home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Я оглядел себя в зеркале.

Глаза набрякли, на шее красная сыпь. Ощущение такое, будто накануне я крепко пил: движения неровные, то и дело натыкаюсь на мебель в номере. Не унялась и температура, а кожа на ощупь липковата. Хотелось залезть обратно в постель и укрыться с головой, но это была непозволительная роскошь. Вместо этого я сварил в номере кофе и посмотрел новости. Когда показали репортаж из Каины, я уронил лицо в ладони; кофе за это время успел остыть. Прошло изрядно времени, прежде чем я собрался достаточно, чтобы сесть за телефон.

По информации от некоего Рэнди Берриса из Исправительного департамента Южной Каролины, ричлендская окружная тюрьма была одним из учреждений, где в рамках социальной программы бывшие заключенные проповедовали Евангелие тем, кто сидит. Программа эта, именуемая ПИО («Прощение и обновление»), управляется из Чарльстона, будучи рассчитана на помощь духовенства — примерно то же, что и ИИБ («Исцеление именем Божьим») — еще одна программа для арестантов на севере штата, в рамках которой бывшие правонарушители убеждают нынешних более не совершать противоправных действий. В Южной Каролине из десяти тысяч ежегодно выходящих на свободу примерно треть в течение трех лет возвращается за решетку, так что в интересах штата оказывать в этой инициативе всемерную поддержку духовенству. Некто Терей (другого имени в документах не значилось) поступил в ПИО недавно и, по словам одного из администраторов, женщины по имени Ирен Джакайтис, был фактически единственным, кто изъявил желание работать духовником в Ричленде, на самом севере штата. Начальник ричлендской тюрьмы сказал мне, что Терей чуть ли не все свое время отдавал общению с Атисом Джонсом. Нынче духовник проживал в меблированных комнатах возле Кинг-стрит, неподалеку от магазина религиозной литературы «Уо ча лайк». До этого в поисках работы он ютился в городском благотворительном общежитии — проще говоря, в ночлежном доме. Меблированные комнаты находились в пяти минутах езды от отеля.

По пути до Кинг-стрит я то и дело огибал туристические автобусы, из которых, перекрывая уличный шум, неслась усиленная микрофонами блажь экскурсоводов. Эта улица исконно слыла центром коммерции Чарльстона; в частности, у отеля «Чарльстон-плейс» расположены прямо-таки шикарные магазины, ориентированные в основном на приезжих. А чем дальше к северу, тем магазины становятся практичней, а рестораны не столь броскими, но по-домашнему уютными. Больше встречается темнокожих лиц, а на тротуарах хватает алконавтов и пыхальщиков.

Я проехал тот магазинчик духовной книги, а за ним «Честного Джонса» — телеателье и музыкальный магазин под одной крышей. По тротуару чуть ли не в ногу молча шагали трое молодых белых в серых парадках — курсанты военного колледжа, самим своим существованием напоминающие о прошлом этого города: тогда после неудавшегося восстания рабов под предводительством Денмарка Весси власти решили для недопущения таких событий в будущем создать здесь хорошо укрепленный арсенал; так появился военный колледж, он же «Цитадель». Я притормозил, пропуская курсантов через дорогу, и повернул налево, на Моррис-стрит, где припарковался наискосок от баптистской церкви. Чуть поодаль, на боковом крыльце жилища Терея, сидел какой-то старый негр и без зазрения совести меня разглядывал, поклевывая из бумажного пакета что-то вроде арахиса. Когда я подошел к ступеням, он протянул пакет мне:

— Может, орешков — с пылу с жару?

— Нет, спасибо.

Под орешками он имел в виду местный арахис, сваренный в шелухе. Ее какое-то время сосешь, а затем постепенно раскусываешь, добираясь до орехов, которые от варки становятся мягкими и горячими.

— Аллергик, что ль?

— Да нет.

— Худаешь?

— Тоже нет.

— Ну дак ешь, че ты.

Я для приличия взял, хотя арахис мне не очень по вкусу. Орех оказался таким горячим, что я невольно втянул воздух.

— Горячо, — сказал я.

— А ты че думал? Я ж сказал, с пылу с жару.

Он зыркнул на меня как на тугодума (может, и правильно).

— Я ищу человека по имени Терей.

— Его дома нету.

