home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

И вот наконец в тишине гостиничного номера я вынул папку Мариэн Ларусс. Темнота вокруг меня была скорее не отсутствием света, а незримым присутствием зыбких, но вполне ощутимых теней. Я зажег настольную лампу и разложил на столе материалы, которыми меня снабдил Эллиот.

Едва увидев фотографию Мариэн, я был вынужден отвести глаза: на меня внезапно легла тяжесть потери, даром что эту женщину я не знал и никогда уже не узнаю. Я подошел к двери и попытался изгнать тени, затопив весь номер электрическим светом, но они лишь отступили в укромные места под столами и за шкафом, выжидая, когда свет неминуемо погаснет.

И мне показалось, что моя сущность неким образом разделилась. Я по-прежнему находился здесь, в номере отеля, со свидетельством жестокого устранения из этого мира Мариэн Ларусс перед моими глазами. И вместе с тем — хотя и с некоторым отставанием во времени — я сидел в тиши гостиной Блайтов, глядя, как слагают щадящую ложь губы Медведя, а рядом Сандквист — манипулирует, отравляя атмосферу корыстью, злонамеренностью и ложной надеждой. Со студенческого снимка на меня смотрят глаза Кэсси, и на ее губах робкой птицей, не уверенной в успехе предстоящего приземления, играет улыбка. Я поймал себя на том, что пытаюсь представить ее живой, обретшей новую судьбу вдали от дома; так хотелось поддаться уютной мысли о том, что ее решение отказаться от прежнего существования было правильным. Но мне это не удавалось: попытка представить ее в той новой жизни натыкалась лишь на тень без лица, с рукой, украшенной параллельными ранами.

Кэсси Блайт нет в живых. Все сведения, собранные мною о ней, говорили, что она не из тех юных вертихвосток, которым ничего не стоит сбежать из дому, обрекая родителей доживать свой век в тоске и пустых надеждах. Ее вырвали из нашего мира, и я не знал, смогу ли найти того, кто это сделал, и вытянуть из него правду.

В общем-то, Блайт был прав: приглашать меня в свою жизнь значило для них признать поражение. Тем самым они давали смерти восторжествовать, поскольку я неизменно (так уж сложилось) приходил тогда, когда уже угасала всякая надежда, и не предлагал ничего, кроме выхода, который лишь усугубит горе и боль, да еще и принесет с собой ту мертвящую окончательность, в сравнении с которой неведение покажется спасительным блаженством. Единственным утешением послужит лишь то, что мое вмешательство даст малую толику справедливости, отчего будет уже проще жить — зная, что любимый человек наконец отмучился.

В молодые годы я был полицейским. Служить пошел из убеждения, что это мой священный долг. Полицейским был мой отец, а до него дед; но отец оборвал свою карьеру, а заодно и жизнь, в бесславии и отчаянии. По причинам, знать которые никому уже не доведется, он забрал две жизни и отдал затем свою; я же по молодости лет решил принять его бремя на себя и попытаться как-то загладить содеянное им.

Но полицейский из Чарли Паркера вышел так себе. Не было у меня ни соответствующего норова, ни дисциплины. Хотя, надо признать, были другие таланты — цепкость, пытливость, стремление вникать, — но для выживания в полицейской среде их не хватало. Недоставало и еще одного наиважнейшего качества — умения дистанцироваться. Речь о должных защитных механизмах, которые позволяли моим коллегам смотреть на бездыханное тело и видеть то, что есть: не личность, не человека даже, а отсутствие бытия, отрицание жизни. Чтобы полицейский сжился со своей профессией, в нем должен произойти процесс дегуманизации. Отличительные его признаки — эдакий черный юмор и очевидная беспристрастность, позволяющая относиться к найденному трупу как к «жмуру», «тухляку» (исключение, разумеется, павший товарищ — тут равнодушие недопустимо); изучать раны и увечья без слез и низвержения в пустоту, делающую жизнь и смерть одинаково невыносимыми. Полицейский служит живым, тем, кто остался, — и закону.

