home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 3

Я сидел за кухонным столом, наблюдая за тем, как Ребекка Клэй щеткой и совком убирает из раковины битое стекло. На оконной раме запеклись следы крови. Полицию Ребекка вызвала сразу после звонка мне, и к моему приезду у дома уже стояла патрульная машина южного Портленда. Дежурному я показал свое удостоверение и, в целом не вмешиваясь, выслушал показания потерпевшей. Ее дочь Дженна сидела на диване в гостиной, прижимая к себе фарфоровую куклу, которая, судя по всему, когда-то принадлежала матери. Волосы у куклы были рыжие, а платье — голубое. По всему видно, что возраст у этой вещи почтенный, а статус привилегированный, — факт, заметный уже из того, что девочка в такую минуту искала утешения именно у этой игрушки. Вид у Дженны был не такой потрясенный, как у матери, — не встревоженный, а скорее озадаченный. Невольно бросалось в глаза, что девочка выглядит одновременно и старше, и младше своих лет: с виду вроде как постарше, а поведение несколько детское; быть может, мать своей неустанной заботой чересчур уж опекает чадо.

Рядом с Дженной сидела еще одна женщина. Ребекка представила ее как Эйприл, живущую по соседству подругу. Женщина подала мне руку и сказала, что, пожалуй, пойдет, не будет мешать: помощь прибыла, ребенок вроде как в порядке. Ребекка поцеловала ее в щеку, они обнялись, после чего Эйприл, отстранившись, оглядела подругу на расстоянии вытянутой руки. Взгляды, которыми они обменялись, говорили о годах преданной дружбы и о взаимных секретах, которыми женщины проникновенно друг с другом делились.

— Звони, — напутствовала Эйприл. — Хоть ночь-полночь.

— Обязательно. Спасибо тебе, лапонька.

Они еще раз на прощание поцеловались, и Эйприл ушла.

Пока хозяйка водила копа снаружи возле дома, по местам «боевой славы» того психа, я приглядывался к Дженне. Эта девочка обещала сложиться в очень красивую молодую женщину. Было в ней что-то от матери, но черты смотрелись утонченнее, в них было некое орлиное изящество, привнесенное явно со стороны. Кое-что она, вероятно, унаследовала от деда.

— Ты как, ничего? — спросил я ее.

Она кивнула.

— А то когда что-нибудь такое происходит, может становиться малость не по себе, — пояснил я свой вопрос. — Когда со мной такое было, я, например, боялся.

— А я вот нет, — сказала она тоном столь будничным, что было видно: девочка не привирает.

— И почему?

— Тот человек ничего не хотел нам сделать. Ему просто очень плохо.

— Откуда ты знаешь?

Девочка в ответ лишь с улыбкой покачала головой:

— Да так. Неважно.

— Ты с ним разговаривала?

— Нет.

— Тогда откуда тебе знать, что он ничего против тебя не задумал?

Дженна отвернулась все с той же едва ли не блаженной улыбкой. Разговор был определенно закончен. Вернулась вместе с копом ее мать. Дженна сказала, что пойдет обратно к себе. Ребекка ее обняла и сказала, что заглянет к ней попозже. Девочка, вежливо попрощавшись с копом и со мной, поднялась наверх.

Ребекка Клэй проживала в районе, известном как Уиллард. Ее дом — компактное, но внушительное строение девятнадцатого века, где она выросла и куда вернулась после исчезновения отца, стоял в тупичке на Уиллард-Хейвен-парк, перпендикулярном Уиллард-Бич, что в нескольких шагах от Уиллард-Хейвен-роуд. Когда коп наконец ушел, пообещав, что позднее либо утром позвонит дознаватель, я прошелся по его следам, хотя было ясно, что разбивший стекло сумасброд давно уже смылся. Ориентируясь по кровавым брызгам, я вышел на Дик-стрит, что тянется справа параллельно Уиллард-Хейвен-парк. Там след, само собой, обрывался в том месте, где злоумышленник сел в машину и укатил. С тротуара я позвонил Ребекке, и она назвала имена кое-кого из соседей, чьи окна выходят примерно туда, где был припаркован автомобиль. Как оказалось, что-то, да и то лишь краем глаза, вроде как видела некая Лайза Халмер (дама средних лет, в отношении которой вполне был бы уместен эпитет «б…довитая», который она, кстати, вполне бы сочла за комплимент). Впрочем, пользы от ее информации было негусто: машина цвета губной помады, припаркована через улицу, ни марка, ни номер неизвестны. Это, впрочем, не помешало Лайзе зазвать меня к себе домой, как выяснилось, на стаканчик. Я явно отвлек ее от опорожнения кувшина с чем-то фруктовым и определенно алкогольным. Дверь за мной хозяйка захлопнула на манер надзирателя в тюремной камере; я аж поежился.

