home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 2

Мститель прогуливался по настилу в Олд-Орчарде, неподалеку от того места, где из лета в лето стояла будочка Гадальщика. Теперь старика здесь не было — может, помер? Помер или больше не может демонстрировать свои трюки: глаз замылился, слух прижух и затупился, память стала дырявой и уже не вмещает в себя с прежней исправностью поступающую информацию. Интересно, вспоминал ли балаганный кривляка его перед смертью? А что, вполне вероятно. Разве не свойственно человеку, тем более такого склада, забывать мало, а от накопленного ни в коем случае не избавляться?

Талант Гадальщика мстителя очаровывал. Тем прохладным вечером на исходе лета он, прежде чем приблизиться, неброско за ним часок наблюдал. Да, удивительный и, прямо сказать, неожиданный талант в таком маленьком, странного вида человечке, окруженном в своей бесхитростной будке всякими дешевыми безделушками. Вот так, на глазок предсказывать, разбирать человека на части почти машинально, вырисовывать картину его жизни за время, которое у многих уходит лишь на то, чтобы взглянуть на стрелки часов. Время от времени мститель к этому месту возвращался и, укрывшись в людской толчее, наблюдал за Гадальщиком с расстояния. (А даже тогда замечал ли его этот человечек? Не озирал ли исподтишка пугливо-подозрительным взглядом толпу, высматривая с цепкой зоркостью того, кто, быть может, слишком близко на него смотрит, чутко шевеля ноздрями, как кролик, чующий приближение лиса?) Быть может, потому он, мститель, сюда и вернулся — как будто бы Гадальщик по какому-то маловероятному совпадению мог здесь остаться и, вместо того чтобы бежать куда-нибудь в более теплые края, стоял сейчас и встречал предзимье, глядя на серое пустынное море.

Встреть его все же здесь мститель, что бы он ему сказал? Научи меня. Скажи, как мне распознать человека, которого я изыскиваю. Мне будут лгать. Я хочу научиться, как различить ложь, когда она будет сказана. Надо ли было объяснять, для чего он сюда вернулся, и стоило ли рассчитывать, что маленький человек ему поверит? Конечно, да. Ведь ложь мимо такого человека не проскользнет.

Но Гадальщика давно уже нет, и от той единственной их встречи осталась лишь память. В тот день на руках мстителя была кровь. Задание выпало сравнительно несложное: упокоить загнанного, со всех сторон уязвимого человека, который по слабости своей мог не устоять перед соблазном выменять то, что знал, на защиту тех, кто его разыскивал. С того момента как он бежал, жить ему на этой земле оставались если не минуты и секунды, то уж во всяком случае дни и часы, не более. Когда пятый день перешел в шестой, он был найден и лишен жизни. Свою кончину он встретил скорее в страхе, чем в боли. К бессмысленным пыткам и истязанию Меррик был не склонен — ведь в последние свои минуты, осознавая непреклонность того, кто за ними, пришел, жертвы и без того испытывают мучения. Он профессионал, а не садист.

Меррик. Так его тогда звали. Так было написано в метриках, этим именем его нарекли при рождении, но теперь оно ничего для него не значило. Меррик был убийцей, киллером, но убивал он не для себя самого, а для других. А это большая разница. Человек, убивающий для себя, ради своих каких-то целей, по своим соображениям, находится в плену у своих эмоций, и такие люди делают ошибки. Прежний же Меррик был профессионалом — отстраненным, с холодной отчужденностью. По крайней мере, так он говорил себе сам, хотя в минуту ледяного спокойствия после убийства иной раз исподволь чувствовал, что ощутил от этого акта удовлетворение.

Но прежнего Меррика, славного Меррика-киллера, больше не существовало. Его место постепенно занял другой человек, сделав его в процессе того вытеснения обреченным. Но что можно было поделать? Быть может, прежний Меррик стал умирать с той самой минуты, как на свет появился его ребенок. Тогда воля его ослабла и он невосстановимо сломался от осознания того, что в мире теперь существует она, его девочка. Мстителю снова подумалось о Гадальщике и о тех минутах, что они провели в той его загородке.