Во мне ничего такого не было отродясь. Вместо этого я научился извлекать из забвения мертвых, а они в свою очередь изыскали способ дотягиваться до меня. И вот сейчас, вдали от дома, в этом гостиничном номере, перед лицом смерти еще одной молодой женщины меня вновь взволновало исчезновение Кэсси Блайт — вплоть до того, что возник соблазн позвонить ее родителям. Но что я им скажу? Отсюда я для них ничего не сделаю, а то, что я о Кэсси думаю, к делу, как говорится, не пришьешь. Захотелось поскорее закончить здесь, в Южной Каролине, — проверить свидетельские показания, убедиться, что Атис Джонс в безопасности (пусть хотя бы относительной), и возвратиться домой. Все равно мне больше ничего не сделать для Эллиота.

Но теперь меня со странной интимностью, исподволь манило дело Мариэн Ларусс, внушая, чтобы я непременно всмотрелся в свидетельства; убеждая, что я понимаю природу того, во что вовлекаюсь, а также возможные последствия своего вмешательства.

Я не хотел всматриваться. Я от этого устал.

Тем не менее я смотрел.

И испытывал скорбь. Гнетущую, сокрушающую.

Иногда такое бывает именно от фотографий. Тех, кто на них изображен, ты никогда не забудешь насовсем. Они с тобой неразлучны. Ты сворачиваешь за угол, проезжаешь мимо заколоченного магазина — а может, мимо сада, который напрочь зарос, а за ним гнилым зубом не стоит, а как будто зияет дом. В доме этом никто не хочет жить, потому что там воняет смертью, — владелец нанял каких-то иммигрантов за пятьдесят баксов на нос, чтобы прибрались; те же вооружились дегтярным мылом и грязными тряпками, которые вонь не уничтожают, а будто размазывают, и логика кровавых пятен превращается в хаос смутных мазков насилия. Затем стены наспех красят дешевыми водянистыми красками, проступающие пятна отдельно закатывая два-три раза валиком. Но когда краска высыхает, они по-прежнему там — следы обтершейся о стену кровавой руки под слоями белого, кремового и желтого; страшная память, впечатанная в штукатурку.

И тогда владелец запирает дверь, заколачивает окна и ждет, пока люди обо всем не забудут или пока не объявится кто-нибудь, кто из нужды или по глупости согласится дать арендную плату — конечно же, со скидкой, которую владелец тут же и делает, лишь бы стереть когда-то здесь происшедшее проблемами и заботами новой семьи: а ну как очистят место своим присутствием, чего не удалось сделать иммигрантам.

Ты мог бы зайти, если бы хотел. Мог бы показать значок, объяснить, что так положено, что старые нераскрытые дела через несколько лет перепроверяются: а вдруг успела выявиться новая деталь. Но заходить тебе не хочется, потому что ты был там в ночь, когда ее нашли. На кухонном полу, или в саду среди кустов, или в спальне на кровати ты видел то, что от нее осталось. Ты видел, как вместе с последним выдохом из ее тела ушло и нечто еще — то, что давало ей вещественность; некий внутренний каркас был выдернут без повреждения кожи, отчего женщина съеживалась у тебя на глазах, одновременно расширяясь из-за трупных газов. А на коже уже появились пятнышки, и над ними хлопочут насекомые, эти создания всегда оказываются возле мертвого раньше, чем ты.

Иногда может понадобиться фотография. Для тебя ее находит муж или мать, отец или любовник, и ты, глядя, как руки движутся по страницам альбома, перебирают содержимое коробки из-под обуви или бумажника, невольно думаешь: наверное, это вы? Не вы ли уменьшили ее до такого вот размера, который сейчас у меня перед глазами? И ты помалкиваешь о своей догадке, хоть и не сомневаешься в ней, — и это прикосновение к реликвии, к утраченной жизни, кажется тебе повторным насилием. Так и подмывает прервать его взмахом руки, потому что однажды ты допустил ошибку, и кажется, теперь у тебя есть шанс исправить ее.

Но ты этого не делаешь, по крайней мере в тот момент. Ты ждешь и надеешься, что придет доказательство или признание, и тогда могут быть сделаны первые шаги к восстановлению нравственного порядка, баланса между нуждами живых и требованиями мертвых. Но все равно позднее те образы к тебе возвращаются — сами по себе, незваными гостями, — и если рядом с тобой человек, которому ты доверяешь, то можешь сказать: «Я помню. Я помню о том, что случилось. Я там был. Я был свидетелем, а позднее пытался стать чем-то большим, чем просто свидетель. Я пытался достичь справедливости».