— Для меня это рановато, — стал я отнекиваться от угощения.

— Так ведь уже одиннадцать скоро!

— Я сова.

— Да? Так ведь и я тоже. — Хозяйка вся в улыбке заломила бровь, что вполне могло означать радушное приглашение, особенно если вы восприимчивы на манер детишек или собачек. — Меня если продержать до утра в постели, так я из нее уже и не встаю.

— Да вы что? — замешкался я, подыскивая слова. — Как мило.

— Так ведь и вы милота, — продолжала штурм хозяйка, слегка покачиваясь, отчего медальон в форме ракушки маятником болтался у нее между грудями. К этому моменту я, пятясь, открыл дверь и вытеснился на улицу, чтобы паче чаяния не стрельнули в меня из духового ружья и не приковали, пока я в отрубе, к стенке подвала.

— Выяснили что-нибудь? — спросила Ребекка, когда я возвратился к ее дому.

— Да особо ничего, кроме того, что соседка у вас сексуально озабочена.

— Лайза? — Женщина впервые за все время улыбнулась. — О-о, да она всегда такая. Разок даже мне предлагала.

— Вы подрезаете мне крылья, — опечалился я. — Я уже, не чувствую себя таким неотразимым.

— Надо было, наверное, вас заранее предупредить. — Она взмахом указала на разбитое окно. — Только вот…

— Что ж. Кроме нее, никто ничего не видел. Она сказала, напротив ее дома был какое-то время припаркован красный автомобиль. Но освещение там не сказать чтобы надежное. Она могла и ошибаться.

Ребекка ссыпала в корзину последние остатки битого стекла и убрала совок со щеткой в стенной шкаф. Затем набрала номер стекольщика, который пообещал с утра быть тут как тут. Я помог где скотчем, где пластырем временно перетянуть поврежденное окно. Управившись с этим занятием, хозяйка дома зарядила кофейник и налила нам обоим по чашке. Кофе мы пили стоя.

— Не верю я во всем этом деле полиции, — призналась она со вздохом.

— Почему, смею спросить?

— За все время они ничегошеньки насчет него не сделали. Можно подумать, в этот раз будет как-то иначе.

— Ну, на этот раз он проломил окно. А это уже преступное деяние со злонамеренным ущербом. То есть все идет по нарастающей. Есть кровь, так что копам есть за что ухватиться.

— Как? — хмыкнула женщина. — Чтоб опознать его, когда он меня прибьет? Только для меня уже поздновато будет. Этому человеку никакая полиция не страшна. Я тут думала насчет того, что вы мне говорили при первой нашей встрече: о том, как, вероятно, придется действовать, чтобы этот тип от меня наконец отстал. Так вот, сделайте это с ним. Неважно, во что мне это встанет. Деньги у меня кое-какие есть — и на вас, и на того, кого вы там еще решите взять себе в помощники. Гляньте, что он понаделал. Так просто он не уйдет, если только его не остановить силой. Я боюсь за себя, боюсь за Дженну.

— Дочь у вас, мне кажется, очень выдержанная, — сказал я, рассчитывая как-то сменить тему, пока Ребекка не успокоится.

— Что вы имеете в виду?

— То, что она как-то не очень напугана или потрясена произошедшим.

Женщина чуть напрягла брови.

— Да она, собственно, всегда такая. Хотя я с ней потом поговорю. Ишь ты, не хватало еще фанфарониться для того лишь, чтоб мать не переживала.

— Извините, что спрашиваю: а где ее отец?

— Умер.

— Простите мою бестактность.

— Да ладно. Он и отец-то ей постольку-поскольку, и женаты мы с ним не были. Тем не менее повторяю: мне надо, чтобы этот человек был остановлен во что бы то ни стало.