Что б ты подумал, старик, если бы посмотрел на меня? Что перед тобой человек без имени, отец без ребенка. И ты бы увидел пламень ярости, снедающий его изнутри.

Мститель повернулся к морю спиной: впереди ждала работа.

Дом по возвращении встретил меня тишиной, нарушенной лишь приветственным лаем моего пса Уолтера. С той поры как Рейчел и Сэм уехали, те иные присутствия, презрев свою долгую отверженность, нашли, казалось, способ утвердиться на пространствах, которые занимали некогда женщина и ребенок, пришедшие на их место. Я научился не отвечать на их зов, игнорировать скрип половиц или звуки шагов над потолком спальни. Присутствия словно расхаживали по чердаку, ища что-то свое между коробками и ящиками, умещенными под крышей. Приноровился отворачиваться я и от вкрадчивого постукивания в окна с наступлением темноты, наивно предпочитая считать это чем-нибудь еще, а не тем, чем это было на самом деле. Звук этот напоминал стук колеблемых ветром ветвей, кончики которых задевают о стекло (хотя деревьев возле моих окон не растет и ни одна ветка не может стучать с такой равномерностью и с таким упорством). Иногда я просыпался в темноте, не вполне понимая, что потревожило мой сон; осознавая лишь, что это был какой-то звук в том месте, где никакие звуки раздаваться не должны, или что я успел заслышать летучие обрывки сказанных шепотом слов, торопливо смолкших в ту самую секунду, когда мое очнувшееся сознание начинало выходить из бессвязной дремоты, воссоздавая барьеры, которые обычно ослабляются на время сна.

Дом мой на самом деле никогда не пустовал. Что-то с некоторых пор сделало его своим обиталищем.

Я знаю, мне надо было поговорить насчет этого с Рейчел, причем задолго до ее отъезда. Надо было набраться смелости и откровенно ей сказать, что мои умершая жена и утерянная дочь или же некие непохожие на них призраки не оставляют меня в покое. Рейчел психолог, она бы поняла. Она любила меня и попыталась бы помочь всем, чем может. Возможно, она бы завела речь об остаточной вине, о тонком балансе ума, о том, что иногда страдание бывает столь велико и ужасно, что после него полное восстановление человеку — любому — просто не под силу. А я бы кивал и говорил: «Да-да, это так», зная, что правда в ее словах, в общем-то, есть, но объяснить то, что происходит в моей жизни с той поры, как у меня отняли жену и ребенка, она все-таки не сумеет. Но тех слов я так и не говорил, боясь, что выдам через них ту реальность, которую сам не желаю признавать. Эти присутствия я отвергал и тем самым упрочивал их хватку.

Рейчел очень красива. Волосы у нее огненные, кожа изысканно бледная. От нее многое взяла наша дочка Сэм, и немножко от меня. Когда мы в последний раз разговаривали, Рейчел сказала, что со сном у Сэмми обстоит теперь лучше. Когда мы жили вместе под этой крышей, бывали случаи, когда сон у малышки нарушался: мы с Рейчел просыпались под звуки ее смеха, а иногда и плача. Один из нас вставал проверить, в порядке ли она, и смотрел, как девочка тянется ручонками, пытаясь схватить перед собой в воздухе что-то невидимое, или поворачивает голову, провожая взглядом различимые только ею фигуры. И тогда я замечал, что в комнате холодно, во всяком случае холоднее обычного.

Думаю, замечала это и Рейчел, хотя ничего не говорила.

Месяца три назад я ездил в портлендскую публичную библиотеку на лекцию. Там двое, ученый и женщина-экстрасенс, дискутировали на тему паранормальных явлений. Честно говоря, находиться там было слегка неловко. Начать с того, что меня окружали люди, изрядная часть которых моется, должно быть, только по особым случаям, а судя по вопросам после лекции, в головах у них сплошная каша из сверхъестественного, где духовному миру отводится лишь скромный пятачок площади, сплошь оккупированной эфемерными существами — ангелами в виде фей, пришельцами и разной нежитью в человечьем обличье.