— Не знаешь, где его можно найти?

— А на кой он тебе?

Я показал удостоверение.

— Далеко ж тебя занесло, — хмыкнул он. — Ой, далеко.

Где найти Терея, он так и не говорил.

— Я ничего не собираюсь с ним делать и зла ему вовсе не желаю. Просто он тут помогал одному молодому человеку, моему клиенту. И то, что Терей может мне сказать, для этого парня вопрос жизни и смерти.

Старик какое-то время неподвижно на меня смотрел. Он был беззубый, и его мусолящие орех губы издавали влажные, чмокающие звуки.

— Жизни и смерти, гришь? — спросил он ехидно. — Оно да-а, дело сурьезное.

Возможно, он был прав, дергая меня за своеобразную веревочку. Изъяснялся я, наверное, как персонаж мыльного сериала.

— По-твоему, я перегибаю?

— Есть чуток, — кивнул он. — Самую малость.

— Но все равно дело серьезное — ты же сам сейчас сказал. Мне очень нужно с ним переговорить.

В этот момент старик совладал с кожурой и добрался до ореха. Кожурку он аккуратно сплюнул себе на ладонь.

— Терей нынче на работе. Где-то в баре с титьками, на Митинг-стрит. — Старик, осклабившись, подмигнул. — Правда, с себя одежку не снимает.

— И то хорошо.

— Он там уборщиком, — пояснил старик, — спущенку подтирает.

Сипло хохотнув, он шлепнул себя по бедру, после чего дал название клуба: «Лап-ланд». Я поблагодарил.

— А ты, я вижу, все еще мой орешек мусолишь, — заметил он перед моим уходом.

— Мне вообще арахис не очень-то по зубам, — признался я.

— А я и понял, — сказал он даже с некоторым одобрением. — Хотел просто посмотреть, есть ли у тебя совесть: принимать от людей то, что тебе дают.

Понимающе рассмеявшись, я отошел от собеседника, украдкой выплюнул арахис в руку и бросил в ближайшую урну.

С самого моего приезда Чарльстон неустанно праздновал спортивные победы. Как раз в те выходные «Бойцовые петухи» Южной Каролины выбрались наконец из полосы неудач, разгромив «Штат Нью-Мексико» всухую (31:0) на глазах у восьмидесяти тысяч изголодавшихся по победе фанатов, до этого лишенных поводов радоваться без малого два года — а если конкретно, то с того счастливого, но, увы, далекого дня, когда «Петухи» начистили яйца курам из «Болл стэйт» со счетом 38:20. Даже куортербек Фил Петти, который весь прошлый сезон вел себя на поле как тот плохой танцор, нынче совершил несколько успешных бросков и дважды лично пересек голевую линию.

А потому пресловутый кварталец со стрип-барами и джентльменскими клубами на Питтсбург-авеню последние несколько дней, видимо, старался для празднующих не на жизнь, а на смерть. Изгалялись кто как мог. Один из клубов устроил мойку автомобиля обнаженными женскими прелестями (а что, и прикольно и практично); другой, в противовес, потешил своих элитных клиентов тем, что никого в джинсах или кроссовках не пускал на порог. «Лап-ланд», судя уже по звучанию, на такие изыски способен не был. И в самом деле, парковка перед ним лоснилась глубокими лужами, вокруг которых осторожно приткнулись машины, словно сговорившись не нырять в эти опасные водоемы (чего доброго, недосчитаешься потом колес). Сам клуб представлял собой бетонный барак, раскрашенный в различные оттенки синего — от вульгарно-фингального до лиричной голубизны с сексуальным подтекстом. Посередине красовалась черная стальная дверь, из-за которой откуда-то снизу приглушенно гремел хит группы «Bachman — Turner Overdrive»: «You Ain't Seen Nothin». «ВТО» в стрип-клубе — это, я вам доложу, верный признак того, что у заведения лихие времена.

Внутри было темно, как на уме у спонсора-республиканца; исключение составляли полоска розового света вдоль барной стойки и серебристые вспышки крутящегося шара над пятачком сцены по центру, где девица на курьих ножках и с оранжевой попкой в пупырышках колыхала миниатюрными грудками перед горсткой восторженных пьяниц. Вот один из них, сунув в чулок плясуньи доллар, не замедлил сунуться ей башкой между ног. Стриптизерша отпрянула, но никто не попытался оттащить энтузиаста в сторону и двинуть ему, чтоб не лапал артистку. В «Лап-ланде», судя по всему, чувственная связь между зрителем и исполнителем негласно приветствовалась, и чем она теснее, тем лучше.

