как будто по нему кишмя ползают, кусают пауки, а он лежит связанный в грязной ванне где-то посреди леса. Изжаленная кожа начинает гнить и отпадать кусочками, оставляя сероватые рытвинки. И все это время на него откуда-то из тени взирает странный человек — изможденный, с рыжими волосами и тонкими длинными пальцами, белыми-пребелыми. Человек этот явно мертв: лунный свет освещает изуродованный череп, кровь на лице. И вместе с тем он с нескрываемым, поистине живым вожделением смотрит, как его питомцы кормятся своей беззащитной жертвой.

Энсон упер руки в бедра и яростно потряс головой.

— Да ложись ты уже спать, Дуайт, — устало взмолилась жена, но он не сдвинулся с места, и она, секунду-другую подождав, с разочарованным видом повернулась к нему спиной и притворилась спящей.

Энсон потянулся к ней, но передумал. Гладить ее не хотелось. А той, которую хотелось, не было.

Мари Блэйр позавчера исчезла, когда шла домой с работы, из закусочной. Пропала, и ни слуху ни духу. Энсон какое-то время втайне ждал, что к нему с расспросами нагрянет полиция. О его отношениях с Мари никто не знал, да и знать не мог, хотя нельзя было сбрасывать со счетов, что она проболтается кому-нибудь из своих подружек-дурочек, которые, если полиция к ним наведается, переведут стрелки на него. Однако пока было тихо. Жена чуяла, что Энсон ходит сам не свой, но ни о чем не спрашивала; оно и к лучшему. Тем не менее из-за девчонки он переживал. Хотел, чтобы она вернулась — понятно, не только ради того, чего ему от нее надо, но и так, вообще.

Оставив неподвижную жену, Энсон спустился на кухню. Лишь открыв дверку холодильника, где стояло молоко, он ощутил вдруг спиной приток прохладного воздуха и почти одновременно услышал, как стукнула по косяку дверная сетка от комаров.

Кухонная дверь была распахнута — может, ветер? Хотя откуда. Айлин укладывалась после него, а она обычно проверяет все замки на дверях. Уж кто-кто, а супруга у него не из забывчивых. Странно, почему они не услышали стука раньше; Энсон всегда спал чутко и просыпался от малейшего шороха. Он аккуратно поставил пакет молока и вслушался: в доме тихо, ни звука. Лишь снаружи доносились шептание ветра в деревьях и отдаленный шелест машин.

Наверху в тумбочке Энсон держал «смит-вессон». Может, сходить взять? Да ладно. Вместо этого он вынул из подставки нож для разделки мяса и, прошлепав к двери, посмотрел направо-налево: не караулит ли кто снаружи. Конечно нет. Тогда Энсон вышел на крыльцо и оглядел пустой двор. Впереди был аккуратный газон, обсаженный деревьями, чтобы дом не был виден с дороги. Светила луна, подчеркивая линии дома, придавая ему очертания замка.

Энсон ступил на траву.

У ступеней крыльца кто-то поднялся; его поступь скрадывалась шумом ветра, а силуэт — черной тенью дома. Энсон не улавливал его присутствия вплоть до того момента, когда он был схвачен за руку, а по горлу одновременно полоснуло что-то нестерпимо острое; с приступом боли он увидел, как в ночной воздух жгутом метнулась его кровь. Нож выпал, рука теперь бессмысленно прикрывала рану на шее. Затем подкосились ноги, и он рухнул на колени, а кровь пошла медленней, словно оттягивая момент кончины.

Он поднял глаза и увидел перед собой Сайруса Нэйрна, который что-то протягивал на ладони. Это было колечко с гранатом, которое Энсон подарил на пятнадцатилетие Мари; он бы узнал и так, даже не будь оно на отрезанном указательном пальчике.

Сайрус Нэйрн, обогнув умирающего в судорогах Энсона, пошел к дому. На ноже поигрывал лунный свет, а Нэйрн мыслями был уже там, в спальне, где лежала Айлин. Он думал о ней и о местечке, которое для нее заготовил.

А в Томастоне, у себя в камере, закрыл наконец глаза старик Фолкнер и забылся глубоким сном без сновидений.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ | Белая дорога. Сборник | ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