home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 1

Утро выдалось пасмурным. Трава в конце ноября густо серебрилась инеем, и близкая зима щурилась в прорехи облаков, как скверный клоун, подглядывающий перед началом представления сквозь занавес. Медленнее, плавней становился город. Скоро холода ударят по-крупному, на что у Портленда, как у какого-нибудь медведя, на долгие месяцы впрок прикоплен запас жира. В банке хранились залежи туристических долларов — одного этого, пожалуй, должно хватить до самого Дня поминовения. Улицы стали не в пример тише. Местный люд, вынужденный уживаться (подчас не безропотно) с вездесущими ордами приезжих, обчищающих к тому же полки окрестных магазинов, мог наконец вздохнуть в своем городе спокойно. Горожане постепенно занимали свои привычные места в кофейнях и фастфудах, ресторанах и барах. Настало отрадное время неспешных, с расстановкой, бесед с официантами и поварами — мастерами своего дела, не обремененными теперь досадной заботой носиться сломя голову между столиками с капризными клиентами, которых неизвестно как звать. В это время года начинал прослеживаться подлинный ритм небольшого, в сущности, города, ощущалось размеренное биение его сердца, не отягченное искусственным подхлестыванием понаехавших со всех мест гостей.

Я сидел за угловым столиком «Иллюминатора» и уписывал жареную картошку с беконом, вполглаза следя за тем, как Катлин Кеннеди со Стивеном Фрейзером обсуждают внезапный, словно снег на голову, визит госсекретаря в Ирак. Звук на экране был отключен, отчего визит и обсуждение протекали еще более ненавязчиво. У окна с видом на бухту пылала печь; в струях жара и в утреннем бризе за стеклом мерно колыхались мачты рыбацких суденышек. Народу за столиками не сказать чтобы много, в самый раз для уютной атмосферы утренней трапезы, требующей некоего душевного баланса.

«Иллюминатор» и сегодня смотрелся так же, как в пору моего взросления, а может, и вовсе со дня своего открытия в девятьсот двадцать девятом году. Зеленый плиточный линолеум под мрамор, местами треснутый, но безукоризненно чистый. Длинная, почти во все помещение, деревянная стойка с окованным медью прилавком, вдоль которой выстроены во фрунт металлические стульчаки с черными сидушками, прихваченные к полу. Прилавок заставлен всевозможными стаканами и приборами для специй; здесь же красуются два стеклянных блюда со свежеиспеченными булочками. Стены зеленоватые, а если встать, то через два раздаточных окошка, разделенных между собой картинной надписью «Эскалопы», становится видна кухня. Меню дня выписано мелом на доске. Алтарь заведения — пять до блеска надраенных пивных кранов, откуда подаются «Гиннесс», два-три сорта эля на выбор (обычно «Аллагаш» или «Шип-ярд»), а для тех, кто не петрит или им просто по барабану, — «Курз светлое». Со стен в «Иллюминаторе» свисают буйки (в других обеденных заведениях Старого порта это сочли бы за кич, здесь же буйки — просто констатация факта, что завсегдатаи этого места связаны с ловом рыбы). Одна стена заведения сплошь из стекла, так что даже в самое тусклое утро «Иллюминатор» залит светом.

Вошедший в «Иллюминатор» неизменно окунается в уютное жужжание людской разноголосицы, причем отчетливо разобрать разговоры трудно даже вблизи. Этим утром тут ели, пили и понемногу раскачивались примерно два десятка человек — обстоятельно, со вкусом, как это делают жители штата Мэн. У стойки рядком сидели пятеро рабочих из «Харбор фиш маркет», все, как один, в синих джинсах, штормовках с капюшонами и бейсболках; сидели и перешучивались, растепленно улыбаясь красноватыми обветренными лицами. Невдалеке от меня делали вид, что работают, четверо бизнесменов. Свои мобильники, калькуляторы и блокноты они разместили вразброс между белыми кофейными кружками (хотя, судя по доносящимся обрывкам разговора, их куда больше занимали тренерские достоинства Кевина Дайнена и его «Пиратов», которых бизнесмены наперебой сейчас расхваливали). Через столик от них самозабвенно болтали мать с дочерью, увлеченные одним из тех диалогов, что требуют театральных жестов, буйства глаз и шокированного выражения лица. Судя по всему, азарт беседы их так и распирал.