У стойки бара, потягивая через соломинки напитки, сидели две женщины в кружевных лифчиках и стрингах. Как раз когда я в здешнем сумраке избегал столкновения со встречным столиком, на меня надвинулась старшая из них, длинноногая негритянка с тяжелыми грудями:

— Я Лорелей. Тебе что-нибудь принести, сладенький?

— Да так, шипучки. И себе что-нибудь не забудь.

Я дал ей десятку, и она поплыла, величаво покачивая кормой.

— Ща вернусь, — бросила она через плечо.

Материализовалась она и вправду быстро, буквально через минуту — с теплым тоником, коктейлем для себя и без сдачи.

— Дороговато тут у вас, — заметил я. — Кто бы мог подумать.

В ответ Лорелей жарко прильнула ко мне бедром и положила руку на мою ляжку, как бы невзначай скользнув при этом пальцем по интимному месту.

— Что платишь, то и берешь, — вкрадчиво заметила она. — И не только.

— Я тут кое-кого ищу, — с мнимой доверительностью шепнул я.

— Медовый, уже нашел, — выдохнула Лорелей с видом эротичным, с намеком на почасовую (причем недорогую) оплату.

Похоже, «Лап-ланд» исподтишка заигрывал с проституцией. Лорелей подалась ближе, нависая грудями, чтобы я при желании их рассмотрел. Я же как примерный бойскаут отвел глаза и взялся пересчитывать над стойкой пыльные баночки джин-тоника.

— Ты ж не за теми вон танцульками сюда пришел? — спросила она.

— Куда мне: давление высокое. Доктор говорит: не вздумай перевозбуждаться.

Она с улыбкой томной страсти провела ногтем по моей руке; образовался белый следок. Я глянул на сцену: стриптизерша там изогнулась под таким углом, какого, наверное, не видывал даже гинеколог. Впрочем, это ее работа.

— Она тебе нравится? — спросила Лорелей, кивая на танцовщицу.

— А что, прикольная девчонка.

— Прикольной девчонкой могу быть я. Хочешь поприкалываться, сахарок?

Рука Лорелей прошлась по моему интимному месту заметно ощутимей. Я, кашлянув, переместил ей руку с места скоромного на более скромное: на стульчик.

— Да ну, я тихоня.

— А я шалу-у-унья…

Игра становилась монотонной.

— Вообще-то, — вздохнул я, — на самом деле я не из разряда приколистов. Догоняешь?

Ее глаза словно задернулись прозрачными шторками. А еще в них читался разум: не просто низменная хитрость бабы, пытающейся развести в гиблом стрип-баре клиента, но что-то энергичное, умно-подвижное. Интересно, как в ней уживаются эти две стороны характера.

— Догоняю. Так ты кто? Не коп, нет. Может, пристав? Налоговик? Что-то в тебе такое есть. Уж навидалась.

— Такое это какое?

— Да будто на лбу написано: у меня для вас, голь-шваль, плохие новости. — Сделав паузу, она пытливо меня оглядела. — А у тебя, если приглядеться, вид и вовсе такой, будто всем капец.

— Я же сказал, что кое-кого ищу.

— Да пошел ты.

— Я частный детектив.

— У-у-у, — протянула она разочарованно, — совсем плохой мальчик. Я пошла, сахарный.

Лорелей тронулась было уходить, но я нежно сжал ей запястье, между тем положив на столик еще две десятки. Она стоя махнула бармену, который, почуяв неладное, подал знак вышибале на дверях, после чего продолжил натирать стаканы, но уже цепко поглядывая на наш столик.

— Вау, два по десять, — разглядела купюры Лорелей. — На это ж новый прикид купить можно.

— Два, с учетом того, который сейчас на тебе.

Не ощутив в моем голосе насмешки, она как будто оттаяла; во всяком случае, улыбнулась сквозь корочку льда. Я показал ей свое удостоверение, которое она изучила, после чего пульнула мне по столешнице.