Ученый рассуждал о слуховых галлюцинациях, которые, по его словам, наиболее типичны для тех, кто обычно распинается о призраках. У людей пожилого возраста, продолжал он, особенно с болезнью Паркинсона, иногда наличествуют симптомы, именуемые телесной деменцией Леви, из-за которой они начинают видеть в пространстве усеченные тела. Это объясняет превалирование рассказов, где якобы увиденные духи видны только до колен, которые как будто подрублены. Фигурировали у него и другие возможные причины «явления духов»: болезни височных долей, разные типы шизофрении и депрессий. В качестве примера он приводил гипнагогические сны, где в промежутках между сном и пробуждением нам порой являются образы, кажущиеся особенно достоверными. И тем не менее, заключил он, одной лишь наукой все известные случаи паранормальных явлений не объяснишь. Слишком уж многое нам неизвестно в работе мозга, в происхождении стрессов и депрессий, ментальных болезней и природе человеческого горя.

Экстрасенс, напротив, была старой плутовкой и лукаво несла всякую чушь, на которую так горазды подобные ей псевдоясновидящие. Она разглагольствовала о существах с «незавершенными деяниями», о спиритических сеансах и посланиях из «потустороннего мира». Кстати сказать, у этой дамы есть своя передача на кабельном канале и бойкая телефонная линия; свой мусор она исправно сыпала на головы бедняг-легковеров в домах культуры и залах общественных приемов по всему северо-востоку.

Она утверждала, что не человек, а именно призраки тяготят и не дают покоя тому или иному месту. По-моему, это вранье. Кто-то мне однажды сказал, что мы сами создаем себе призраков и что, как во сне, каждый из них олицетворяет некую грань нас самих: нашу вину, огорчения, горе. Быть может, это послужит чем-то вроде ответа. Призраки у каждого свои. Не каждый из них сотворен непосредственно нами, но тем не менее в конечном итоге они всех нас находят.


Ребекка Клэй сидела у себя на кухне. Перед ней стоял нетронутый бокал красного вина. Огни в доме были погашены.

Надо было, наверное, попросить, чтобы детектив остался с ней. Тот человек возле дома не объявлялся, была уверенность, что окна-двери в доме надежно защищены, а сигнализация после присланного детективом консультанта работает, должно быть, как никогда, — и все равно с приближением ночи вера в эти меры предосторожности обретала какую-то хлипкость, особенно со всеми этими звуками в старом строении, где поскрипывают доски и сами собой с протяжным стоном открываются дверцы шкафов, в то время как ветер резвится в доме, словно шкодливый ребенок.

За окном над раковиной, разделенным белой рамой на четыре квадрата, стояла кромешная тьма — казалось, ткни сейчас в этот тончайший барьер, и поплывешь сквозь зыбкую черноту пространства во внешний вакуум, населенный лишь нежным аханьем бьющихся о берег волн, тоже невидимых. Не зная, чем еще заняться, она поднесла к губам бокал и аккуратно прихлебнула, слишком поздно обнаружив, что запах у вина затхлый. Скорчив гримасу, она сплюнула вино обратно в бокал и, встав из-за стола, выплеснула жидкость в раковину, после чего открыла кран и струей смыла с металла красные брызги. Затем, нагнувшись, отхлебнула воды и прополоскала рот. Послевкусие почему-то напомнило ей бывшего мужа и то, как он с таким же вот затхлым запахом лез по ночам целоваться, когда брак у них решительно шел под откос. Ребекка знала, что вызывала у мужа неприязнь точно так же, как сама не испытывала по отношению к нему ничего, кроме раздражения; он же в ту пору хотел избавиться от их совместного бремени. Ребекка тогда не хотела уже предлагать ему свое тело и не испытывала даже малейшего остатка влечения, которое некогда к мужу испытывала. Но он, помнится, нашел способ разделять любовь и нужду в сексе. Иногда Ребекка думала, кого же он, интересно, мог себе представлять, когда по ней ерзал. Глаза его иной раз застывали, соловели, и до Ребекки доходило, что, несмотря на физическую близость, муж на самом деле сейчас где-то далеко-далеко. А то вдруг у него во взоре разгоралась злая целеустремленность, и он таращился на жену сверху так, будто секс для него был средством насилия, причинения боли. Любви здесь никакой не было, и теперь, оглядываясь на прожитые годы, Ребекка не могла толком определить, была ли она у них вообще.