«Иллюминатор» мне нравился. Туристы сюда особо не захаживали — уж во всяком случае, не зимой. Да и летом их не заманишь — если только вывесить над Уорф-стрит какую-нибудь растяжку, что так, мол, и так, есть тут на ничем не примечательном береговом отрезке кое-что, скрытое от ваших глаз: морская кухня Буна, «Харбор фиш маркет», «Комеди клаб», да еще и сам «Иллюминатор». Но даже при такой объяве народ не хлынул бы сюда рекой. Растяжка там или чего еще, только сам «Иллюминатор» не рвал на себе майку — дескать, гляньте, вот он я, — и присутствие его, если смотреть с проходной стороны Коммерческой, выдавал разве что видавший виды плакат «Кока-колы» да флаг на шальном ветру. Прежде всего надо знать, что бар находится конкретно здесь, — особенно поутру зимой, когда еще темно. А любому заблудшему туристу, лунатиком бредущему по Коммерческой в начале не разгулявшегося еще денька под тусклым зимним небом Мэна, надо было при этом ой как следить за дорогой (если, разумеется, есть желание дожить до весны и при этом не слечь). А потому при сильном льдистом ветре, задувающем с юго-запада в самое лицо, мало у кого находилось время — да и желание — шариться по укромным уголкам города.

Тем не менее иногда кто-нибудь из несезонных странников проявлял упорство и мимо рыбного рынка, мимо «Комеди клаба» выходил-таки, стуча каблуками, на доски старого деревянного настила, что слева граничит с пристанью, и таким образом оказывался у входа в «Иллюминатор», а побывав в нем, давал себе зарок, что, в следующий раз попав в Портленд, прямиком направится сюда (причем друзья насчет этого местечка в известность наверняка не ставились, ибо «Иллюминатор» — место из разряда таких, которое хочется приберечь именно для себя). Снаружи на воду здесь выходило подобие палубы. Летом тут можно было уютно расположиться и поесть, а на зиму столы убирались и палуба пустовала. Пожалуй, зимой здесь мне нравилось больше. Я мог прихватить с собой кофе и выйти наружу, с рассеянным добродушием осознавая, что народ предпочитает кофейничать в основном внутри, где тепло, и я таким образом никому не помеха. Я вдыхал легкую йодистость морской соли, чувствовал на себе влажное дыхание бриза, и, если погода с ветром друг другу сопутствовали, этот аромат оставался со мной все утро. В основном я отдавал предпочтение именно ему. Правда, иногда, когда я бывал с собой не в ладу, внимания на него старался не обращать: привкус соли на губах напоминал слезы, как будто я недавно пытался прикосновением губ унять чужую боль. Когда такое происходило, вспоминались Рейчел и моя дочка Сэм. А нередко меня одолевали мысли о другой жене и другой дочери, — тех, что были прежде, до них.

Такие дни проходили в молчании.

Но сегодня я сидел внутри, да еще в пиджаке от «Армани» и в бордовом галстуке «Хуго босс». В Мэне, кстати сказать, на ярлыки внимания традиционно никто не обращал. Все считали, что если ты эти вещи носишь, значит, ты купил их с уценкой, а если выложил за них полную стоимость, значит, ты идиот.

За полную стоимость я их, естественно, не покупал.

Дверь снаружи отворилась, и в бар вошла женщина в черном брючном костюме и пальто, которое при покупке, вероятно, встало ей в изрядную сумму, но теперь слегка износилось. Волосы у нее были цвета воронова крыла, с красноватым отливом от красителя. Интерьер и атмосфера посетительницу, судя по всему, несколько удивили —. вероятно, пробираясь сюда мимо пошарпанных, насупленных портовых строений, она ожидала, что ее здесь встретит шумливо-драчливый притон пиратов. Найдя меня глазами, она вопросительно накренила голову. Я в ответ приподнял над столешницей пятерню, и тогда женщина между столиками прошла к моему месту. Я поднялся навстречу, и мы подали друг другу руки.

— Мистер Паркер? — спросила она.

— Мисс Клэй.

— Извините за задержку. Там на мосту кто-то стукнулся, все движение притормозили.