— Штат Мэн. То-то я гляжу, ты мэн неплохой. Поздравляю. — Она потянулась за подношением, но моя рука оказалась проворней.

— Но-но! Сначала разговорчик, потом баксы.

Дав жестом отбой бармену, она со вздохом неохоты опустилась на стул, сверля глазами купюры под моей ладонью.

— Я ничего здесь не собираюсь учинять. Мне просто надо задать кое-какие вопросы. Я ищу одного человека, звать его Терей. Ты не знаешь, он здесь?

— А зачем тебе?

— Он помогал моему клиенту. Хотелось бы его поблагодарить.

Лорелей рассмеялась деревянным смехом.

— Ну да, конечно. Так, ты мне бабки предлагал? Давай сюда. Привет я передам. И не хрен мне, мистер, по ушам ездить. Пусть я тут сижу и титьками болтаю, но уж за дуру конченую меня не считай.

— За дуру я тебя не считаю, — сказал я, облокачиваясь на спинку стула, — и Терей мне действительно помог. Он разговаривал в тюрьме с моим клиентом. Я лишь хочу знать, зачем это ему понадобилось.

— Он Бога нашел, вот зачем. Он даже мудоту, которая сюда приходит, пробовал к вере приобщать, пока Денди Энди не пригрозил мозги ему вправить.

— Денди Энди?

— Хозяин он тут, — Лорелей стукнула себе по затылку кулаком. — Усекаешь?

— Усекаю.

— Хочешь, чтобы Терею еще проблем приплыло? Он уже и так хлебнул под завязку.

— Не беспокойся. Мне только поговорить.

— Тогда давай сюда двадцатку, иди наружу и жди там сзади. Он скоро подойдет.

Секунду-другую я вглядывался ей в глаза: не лжет ли. Так толком и не поняв, руку я все же убрал. Моментально хапнув купюры, путана сунула их себе в лифчик и была такова. Я видел, как она перемолвилась с барменом и скрылась за дверью с надписью «Только танцоры и гости». Я догадывался, что там может быть: облезлая гримерка, ванная с вырванным замком, еще какая-нибудь комнатка, где из мебели лишь пара продавленных кресел да шкафчик с презервативами и коробкой салфеток. Не такая уж, наверное, эта баба и сметливая.

Стриптизерша на сцене закончила свой показ и, подобрав разбросанное белье, направилась в бар. Бармен объявил следующую исполнительницу, и место на пятачке заняла невысокая темноволосая девчушка с желтоватой кожей. На вид ей было лет шестнадцать. Какой-то пьяница восторженно завопил под призывные стоны вездесущей Бритни Спирс. Опять хит сезона: и откуда что берется.

Снаружи накрапывало; капли дождя делали зыбкими очертания машин и краски неба в отражениях луж. Я обогнул строение и оказался возле мусорки, где рядом стояли пустые кеги и штабель стеклотары. Заслышав сзади шаги, я обернулся и увидел мужчину, по виду явно не Терея: под метр девяносто, плечистого, с бритой заостренной маковкой и мелкими глазками. Ему было лет тридцать. В левом ухе золотисто поблескивала серьга, а на толстой клешне — обручальное кольцо. Остальное терялось под мешковатой синей футболкой и серыми трико, тоже мешком.

— Кто бы ты ни был, у тебя десять секунд, чтобы свалить, — сказал он. — Тут я хозяин.

Н-да. Надо же: дождь, а я без зонта. И даже без плаща. Торчу возле убогого стрип-бара, да еще выслушиваю угрозы от какого-то альфонса, который наверняка бьет женщин. Ну что же делать, тем более при таких удручающих обстоятельствах?

— Энди, — воскликнул я, — ты меня разве не помнишь?

Он озадаченно нахмурился. Я же, непринужденно подойдя и даже разведя руки, мгновенно саданул ему ногой в пах. Он не издал никакого звука, лишь втянул со свистом воздух и повалился, ткнувшись головой в асфальт. И заблевал.

— Ну вот, теперь не забудешь.

На спине под футболкой угадывался пистолет, который я вынул. «Беретта». Ух ты, никелированная; похоже, ни разу не пользованная. Я бросил ее в бак, после чего помог Денди Энди подняться на ноги и прислониться к стенке. Лысую макушку ему кропили дождевые капли, а коленки трико набухли и отвисли от грязной воды. Более-менее очухавшись, он уперся в них руками и исподлобья посмотрел на меня.