Она, конечно, пыталась отвечать тем же и как могла вызывала в воображении портреты прошлых или будущих любовников, чтобы немного сгладить неприятность процесса, но набор их был скуден, к тому же они привносили с собой свои собственные проблемы, так что в конце концов Ребекка просто сдалась. Аппетиты ее увяли настолько, что легче было представлять себе все чисто умозрительно или же раздумывать о том времени, когда этот человек сгинет наконец из ее жизни. Невозможно и припомнить, как ее вообще угораздило захотеть быть с ним, а его — с ней. Пока дочь не подросла, а также в свете того, что случилось с отцом, Ребекке хотя бы на время нужна была какая-то опора, стабильность, чего от мужа, понятно, не дождаться. В его похоти было что-то нездоровое, словно он видел в нелюбимой жене некую извращенность, к которой упоительно приобщаться через коитус.

Не любил он особо и ее дочь — плод не то чтобы даже страсти, поскольку для настоящих чувств Ребекка тогда еще не созрела (да и кто знает, может, настоящего чувства ей испытать никогда не суждено?). Отец у Дженны, можно сказать, был да сплыл. Свою дочь он видел всего несколько раз, да и то когда она была еще крошкой. Теперь бы он, наверное, ее и не узнал. Ребекка вдруг поймала себя на том, что думает о нем как о живом. Попытка прислушаться к себе, воскресить хоть какое-то чувство к этому человеку ничем не увенчалась. Его жизнь оборвалась до срока на темной окольной дороге вдали от дома; тело валялось в канаве с руками, скрученными за спиной куском провода. Впитавшейся в землю кровью кормились мелкие юркие существа, успевшие подкопаться к своей добыче снизу и как следует запировать. Толку Ребекке от него не было. Да и вообще, по большому счету, человек он был непутевый, потому и закончил вот так. Обещаний своих никогда не держал, положиться на него ни в чем было нельзя. А потому, видимо, было неминуемо, что когда-нибудь он повстречает того, кто всех этих провинностей и киданий не стерпит и мрачную мзду возьмет с него одним куском, для изменника последним.

Первое время Дженна о нем расспрашивала, но потом вопросы постепенно пошли на убыль: или оказались забыты, или же дочь решила, возможно, держать их тайком при себе. Ребекка еще не определилась, как сообщить дочери о том, что ее отца нет в живых. Его не стало в начале года, и заговорить с Дженной о его смерти все никак не подворачивалось повода. Ребекка умышленно откладывала этот разговор на потом, и дочка, вероятно, об этом знала и ждала. И вот теперь в темноте кухни мать решила, что в следующий раз, когда дочь затронет эту тему, она выложит ей всю правду.

Снова подумалось о том частном детективе. В том, что она обратилась именно к нему, был, как ни странно, косвенно замешан отец Дженны. С детективом Паркером был разговор у дочкиного дедушки по отцовской линии. Он хотел, чтобы детектив приглядывал за его сыном, но тот ему отказал. Могло показаться, что старик затаил на него за это обиду, особенно после такого горького конца. Но это не так. Он, должно быть, понял, что его сын уже и без того отрезанный ломоть, хоть и противился столь безжалостному выводу. А если веры человеку нет даже у родного отца, то как ожидать ее от незнакомца? Поэтому за отказ в помощи старик его не винил. Сама же Ребекка имя Паркера вспомнила после того, как к ней с вопросами насчет Дэниела Клэя наведался тот тип.