Ребекка Клэй звонила мне позавчера с вопросом, не могу ли я помочь ей сладить с одной проблемой. Дело в том, что за ней следят, ходят по пятам — жить можно, но ситуация, сами понимаете, малоприятная. От полиции толку никакого: тот человек словно нюхом чувствует их приближение, и, как бы тихо они по ее вызову ни подкрадывались к дому, тот тип всякий раз исчезал.

Надо сказать, что все это время я загружал себя работой по максимуму, отчасти для того, чтобы мириться с отсутствием Рейчел и Сэм. Мы вот уже месяцев девять жили то вместе, то порознь. Непонятно даже, как все у нас могло так удручающе быстро пойти по нисходящей. Ощущение такое, что вот еще минуту назад они находились со мной и дом был полон их звуков, запахов, и вдруг они взяли и перенеслись к родителям Рейчел. Хотя все, разумеется, обстояло иначе. Оглядываясь назад, я видел каждый поворот этой нашей дороги, каждый ее ухаб и занос, что вынесли нас туда, где мы находились теперь. Характер все это носило якобы временный, чтобы у каждого из нас была возможность все взвесить и, ненадолго отдалившись, наедине с самим собой осмыслить, что именно в том, с кем мы делили свою жизнь, важно настолько, что мириться с его отсутствием нельзя. Но то-то и оно, что на самом деле подобные вещи имеют характер не временный. Существует разделенность, происходит разрыв, и, как потом ни приспосабливайся, ни начинай все заново, сам факт, что имела место размолвка, так и не забывается. И в конечном итоге не прощается. И пусть здесь в чем-то была ее вина, но не в такой уж степени. Хотя и не моя, по крайней мере не стопроцентно. Рейчел надо было определиться с выбором, так же как и мне, но ее выбор зависел от моего решения. И в конце концов я отпустил их обеих, жену и дочку, надеясь, правда, что они вернутся. Мы по-прежнему заочно общались, и Сэм я мог видеть когда захочу, — только то, что они находились в Вермонте, делало это слегка затруднительным. Но дело не в расстояниях. С приездом я не спешил, и не потому даже, что не хотел усложнять и без того непростую нашу ситуацию. Осторожничал я потому, что по-прежнему считал: есть люди, которые могут причинить им вред, с тем чтобы добраться до меня. Вот, видимо, почему я и позволил им уехать. Теперь уж не упомнишь. Тот год выдался… трудным. Я сильно по ним скучал и вместе с тем не знал, как, каким образом вернуть их обратно в мою жизнь или же научиться жить в их отсутствие. Их уход оставил в моем существовании пустоту, которую теперь пытались заполнить другие, те, кто дожидался в затенении.

Мои первые жена и дочь.

Я заказал Ребекке Клэй кофе. Ее между тем высвечивал луч утреннего света, безжалостно выдавая темные круги под глазами, морщины и проседи, перед которыми бессильна оказалась краска. Быть может, виной им частично был тот самый, по ее утверждению, преследователь, но в целом происхождение у них явно иное, более давнее. Эту женщину до срока старили жизненные треволнения. Из того, как в спешке, небрежно и густо была наложена ее косметика, напрашивался вывод, что передо мной сидит женщина, которая не любит глядеть на себя в зеркало, а тот, кто на нее оттуда при этом смотрит, не вызывает у нее симпатии.

— Что-то я этого местечка не припомню, — призналась она. — Портленд за последние годы так изменился — странно даже, что оно вообще уцелело.

Она была не так чтобы далека от истины. Город в самом деле менялся, и лишь старые, наиболее причудливые пережитки его прошлого исхитрялись каким-то образом выживать: букинистические лавки, парикмахерские; бары, где меню издавна не меняется из-за того, что еда там была хороша всегда, с самого начала. Потому-то, в сущности, выжил и «Иллюминатор». Те, кому он известен, его ценили, а потому, насколько могли, делали так, чтобы часть их доходов, неважно какая, отходила ему.

Принесли кофе. Ребекка добавила сахар и бесконечно долго его размешивала.

— Мисс Клэй, чем могу вам служить?

Помешивание прекратилось; женщина заговорила, довольная тем, что разговор начала все же не она:

— Как я вам уже сказала тогда по телефону… Меня беспокоит один человек.

— Беспокоит каким образом?

— Слоняется вокруг моего дома. Я живу возле Уиллард-Бич. Во Фрипорте я тоже его видела. И еще — когда делала покупки в торговом центре.

— Он был в машине или шел пешком?