— Что, еще раз вмазать хочешь? — спросил он шепотом.

— Нет, — ответил я. — Эта штука срабатывает только раз.

— А на бис у тебя что?

Я вынул из кобуры солидный «смит-вессон» и дал ему хорошенько рассмотреть.

— Вот тебе и бис, и занавес. И финита ля комедия.

— А-а, крутован с большой пушкой.

— Он самый. Смотри на меня.

Он хотел было распрямиться, но передумал: береженого бог бережет. Так и стоял в три погибели.

— Слушай, — обратился я к нему, — все не так уж и сложно. Я делаю свое дело и ухожу.

— Тебе Терея? — помедлив с ответом, выдавил наконец Денди Энди.

Неужто я в самом деле так его припечатал?

— Терея, — подтвердил я.

— И все?

— И все.

— И ты уходишь с концами?

— Может статься.

Вдоль стены он проковылял к задней двери, открыл, и в нее как в пробоину хлынул ражий музон. Сам Денди Энди, судя по всему, хотел нырнуть внутрь, но я остановил его, свистнув и поиграв «смит-вессоном».

— Кликни его, а сам сходи погуляй, вон туда. — Я указал стволом на тупиковую часть Питтсбурга, где начинались травянистые пустыри и невзрачные склады.

— Так дождь же.

— Перестанет.

Денди Энди, недовольно поведя головой, гаркнул в темень дверного проема:

— Терей, слышь?! Дуй сюда!

Он придержал дверь, давая протиснуться худому, негритянски курчавому мужчине с темно-оливковой кожей. Конкретную расу угадать было невозможно, хотя резкие черты выдавали принадлежность к одной из тех странных этнических групп, которые изобиловали на Юге: не то мулат-креол, не то африканец с примесью европейца — словом, из тех «вольных цветных», что сочетали в себе гены и негров, и индейцев, и британцев, и даже португальцев, да еще каких-нибудь турок, чтобы окончательно все запутать. Из-под белой майки проглядывали тонкие, но мускулистые руки и развитая грудь. На вид ему было как минимум пятьдесят, и при своей рослости (повыше меня) он нисколько не сутулился — вообще никаких признаков надвигающейся старости, кроме разве что очков-хамелеонов. Джинсы над пластиковыми сандалиями были закатаны до середины лодыжек; в руке он держал швабру, от которой далеко шибала кислая вонь, — даже хозяин заведения попятился.

— Твою же мать! Опять наблевали? — спросил он.

Терей молча кивнул, переведя взгляд с хозяина на меня, а затем снова на хозяина.

— Тут с тобой поговорить хотят. Смотри мне, чтоб недолго.

Я посторонился, и Денди Энди осторожно миновал меня и вышел на дорогу. Там он вынул из кармана пачку сигарет, прикурил и так же осмотрительно двинулся дальше, прикрывая сигарету ладонью, чтобы не намокла.

Терей сошел на щербатый асфальт двора. Вид у него был собранный, даже, можно сказать, отрешенный.

— Меня зовут Чарли Паркер, — представился я, — частный детектив.

Я протянул руку, но он ее не пожал, в качестве объяснения указав на швабру:

— Не понравится вам со мной ручкаться, сэр. По крайней мере сейчас.

— Где отбывали? — спросил я, кивком указывая Терею на ноги.

Вокруг лодыжек у него виднелись характерные протертости; кожа в этих местах была сбита так, что прежнюю гладкость не возвратить. Я знал, что это за отметины. Такие остаются только от ножных кандалов.

— Лаймстоун, — ответил Терей голосом тихим, почти кротким.

— Алабама, — понял я. — Н-да, незавидное место для отбывающих срок.

Рон Джонс, начальник Службы исполнения наказаний Алабамы, в 1996 году вновь ввел порядки, когда группы заключенных на работах сковывались единой цепью. Десять часов изнурительного труда в каменоломнях — пять дней в неделю, на сорокаградусной жаре, — а затем ночь в «спальне № 16», этом набитом до отказа скотном дворе, где на площади, изначально предназначенной для двухсот, обретается четыреста узников. Первое, что делал заключенный такой артели, это вытягивал из своих башмаков шнурки и обматывал ими ножные «браслеты», чтобы металл не так впивался в лодыжки. Судя по всему, по какой-то причине у Терея шнурки изъяли и долгое время не возвращали.