Струя из крана все еще бежала, и Ребекка стала сливать в раковину содержимое бутылки, рассеянно следя за тем, как вода, мешаясь с красным, кружит в горловине слива. Дженна спала у себя наверху. Если детективу не удастся отвадить того прилипалу быстро, то надо будет, пожалуй, отослать дочь куда-нибудь подальше. Пока незнакомец к ней вроде как не подступался, но кто знает, надолго ли это; может, ему взбредет в голову взяться за дочь, чтобы так вернее добраться до матери. В школе Ребекка скажет, что девочка заболела, а со временем как-нибудь все уладится. Но опять же, а не лучше ли просто сказать начистоту: так, мол, и так, ее мать неотвязно преследует какой-то человек и Дженне в Портленде оставаться небезопасно. Разумеется, там поймут.

Но почему именно сейчас? И детектив об этом, кстати, тоже спросил. Почему по прошествии стольких лет кто-то вдруг начинает интересоваться ее отцом? И что ему известно об обстоятельствах его исчезновения? Ребекка пробовала спросить, но незнакомец лишь с иезуитской ухмылкой постучал пальцем по боковинке носа и сказал:

— А я, мадам, его пропажей как раз не интересуюсь. Мне интересно исчезновение другого человека. Впрочем, он знает. Я ему напомню.

Незнакомец говорил об отце так, будто был уверен, что тот все еще жив. Более того, он как будто считал, что и ей об этом тоже известно. И добивался ответов, которых она дать ему не могла.

Ребекка приподняла голову и тут увидела в окне свое отражение — настолько внезапно, что буквально вздрогнула от вида двоящегося, чуть искаженного стеклом призрачного образа. Однако когда она сменила позу, изображение не исчезло. Своим видом оно ей и вторило, и одновременно нет, словно Ребекка сейчас избавилась от него, как змея от кожи, а та возьми и налезь тонким чулком на кого-то другого. Но вот смутная фигура за стеклом придвинулась, и образ астрального близнеца исчез, уступив место незнакомцу в кожане, с жирными от смазки волосами. За окном, искаженный толщиной стекла, неразборчиво гугнил его голос.

Руками незнакомец надавил на стекло, скользнув притиснутыми ладонями вниз к подоконнику. Створку изнутри надежно держал замок, не давая ей открыться. Лицо человека искажал гнев, зубы были оскалены.

— Уходите отсюда, сейчас же, — сказала Ребекка испуганно. — Или вы от меня отстанете, или я…

Он отвел руки, и через секунду по стеклу с размаху грянул его кулак; тяжело дрогнуло оконное полотно, и раковину обдал град осколков. Ребекка пронзительно вскрикнула, но крик утонул в заполошных трелях сигнализации. По разбитому стеклу струйками стекала кровь, в то время как незнакомец вытягивал из пробоины руку, не обращая внимания на острые ломкие выступы, от которых на ладонях и венах оставались опасные порезы. Он с болезненным удивлением уставился на свой израненный кулак, как будто видел его впервые и был немало озадачен самостоятельностью его поступка. Ожил телефон: звонили явно с пульта охраны. Если она не возьмет трубку, последует вызов полиции; может, кто-то сюда уже едет.

— Приношу свои извинения, — донеслось с той стороны окна. — Мне, вероятно, не следовало так поступать.

Голос безумца едва был слышен из-за воя сигнализации. Между тем он с нелепой, даже какой-то старосветской куртуазностью склонил голову. Ребекка, нервозно хихикнув, мелко затрепетала от разбирающего ее тряского смеха, боясь, что если он ее переборет, то остановиться она уже не сможет и впадет в истерику, из которой уже не выйти. Никогда.

Телефон замер, затем опять начал трезвонить. Женщина не двинулась с места. Вместо этого она смотрела, как плавно отходит незнакомец, оставляя залитую кровью раковину. Медленно заполонял обоняние запах крови. Смешиваясь с затхлостью передержанного в закупорке вина, он давал какое-то непостижимое зловоние, для которого не хватало разве что чаши, откуда этот жутковатый напиток можно лакать.


Глава 1 | Неупокоенные | Глава 3