— Пешком.

— Он проникал на ваш участок?

— Нет.

— Угрожал вам или как-то физически задел, оскорбил?

— Нет.

— Сколько это уже длится?

— Примерно неделю с небольшим.

— Он с вами заговаривал?

— Только раз, два дня назад.

— И о чем?

— Сказал, что разыскивает моего отца. Мы с дочерью живем сейчас в его старом доме. Он сказал, у них с отцом было какое-то там дело.

— И что вы на это ответили?

— Я сказала, что отца не видела вот уж сколько лет. И что, судя по всему, его нет в живых. Это, между прочим, с начала этого года закреплено документально. Я не хотела, но нам с дочерью, увы, было необходимо, чтобы в этом вопросе наконец была поставлена какая-то точка.

— Расскажите мне о вашем отце.

— Он был детским психиатром, очень неплохим. Иногда он работал и с взрослыми: как правило, они в детстве переживали какую-то травму и чувствовали, что он может им помочь как-то ее изжить. Но вот жизнь у него пошла наперекосяк. Началось все это с рассмотрения одного запутанного дела: некоего человека в ходе спора об опекунстве обвинили в жестоком обращении с сыном. Мой отец счел, что обвинения не беспочвенны, и на основе его выводов опека была передана матери. Но сын впоследствии свои показания поменял и заявил, что они были сделаны по наущению матери. Хотя отцу помочь было уже нельзя: про те обвинения просочился слух, скорей всего не без участия матери. Отец потерял работу, а затем еще и был жестоко избит в баре какими-то людьми. Кончилось тем, что он у себя в комнате застрелился. Мой отец принял это близко к сердцу, к тому же пошли претензии к тому, как он проводил первоначальные опросы того мальчика. Лицензионная комиссия жалобы отклонила, но после этого моего отца перестали привлекать как эксперта к подобным делам. Думаю, это лишило его уверенности в себе.

— Когда это произошло?

— Лет шесть назад, может, чуть больше. После этого все пошло еще хуже. — Женщина покачала головой, словно не веря собственной памяти. — Я вот рассказываю, а сама диву даюсь, насколько безумно все это звучит. Просто бред какой-то. — Она огляделась, желая удостовериться, что никто не слышит, и все равно слегка пригасила голос. — Выяснилось, что некоторые из пациентов моего отца подвергались действиям сексуального характера со стороны группы лиц, и снова последовали вопросы насчет методов моего отца и вообще его профпригодности. Во всем он винил только себя. Другие ему в этом помогали. В конце концов лицензионная комиссия вызвала его на неформальную встречу, первую по счету, обсудить всю эту ситуацию. Но отец на встречу не явился. Он поехал в Норт Вудз, бросил там на окраине леса машину, и с той самой поры его никто не видел и не слышал. Полиция искала, но следов так и не нашла. Это было в девяносто девятом году, в конце сентября.

Клэй. Ребекка Клэй.

— Вы дочь Дэниела Клэя?

Она кивнула. В ее лице что-то мелькнуло — невольный спазм, что-то вроде нервного тика. О Дэниеле Клэе я краем уха слышал. Портленд — место компактное, город-то он только на словах. Истории о людях вроде Дэниела Клэя имеют свойство задерживаться в коллективной памяти. С деталями я толком знаком не был, но, как и все, слышал различные сплетни. Историю исчезновения отца Ребекка представила исключительно в общих чертах, и не ее вина в том, что она вынуждена утаивать остальное: шепоток, что доктор Дэниел Клэй мог быть в курсе насчет того, что делают исподтишка кое с кем из его маленьких пациентов, а может, он и вовсе состоял с педофилами в сговоре или даже в тех изнасилованиях участвовал. На этот счет проводилось какое-то расследование, но материалы у него из офиса оказались изъяты, а конфиденциальный характер его профессии делал затруднительными какие-либо зацепки. К тому же отсутствовали сколь-либо веские против него улики, что, впрочем, не останавливало среди людей пересуды, да и произвольные выводы тоже.

Я присмотрелся к Ребекке Клэй получше. Личность отца и его деяния накладывали на нее свой отпечаток. Она, похоже, сделалась «вещью в себе».

Друзья у нее, вероятно, есть, но их немного. Дэниел Клэй бросил на жизнь своей дочери тень, под которой она тихо увядала.