Я не ответил. Она рассержена и напугана (вон руки все еще трясутся от шока). Ладно, можно будет поговорить утром. Я сказал, что могу остаться, если ей от этого как-то легче. Ребекка поблагодарила и постелила мне на диване в гостиной.

— А пистолет у вас с собой есть? — спросила она, прежде чем подняться к себе в спальню.

— Есть.

— Вот это хорошо. Если он вернется, стреляйте не раздумывая.

— Это уже дополнительные деньги.

Она посмотрела на меня, как будто прикидывая степень моей серьезности. Сейчас, чего доброго, полезет в кошелек за оплатой.

Стекольщик прибыл в восьмом часу. Оглядел сиротливое ложе в гостиной, расхлестанное окно, потом меня, и четко все понял: налицо семейная драма.

— Ничего, бывает, — заговорщически шепнул он. — Они, дело такое, иной раз кидаются, но попасть-то на самом деле не норовят. Хотя надежней все же пригнуться — целей будешь.

Я его поблагодарил: совет в любом случае дельный. Ребекке стекольщик учтиво кивнул и продолжил заниматься своим делом.

Когда он управился, я вслед за «Хёндэем» Ребекки поехал в школу, куда она отвезла Дженну, затем проводил ее до офиса. Работала Ребекка в пяти минутах от дома на Уиллард-сквер, возле стыка Пиллсбери и Пребл. Мне она сказала, что до обеда думает находиться в офисе, а затем днем ей предстоят выезды по показу недвижимости. На моих глазах она вошла в здание. Всю дорогу я держался за ней на почтительном расстоянии. Ее преследователя я пока не увидел ни разу, но при этом не хотел, чтобы он заметил меня с ней, во всяком случае пока. Пусть еще раз приблизится, чтобы я был уже начеку. Хотя при должной сноровке он срисует меня без труда. Сам я уже смирился с тем, что для нужного исхода дела придется привлекать кое-кого со стороны.

Пока Ребекка трудилась в офисе, я съездил обратно в Скарборо, выгулял и покормил Уолтера, принял душ и переоделся. Сменив свой «Мустанг» на двухдверный «Сатурн», заехал в «Фолиз бейкери», что у Первой магистрали, взял там кофе с плюшкой, позавтракал и направился обратно в сторону Уилларда. Автомастерская Вилли Брю в Куинсе специально припасла этот двухдверник для меня и уступила мне его по цене не дороже комплекта покрышек. Иметь в гараже такой резерв весьма полезно, но вот ездить на нем — все равно что на тракторе.

— У тебя здесь что, ежик помер? — спросил я у Вилли, когда он впервые представил мне эту колымагу в качестве запасного варианта (если соглашусь, конечно).

Вилли сделал вид, что принюхивается.

— Н-да, сыровато в салоне, — признал наконец он. — Так что, может, он перед смертушкой еще и опростался. Ну так ты возьми да кинь его трупик вместо коврика, при такой-то цене бросовой.

Насчет цены он прав, однако все равно разъезжать на таком реликте как-то неловко. Хотя если уж на то пошло, «Мустангбосс-302» шестьдесят девятого года тоже не был образцом конспирации. Тут любой, даже самый недалекий преступник глянет в зеркало и смекнет: «О. Это не тот самый тихоход „прощай молодость“, что меня уже битый час пасет? Ба, да это никак хвост!»

Я отметился звонком Ребекке, после чего решил прогуляться по Уилларду — малость развеяться, а также убить время. Диванчик с прохватывающим от разбитого окна сквозняком полноценному сну ничуть не способствовал. Даже после душа в голове все еще стоял легкий сумбур.

Народ по ту сторону бухты традиционно жил с оглядкой на южный Портленд. Та часть города едва насчитывала век с небольшим — игрушки, по местным понятиям. Строительство моста на Аляску, федеральной магистрали 295, а также открытие торгового комплекса «Мэн Молл» частично лишило город его прежнего обаяния; многие фирмы тогда вынуждены были свернуться, но все равно у этого места есть свой, присущий именно ему колорит. Район, где проживала Ребекка Флэк, в свое время назывался Пойнт-виллидж — но это было невесть когда, в самом начале девятнадцатого века, и к тому времени как южный Портленд в тысяча восемьсот девяносто пятом году отделился от Кейп-Элизабет, этот район был уже известен просто как Уиллард. Здесь был дом мореходов и рыбаков, потомки которых живут в его пределах и поныне. В прошлом веке огромные угодья здесь принадлежали некоему Дэниелу Коббу. Он выращивал в этих местах табак, яблоки и сельдерей. Говорят, именно он первым привез на восток США кочанный салат.