— А почему у вас отобрали шнурки?

Терей задумчиво посмотрел себе на ноги.

— Я отказывался работать в такой артели в кандалах, — сказал он. — Готов был сидеть в карцере, идти на любые работы, но не соглашался быть рабом. Тогда меня стали привязывать к столбу и с пяти утра до заката держать на солнцепеке. В «спальню» по вечерам тащили волоком. Меня хватило на пять дней. А потом в память о моем упрямстве тюремщик отобрал шнурки. Это было в девяносто шестом. Пару месяцев назад меня выпустили условно-досрочно. Так что без шнурков я пробыл долго. Очень долго.

Говорил он тихо, ровно, а сам при этом поглаживал у себя на шее крест — точную копию того, который дал Атису Джонсу. Интересно, в этом тоже есть клинок?

— Меня пригласил юрист. Эллиот Нортон. Он представляет юношу, с которым вы знакомы по Ричленду: Атиса Джонса.

При звуке этого имени манера держаться у Терея изменилась. Он напомнил мне ту путану из бара после того, как ей стало ясно, что платы за услуги от меня не получить. Да и хватит уже, наверное, сорить деньгами.

— Вы знаете Эллиота Нортона? — спросил я.

— Слышал. А вы сами не из этих мест?

— Нет, я из Мэна.

— Не близкий свет. А как получилось, что вы оказались здесь?

— Эллиот Нортон мой друг, а кроме него, почему-то никто за это дело взяться не пожелал.

— Вы знаете, где юноша сейчас?

— Он в безопасности.

— Это вам так кажется.

— Вы дали ему крест, в точности так этот, который носите сами.

— Нужно уповать на Бога. Бог защитит.

— Я видел тот крест. Похоже, вы заодно решили помочь и Богу.

— Тюрьма для молодого человека — опасное место.

— Потому мы его оттуда и забрали.

— Зря. Надо было оставить его там.

— Там мы не могли его защитить.

— Защитить его вы не можете нигде.

— А вы что предлагаете?

— Отдайте его мне.

Я пнул лежащий на земле камешек, проследив, как он плюхается в воду. Мое отражение, и без того размытое дождем, окончательно подернулось рябью; на секунду я исчез в темной луже, разлетевшись вдребезги по ее дальним закуткам.

— Думаю, вы понимаете, что этого не произойдет, и тем не менее скажите: а для чего вообще вы отправились в Ричленд? Для того, чтобы видеться именно с Атисом Джонсом?

— Я знал его мать и сестру. Жил от них неподалеку, возле Конгари.

— Они исчезли.

— Да, это так.

— Вы не знаете, что с ними произошло?

Терей не ответил. Вместо этого, выпустив крест из пальцев, он подошел ко мне. Я не двинулся с места: угрозы в этом человеке я не чувствовал.

— Вы, я так понимаю, задаете вопросы, потому что это ваша работа и вам за нее платят?

— В каком-то смысле.

— А какие вопросы вы задавали мистеру Эллиоту?

Я сделал паузу. Что-то выходило за рамки моего понимания; была некая брешь в моей осведомленности, которую Терей пытался по мере сил заполнить.

— А какие вопросы я должен был задавать?

— Ну, например, что случилось с мамой и тетей этого мальчика?

— Исчезли. Он показывал мне вырезки из газет.

— Может быть.

— Вы считаете, они мертвы?

— Опять, сэр, вы путаете одно с другим. Может, они и мертвы, но не исчезли.

— Не понимаю.

— Может быть, — повторил он терпеливо, — они и мертвы. Только с Конгари они никуда не девались.

Я покачал головой. Вот уже второй раз меньше чем за сутки я слышу о неких призраках, блуждающих по Конгари. Но призраки не поднимают камни и не колошматят ими по голове молодых женщин. Дождь как будто перестал, и посвежел воздух. Слева со стороны дороги приближался Денди Энди. Поймав на себе мой взгляд, он с покорным видом пожал плечами, закурил новую сигарету и тронулся в обратном направлении.

— Сэр, вы когда-нибудь слышали о Белой Дороге?