— Итак, вы сказали человеку — тому, кто вас преследовал, — что отца уже долгое время не видели. Как он отреагировал?

— Он вот так постучал себе сбоку по носу, — женщина изобразила как, — и говорит: «Вруша-вруша, скушай грушу». А затем сказал, что дает мне еще время подумать над моими словами, и просто взял да ушел.

— Почему он назвал вас врушей? Он не выдвинул каких-то соображений, намеков о том, что знает об исчезновении вашего отца?

— Нет.

— А полиция выследить его так и не смогла?

— Он как сквозь землю проваливается. Они-то, наверное, полагают, что все это мои выдумки с целью привлечь к себе внимание, но это не так. Зачем оно мне? Зачем…

Я молчал.

— Вы, наверное, наслышаны о моем отце. Есть такие, кто считают, что он сделал что-то дурное. И полиция, видимо, того же мнения. Иногда мне кажется, они прикидывают, не известно ли мне нечто большее о том, что имело место, а еще подозревают, что я все это время покрывала отца. Когда они явились ко мне в дом, я уже знала, что у них на уме: дескать, мне известно, где он, и я каким-то образом с ним все эти годы контактирую.

— А вы?

Она сморгнула, но выдержала мой взгляд:

— А я нет.

— А вы нет. Только теперь, кажется, в вашем рассказе сомневается не одна лишь полиция. Как выглядит тот человек?

— Лет где-то за шестьдесят. Волосы черные, похоже что крашеные, эдаким коком, знаете, как у звезд пятидесятых. Глаза карие, а вот здесь шрам, — она указала на лоб, непосредственно под линией волос. — Три таких параллельных линии, будто кто-то всадил ему в кожу вилку и вот так протащил. Приземистый, метр семьдесят и то недотягивает, сложения коренастого. Руки большие, сильные, и на шее мышцы так и бугрятся. Одежда на нем обычно одна и та же: синие джинсы, майка, иногда с черным пиджаком, иной раз со старой кожанкой, тоже черной. С животиком, но не жирный, это точно. Ногти обрезаны до самого мяса. Всегда чистый такой, опрятный, только…

Она сделала паузу. Прерывать я не стал: пусть сформулирует, что хочет выговорить.

— От него буквально разит одеколоном, да таким резким, аж глаза ест. А под ним, когда он со мной говорил… Он как будто маскировал еще один запах. Гадкий, как от какой-нибудь дохлятины. Мне аж убежать захотелось.

— Он представился?

— Нет. Просто сказал, что у него с отцом было какое-то дело. Я ему говорила, что отец мой умер, а он лишь качал головой и улыбался. Сказал, что не верит ни в чью смерть, пока сам не почует запах от тела.

— У вас нет никаких мыслей, почему этот человек возник именно сейчас, через столько лет после исчезновения вашего отца?

— Он не сказал. Может, до него дошло известие о том, что смерть отца удостоверена юридически.

По законам штата Мэн для утверждения завещания человек объявляется мертвым после пяти лет непрерывного отсутствия, на протяжении которых он ни разу не дал о себе знать, а его отсутствие ничем не мотивировано и не объяснимо. В некоторых случаях суд может применить «разумно достаточный» обыск с уведомлением правоохранительных органов и представителей общественности об обстоятельствах дела, а также затребовать публикацию в прессе запроса об информации. По словам Ребекки Клэй, все требования судебных инстанций она выполнила, но в результате никаких сведений об ее отце так и не появилось.

— Про моего отца, кстати, в начале года вышла заметка в одном из журналов о живописи, — поведала Ребекка, — после того как я продала пару его работ. Очень уж нужны были деньги. Отец у меня был вполне талантливым художником. Много времени проводил в лесах, делал наброски, рисовал. По современным меркам его живопись вряд ли котируется — за одно полотно мне давали от силы тысячу, — но покупать время от времени, когда у меня было туго с деньгами, все равно покупали. Выставляться отец не выставлялся, да и продуктивность у него не сказать чтоб была на уровне. Полотна расходились, как бы это сказать, из-под полы, у него среди знакомых завелись скупщики-коллекционеры, покупавшие всегда именно его. К концу жизни он даже получал заказы авансом, на не существующие еще картины.

— А какие, интересно, у него были работы?