По Уиллард-стрит я неспешно прошел к берегу. Недавно отхлынул прилив, и цвет песка в том месте, где море умерило свой всегдашний натиск, контрастно сменился с белого на бурый. Слева плавным изгибом тянулась бухта; точку в ее полумесяце ставил маяк Спрингпойнт-Ледж, выступая опасно хрупким уступом западнее главного судоходного канала портлендской бухты. Дальше над морем возвышались острова Кушинг-айленд и Пикс-айленд, а также фасад форта Горджес в ржавых потеках. Справа ступени бетонной лестницы вели к проходу вдоль мыса, что заканчивался небольшим парком.

В свое время по Уиллард-стрит к берегу ходил трамвай, в котором летом яблоку было негде упасть. Потом трамвай ходить перестал, но там, где была его конечная остановка, по-прежнему стоял продуктовый ларек. Он появился здесь еще в тридцатые годы, а снедь продавал вплоть до семидесятых. Тогда на нем красовалась вывеска «Дори» и принадлежал он семейству Кармоди, которое бессменно подавало пляжной публике в окошечко хотдоги и чипсы. Сюда меня в детстве частенько водил дед и рассказывал, что ларек этот когда-то был частью владений Сэма Силвермана, человека-легенды своего времени. Рассказывалось, что для привлечения покупателей он держал здесь обезьяну и медведя в клетке, а кроме ларька, ему принадлежали еще и баня на Уиллард-Бич, и закусочная «Сэмз ланч». Хот-доги от Кармоди были отменные, но, разумеется, не шли ни в какое сравнение с настоящим медведем в клетке. После досадно непродолжительного времени на пляже дед всегда брал меня с собой в магазин мистера и миссис Би, «Батрас маркет» на Пребл-стрит, где покупал навынос итальянские сэндвичи к нашему семейному ужину, а мистер Би аккуратно делал на счет деда учетную запись. Семья Батрас славилась на весь южный Портленд тем, что отпускала провизию в долг, а ближе к выходным к ним выстраивалась очередь из «своих» заказчиков, гасящих недельную задолженность, чтобы не мелочиться, а рассчитаться за все сделанные покупки сразу.

Быть может, это ностальгия — тепло вспоминать о чем-то столь бесхитростном, как овощная лавка или старый ларек. Видимо, это неотъемлемая ее часть. Этими вот местами делился со мной мой драгоценный старик, а теперь нет ни его, ни самих этих мест, а самому мне не с кем ими поделиться; нет возможности. Хотя ведь бывали и иные места, и иные люди. Дженнифер, моему первому ребенку, увидеть их не пришлось. Когда они с матерью приехали вместе со мной сюда, Дженнифер была еще слишком мала, а не успев дорасти до того, чтобы сполна представлять окружающий мир, оказалась умерщвлена. Но у меня есть Сэм. Ее жизнь только начинается. И если уберегать, держать ее подальше от напастей, то со временем она сможет вместе со мной разгуливать по полосе песка или по тихой улице, где когда-то погромыхивал трамвай, или вдоль речки по горной тропинке. Что-то из этих секретов ей мог бы передать я, и тогда она удержит их в сердце, уяснив, что прошлое с настоящим подобны солнечно-пестрому пейзажу, а в этом похожем на соты мире есть место как свету, так и тени.

По мощенной сланцем тропке я повернул обратно в сторону дороги. На полпути вверх по Уиллард-стрит у обочины стоял красный автомобиль. Лобовое стекло казалось почти зеркальным, и я видел в нем только небо. С моим приближением машина начала задним ходом медленно сдавать вверх по улице, держа между нами ровную дистанцию, после чего не спеша развернулась и поехала в сторону Пребл. «Форд Контур», примерно середины девяностых. Номера отсюда не различить. Также вопрос, сидит ли в нем именно преследователь Ребекки Клэй? Ощущение все же такое, что это он. С моей подопечной он меня, как ни крути, уже успел увязать, но ничего страшного в этом нет. Кто знает, возможно, одного моего присутствия достаточно, чтобы поколебать его уверенность в себе. С ходу он, понятно, не напугается — может, наоборот, попытаться пугнуть меня. Мне надо очутиться с ним лицом к лицу, выслушать, что он скажет. До этого приступить к решению проблемы я не могу.