И если тебе это удалось, если правосудие свершилось и папка должным образом помечена, то ты, возможно, на какое-то мгновение ощутишь что-то вроде… не удовольствия, нет; но… покоя? Облегчения? Возможно, у того, что ты ощутишь, даже названия нет, да и быть не должно. Может, это лишь молчание твоей утихомиренной совести — она больше не выкрикивает имя жертвы, и не нужно снова брать папку и вспоминать о том страдании, о той смерти и о твоей неудавшейся попытке восстановить баланс, который непременно нарушается, когда раньше срока обрывается жизнь.

Дело закрыто — ведь так принято говорить? Прошло уже столько времени с тех пор, как ты сам произнес эти слова, ощутив их фальшивый вкус на языке до того, как они покинули твои уста. Да черта с два оно закрыто, поскольку утрата теперь неразлучна с теми, кто остался, и тысячи мелочей надо переделать в жизни, чтобы заполнилась эта брешь. Ведь судьба человека всегда явно и неявно влияет на судьбы других людей. Ирв Блайт, при всех своих недостатках, это понимал. Дело не может закрыться. Это жизнь может прекратиться или продолжаться, и последствия будут соответствующими.

Но живые — это уже не твоя забота. Не они остаются с тобой, а мертвые.

И, раскладывая перед собой снимки, ты, быть может, думаешь: «Я помню».

Я помню тебя.

Ты не будешь забыта.


Она лежала среди паучьих лилий, белые соцветия которых походили на дефект изображения, словно бы сам негатив ощущал скверну сопричастности к подобной съемке. Череп Мариэн Ларусс был фактически размозжен. Макушка по обе стороны от пробора разошлась надвое; увязшие в ранах волосы сплетались с фиброзными нитями. Третий удар проломил правую боковину черепа; аутопсия выявила линии перелома от его основания к верхнему краю левой глазницы. Лицо было полностью залито кровью (скальп изобилует сосудами и при повреждении дает обильное кровотечение); сломан был нос. Глаза плотно зажмурены, а черты искажены, как обычно бывает при сильном ударе.

Пролистнув документы, я нашел заключение аутопсии. Следов укусов, ушибов или ссадин, которые бы свидетельствовали о сексуальном характере нападения, на теле Мариэн Ларусс не обнаружено, хотя на лобковых волосах жертвы найдены посторонние волосы, как выяснилось, Атиса Джонса. На гениталиях Мариэн наблюдалась краснота — следы недавнего сексуального контакта, — без каких-либо внутренних или внешних синяков или разрывов, хотя в вагинальном канале обнаружились следы смазки от презерватива. На лобковых волосах жертвы также была сперма Атиса Джонса, но внутри ее не было. Джонс сказал следователям (это мне говорил и Эллиот), что у них с Мариэн был регулярный секс, по большей части безопасный, с презервативом.

Тесты показали наличие на свитере и джинсах Атиса Джонса волокон от одежды Мариэн Ларусс, в то время как на ее кофте и юбке, в свою очередь, обнаружились акриловые волокна от сиденья его машины, заодно с хлопчатыми волокнами его одежды. По данным анализа, вероятность того, что происхождение этих следов иное, незначительна. В целом было выявлено свыше двадцати совпадений, хотя для подтверждения улики обычно хватает пяти или шести.

То, что перед убийством Мариэн Ларусс именно насиловали, казалось не очень правдоподобным — хотя я, пожалуй, не единственный, кого обвинители попытаются в этом переубедить. Содержание алкоголя у нее в крови было выше нормы — хороший юрист может выдвинуть аргумент, что она, вероятно, была не в состоянии оказывать сопротивление сильному молодому человеку вроде Атиса Джонса. Вдобавок Джонс использовал презерватив со смазкой, что снизило уровень физического вреда, нанесенного им жертве.