Отвлекшись на Энди, я как-то не заметил, что Терей придвинулся ко мне почти вплотную; его дыхание припахивало корицей. Я машинально сделал шаг назад.

— Нет. Что это?

Он еще раз посмотрел себе на ноги, на пожизненные шрамы от кандалов.

— На пятый день стояния привязанным к столбу, — поведал он, — мне открылась Белая Дорога. Вдруг замерцало над карьером, и что-то словно вывернуло мир наизнанку. Тьма сделалась светом, черное предстало белым. И тогда увидел я перед собой дорогу, а вокруг все так же люди дробили камень и тюремщики сплевывали на пыльную землю табачную жвачку. — Терей вещал, как ветхозаветный пророк, описывая свои видения: вот он, полубезумный от лютого солнца, стоит у столба; и упал бы от изнеможения, да не пускают впившиеся в кожу веревки. — И тогда же узрел я тех, других. Увидел бродящие всюду фигуры — детей и женщин, пожилых и юных. И мужчин — кого с петлей на шее, кого с раной на теле. И солдат я видел, и ночных всадников, и женщин в тончайших одеяниях. И живых прозрел и мертвых — всех — бок о бок на Белой Дороге. Мы-то думаем, что их нет — канули, — а они ждут. Они все время подле нас, неразлучно, и не могут упокоиться, пока не настанет справедливость. Такая вот, сэр, Белая Дорога. Место, где воцаряется справедливость и мертвые с живыми идут рука об руку.

С этими словами Терей снял зеркальные очки, и я увидел, что его глаза преобразились, быть может, от воздействия солнца: яркая синева радужки потускнела, как паутиной подернулась белизной.

— Вы еще о том не знаете, — понизил он голос до шепота, — что как раз сейчас идете по Белой Дороге, и лучше вам с нее не сходить, ибо те, кто поджидает, затаясь в лесах, они страшнее всего, что можно себе представить.

Смысла в этих словах было, скажем прямо, немного — мне больше хотелось узнать о сестрах Джонс, о том, что побудило Терея искать встречи с Атисом. Ну да ладно, по крайней мере, удалось его разговорить.

— А те, как вы сказали, которые в лесах, — вы их тоже видели?

Он примолк, будто взвешивая мои слова — возможно, подозревал, что я над ним насмехаюсь. Но я ошибался.

— Да, я их видел, — ответил Терей. — Они были подобны темным ангелам.

Больше он мне ничего не рассказал, по крайней мере ничего толкового. Да, он знал семью Джонс, их дети росли у него на глазах; на его памяти Адди в шестнадцать лет забеременела от бродяги (который тешился также и с ее матерью) и через девять месяцев разродилась сыном Атисом. Бродягу звали Дэвис Смут, а дружки окрестили его Сапогом из-за кожаной ковбойской обувки, в которой он любил щеголять. Хотя все это мне уже сообщил Рэнди Беррис, равно как и то, что Терей двадцать пять лет отсидел в Лаймстоне за убийство того Дэвида Смута в баре близ Гадстена.

В поле зрения опять появился Денди Энди; на этот раз, похоже, он не собирался закладывать очередной прогулочный вираж. Терей подхватил ведро со шваброй, намереваясь вернуться к работе.

— Терей, — спросил я напоследок, — за что вы убили Дэвиса Смута?

Я ожидал, что он примется в той или иной форме выражать запоздалое сожаление; мол, лишать человека жизни недопустимо, — но он не сделал ни малейшей попытки выдать свое преступление за ошибку прошлого.

— Я просил его о помощи, — вместо этого сдержанно сказал Терей, — он отказал. Мы повздорили, и он выхватил нож. Тогда я его убил.

— О какой помощи вы его просили?

Терей, поставив швабру, погрозил пальцем.

— А вот это останется между мною, им и Господом Богом. Вы лучше расспросите мистера Эллиота; может, он объяснит, с чего вдруг мне понадобился старый греховодник Сапог.

— А вы, кстати, сказали Атису, что являетесь фактически убийцей его отца?

Терей лишь укоризненно качнул головой.

— Еще чего. Только этой глупости мне не хватало.

С этими словами он водрузил на нос очки, скрыв за ними свои пораженные солнцем глаза, и оставил меня под вновь набирающим силу дождем.


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ | Белая дорога. Сборник | ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