Я пошел по Уиллард-стрит туда, где у меня была припаркована машина. Если парень меня уже вычислил, то по крайней мере не придется больше раскатывать на «Сатурне», что уже само по себе достойно тоста. Я позвонил Ребекке и сказал, что, вероятно, видел неподалеку человека, который ее донимает. Указал цвет и марку машины и велел не выходить из офиса, даже ненадолго, а также в случае изменения планов связаться со мной, тогда я приеду и ее заберу. Клиентка в свою очередь сообщила, что обедать планирует у себя на рабочем месте. Директору дочериной школы она позвонила и попросила, чтобы Дженна дождалась ее приезда у секретаря. То, что Ребекка остается в офисе, давало мне с час времени поиграть с преследователем в кошки-мышки. О своем отце она рассказала совсем немного, я же хотел разузнать побольше и, похоже, знал того, кто мне мог в этом помочь.

Я проехал в Портленд и припарковался через дорогу от Центрального рынка. В «Биг скай бейкери» я взял два кофе и пакет лепешек (памятуя о том, что если являешься с подношением в руках, везде и всюду это окупается сторицей) и направился прямиком в колледж искусств штата Мэн, что на Конгресс-стрит. Именно там священнодействовала Джун Фицпатрик, которой в Портленде принадлежали пара галерей, а также черный пес, из людской породы не воспринимающий решительно никого, кроме самой Джун. Ее я удачно застал в галерее колледжа, где она на девственно белых стенах выставочного зала готовила очередную экспозицию. Это была маленькая подвижная женщина с хорошей памятью на лица, имена и события в мире искусств. За все годы пребывания в Мэне она утратила лишь малую толику британского акцента. Собака ее, разумеется, тут же облаяла меня из своего угла, после чего снизошла до насупленного подглядывания, не вздумаю ли я позариться на какое-нибудь полотно.

— Дэниел Клэй, — пропела задумчиво Джун, прихлебывая кофе. — Дэниел Клэй… Как же, помню, хотя из его работ видела лишь пару образчиков. Подпадает, можно сказать, под категорию одаренных любителей. Все такое… изначально агонистическое, что ли: спутанные тела, изможденно бледные, со всполохами красных, черных, синих тонов, а на фоне всякая там католическая иконография. После этого он, кажется, переключился на пейзажи. Туманно-мистические деревья, руины на заднем плане, всякое такое.

Сегодня поутру Ребекка показала мне слайды с некоторыми из опусов своего отца, а также один-единственный холст, который у себя сохранила. Это был портрет Ребекки в детстве (мне он как-то не приглянулся своей мрачностью): ребенок бледным взвихрением проступает среди сгущающихся теней. Джун я признался, что и остальное творчество Клэя-художника меня не очень впечатляет.

— Честно сказать, мне тоже не вполне по вкусу, — согласилась женщина. — Я считаю, его более поздние работы все же получше всяких там лосей и яхт, но это не тема для дискуссий. Вообще он продавался скрытно, выставок не устраивал, так что мне не выпадало случая выразить ему вежливо свое неприятие. А между тем есть в Портленде один или два ценителя, которые всерьез его коллекционируют, да еще кое-что из своих работ он раздал по друзьям. Дочь его время от времени выставляет на продажу кое-что из запасников, и представьте себе, всякий раз словно из ниоткуда всплывает какая-нибудь пара покупателей. Думаю, большинство из тех, кто его собирает, или знали его лично, или же их привлекает, как бы это выразиться, его мистический флер. Я слышала, прежде чем бесследно пропасть, он вообще отошел от живописи, так что его картины теперь представляют определенную раритетную ценность.

— Вы ничего не помните о его исчезновении?

— Слухи, разумеется, ходили. Насчет конкретных обстоятельств пресса распространялась не особенно — у нас же газеты то как с цепи срываются, то вдруг осторожничают, — но мы-то по большей части были в курсе, что некоторые из детей, которым он оказывал помощь, впоследствии снова подвергались насилию. Встречались такие, кто хотел его, как видно, очернить, даже среди тех, кто не верил в его прямую причастность.