Вот чего нельзя было отрицать: когда Джонс с криком о помощи влетел в бар, на руках и лице у него была кровь Мариэн, а с ней еще и частицы пыли от камня, которым была убита девушка. Анализ пятен крови вокруг тела Мариэн Ларусс выявил имевший место при ударе всплеск средней скорости, при котором кровяные брызги распределились радиально, вверх и в стороны от головы. Брызги должны были попасть нападавшему на голени, руки, а также, возможно, лицо и верх туловища. Четко выраженных пятен на ногах у Джонса обнаружено не было (его джинсы намокли от стояния на коленях в кровавой луже возле Мариэн Ларусс), а кровь на лице и руках была потом стерта, из-за чего первоначальный характер брызг тоже нельзя было разобрать.

По показаниям Джонса, в тот день они с Мариэн Ларусс встретились в девять часов вечера. До этого она успела выпить со своими друзьями в Колумбии, после чего приехала к нему в «Болотную крысу». Свидетели видели их вдвоем за разговором; потом они под ручку ушли. Один из свидетелей, местный забулдыга по имени Херрин, признался полицейским, что незадолго перед тем, как молодые люди покинули бар, он бросал Джонсу неблагозвучные эпитеты расового характера. Те оскорбления он нанес, по его словам, примерно в десять минут двенадцатого.

После этого, по словам Джонса, у них с Мариэн Ларусс был секс на заднем сиденье его автомобиля: она сидела сверху, он снизу. После соития завязалась ссора, отчасти из-за оскорблений того Херрина: Джонс выпытывал у Мариэн, стыдно ей с ним быть или нет. Мариэн вспылила и сорвалась с места, но, вместо того чтобы идти к своей машине, побежала в лес. Джонс утверждал, что она при этом уже смеялась и звала его с собой к ручью, но он сидел обиженный и не пошел. Лишь минут через десять, не дождавшись возвращения подруги, Джонс отправился следом и нашел ее метрах в тридцати на тропе. Мариэн была уже мертва. Он утверждал, что перед этим ничего не слышал — ни криков, ни борьбы. Насчет того, притрагивался ли к ней, он не помнит, но, видимо, да, раз на руках кровь. Допускал он и то, что трогал камень, который, как он позднее припомнил, лежал у нее возле головы. После этого он побежал в бар, и была вызвана полиция.

Атиса Джонса допрашивали сотрудники полиции штата, а именно отдела обеспечения правопорядка — первоначально без вызова адвоката, так как его не арестовывали и не предъявляли каких-либо обвинений. Однако после допроса он был задержан по подозрению в убийстве Мариэн Ларусс. Ему предоставили назначенного судом юриста, который позже взял самоотвод в пользу Эллиота Нортона.

Ну а дальше к делу присоединился я.

Я нежно провел пальцами по ее лицу; вмятинки фотобумаги ощущались как поры кожи. «Прости, — думал я. — Я тебя не знал. Не могу сказать, была ты хорошим человеком или плохим. Если б мы с тобой познакомились — встретились в баре или же я сел рядом в кафетерии, — пришлись бы мы друг другу по нраву? Пусть даже в минуту мимолетного, поверхностного соприкосновения, в котором сходятся ненадолго две жизни, чтобы затем вновь разойтись, чуть друг от друга изменившись и в то же время сохранив неизменность своих путей (что, собственно, и делает эту жизнь достойной жизни)? Вполне вероятно, что и нет: слишком уж мы, пожалуй, разные. Но ты никак не заслуживала такого страшного конца. А я, если б только мог, непременно бы вмешался, пусть даже с риском для собственной жизни; я не мог бы просто стоять и бездействовать. И вот теперь я попытаюсь обратить твои шаги вспять; понять, что привело тебя в то место, где ты в итоге упокоилась на смятых паучьих лилиях, где рядом в твоей крови тонули ночные насекомые.

Не обессудь, что мне приходится это делать. Из-за моего вмешательства окажутся задеты судьбы, и могут всплыть те фрагменты твоего прошлого, которые ты предпочла бы утаить. Одно лишь могу обещать тебе твердо: кто бы это ни совершил, ему не будет позволено уйти безнаказанно».


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ | Белая дорога. Сборник | ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