— У вас насчет этого есть какое-то мнение?

— Мнение? Их может быть только два: либо он был причастен, либо нет. Если да, то и добавить нечего. Если нет… Знаете, я не специалист, но, наверное, не так-то легко было разговорить тех детей о том, что им пришлось пережить. Причем уже изначально. Быть может, повторное насилие лишь, заталкивало их все глубже в свою оболочку. В самом деле, не могу сказать.

— Вы вообще были знакомы с Клэем?

— Так, пересекались то тут, то там. Помнится, один раз я пробовала завести с ним разговор на каком-то фуршете, но он в основном отмалчивался. Сдержанный такой, отстраненный человек, тише воды ниже травы. И впечатление было такое, что жизнь ему в тягость. Кстати, все это происходило как раз перед его исчезновением, так что в данном случае внешность, как говорится, не была обманчива.

Она отвлеклась, чтобы дать указание молодой ассистентке, вывешивающей у окна холст:

— Куда ты, это же вверх ногами!

Я поглядел на полотно, где изображалась вроде как слякоть, со всеми вытекающими. Ассистентка, накренив голову, посмотрела на холст, затем на меня.

— А вы откуда знаете? — спросил я.

Прозвучало как будто с эхом: оказывается, мы с молодой сотрудницей произнесли вопрос синхронно. Сотрудница улыбнулась мне, я ей. Наспех прикинув разницу в возрасте, я решил ограничивать себя улыбками тем, кто родился до восьмидесятого года.

— Филистеры, — усмехнулась Джун.

— Что это за картина? — поинтересовался я.

— Абстракция без названия.

— Получается, художник, вероятно, и сам не знает, что это?

— Не исключено, — сделала вывод Джун.

— Так я опять о Дэниеле Клэе. Вы говорите, люди, собирающие его работы, возможно, его знали. А кто конкретно, сказать не можете?

Галеристка отошла в угол и рассеянно почесала за ухом собаку. Та снова на меня гавкнула, чтобы я не тешил себя иллюзией о возможности к ним присоединиться.

— Один из них Джоэл Хармон.

— Банкир?

— Да. Вы его знаете?

— Наслышан, — ответил я.

Джоэл Хармон, отставной президент ИБП, Инвестиционного банка Портленда. В восьмидесятые значился в числе прокредитованных на реконструкцию Старого порта. Его снимки все еще иной раз всплывали в газетах, по большей части там, где затевалось какое-нибудь празднество в масштабах города. Обычно он представал на них с супругой и в окружении свиты из раболепствующих почитателей, донельзя возбужденных стойким духом свежих банкнот. Популярность Хармона во многом объяснялась его богатством, властью и той тягой, которой эти два элемента влекут обычно тех, у кого значительно меньше и того и другого. Ходил осторожный шепоток, что у него «глаз на женщин», даром что внешностью он заметно уступал своим вышеперечисленным достоинствам, нивелируясь до уровня где-то между «потянет с пивом» и «я столько не выпью». Хармона я видел в разных компаниях, но лично нас друг с другом не знакомили.

— Они с Дэниелом Клэем водили дружбу. Знакомы были, кажется, еще с колледжа. Я знаю, что Джоэл после смерти Клэя приобрел пару его холстов, а на протяжении их дружбы не раз получал картины от него в подарок. Видимо, прошел-таки тест Клэя на соответствие. Клэй был очень щепетилен насчет того, кому продавать или дарить свои работы. Ума не приложу почему.

— Вам действительно не нравилась его живопись?

— Дело, может, не столько в живописи, сколько в нем самом. Он меня необъяснимо тяготил. Было в нем что-то на редкость безрадостное. Кстати, у Джоэла Хармона на этой неделе прием. Так сказать, светский раут. Они у него происходят регулярно, и у меня на них постоянно открытое приглашение, была бы охота. А я ему некоторых интересных художников подгоняю. Он хороший заказчик.

— Прочите меня к себе в пару?

— Нет, сама к вам набиваюсь.

— Буду польщен.

— Еще бы. Может, увидите и кое-что из полотен Клэя. Только, чур, Джоэлу не досаждать. А то мне счета оплачивать.

Я заверил Джун, что буду сама обходительность. Ее это, похоже, как-то не убедило.


Глава 2 | Неупокоенные | Глава 4