— В основном пейзажи. Может, когда-нибудь покажу вам фотографии, если будет интересно. Картины все уже проданы, кроме одной.

Кое-кто из мира искусства в Портленде мне знаком. Можно их при случае расспросить насчет Дэниела Клэя. Пока же надо заняться человеком, допекающим его дочь.

— Понимаете, я это даже не для себя, — говорила между тем Ребекка. — Дочери моей, Дженне, всего одиннадцать. Я ее теперь боюсь одну из дома выпускать. Пробовала немного разъяснить ей насчет происходящего, но ведь и пугать девочку сверх меры тоже нежелательно.

— Что вы в отношении этого человека хотите от меня? — спросил я. Вопрос, понятно, странный, но необходимый. Ребекке Клэй требовалось самой понять, во что она втягивается.

— Я хочу, чтобы вы с ним поговорили. Чтобы заставили его уйти.

— Это две разные вещи.

— Что?

— Поговорить с ним и заставить его уйти.

В ее взгляде мелькнула растерянность.

— Прошу меня простить, но я что-то не очень понимаю.

— Прежде чем приступить, нам надо кое с чем определиться. Я могу подойти к нему от вашего имени, и мы в принципе можем тихо-мирно во всем разобраться. Может, он все для себя уяснит и отчалит подобру-поздорову. Но из того, что мне рассказываете вы, складывается впечатление, что ему что-то втемяшилось в голову, а это значит, что так просто, без борьбы, он может и не уйти. Если это так, то нам остается или вызвать копов, дабы его скрутить и добиться в суде, чтобы он на дух к вам не приближался, чего добиться непросто, а уж отследить и подавно. Или же нам надо искать другой какой-то способ убедить его оставить вас в покое.

— Вы имеете в виду, пригрозить ему или намять бока?

Идея ей явно приглянулась. Что ж, винить ее в этом нельзя. Я знал людей, терпевших домогательства от разных типов годами, видел, как сказывались на них напряжение и депрессия. Некоторые в итоге срывались и набрасывались на своих мучителей, от чего проблема нередко лишь усугублялась. У одной известной мне супружеской четы кончилось даже тем, что пасший жену домогатель, когда муж из безвыходности ему накостылял, подал на них в суд, и таким образом жизнь этой троицы оказалась сплетена в еще более тугой клубок.

— Это все варианты, — заметил я, — которые, кстати сказать, сами по себе чреваты выплеском агрессии или по крайней мере угрожающим поведением. Хуже того, если не действовать осмотрительно, все может резко и значительно ухудшиться. Пока, кроме этого своего шпионства, — что, разумеется, тоже неприятно, — он еще ничем вашу жизнь не осложнил. Если же мы нанесем удар, он может на него ответить. И тогда вы окажетесь действительно в опасности.

Женщина буквально согнулась в глухом отчаянии:

— Так что же мне делать?

— Послушайте, — сказал я. — Я не говорю, что решить все это, так сказать, без боя не удастся. Мне просто нужно, чтобы вы поняли: если он вздумает по-прежнему гнуть свое, то быстро проблему не уладить.

Ребекка, похоже, немного воспрянула духом.

— Значит, вы все-таки беретесь? — спросила она с благодарным блеском в глазах.

Я рассказал о своих расценках. Проинформировал, что как агентство из одного человека вынужден буду отказываться от любых других занятий, отвлекающих меня от работы по ее заданию. Если потребуется сторонняя помощь, я дам знать о возникших дополнительных тратах. В любой момент нашу договоренность она сможет приостановить и расторгнуть; в таком случае, прежде чем уйти, я попытаюсь так или иначе утрясти ее проблему. Ребекку Клэй это, похоже, устраивало. Я принял аванс за первую неделю — не потому, что деньги мне нужны для себя (жил я достаточно экономно), просто я взял за правило каждый месяц высылать определенную сумму Рейчел, даром что она от меня этого не требовала и, наоборот, отговаривала.

Договорились, что к своим обязанностям я приступаю с завтрашнего дня. Утром при ее выезде на работу я должен всякий раз держаться поблизости. Она должна информировать меня, когда уходит из офиса на обед, на встречи или отправляется вечером домой. Дом у нее был на сигнализации, но я взялся на всякий случай организовать ей проверку, а при необходимости еще и навесить дополнительные засовы и цепочки. К ее утреннему выезду я уже буду возле дома, а также берусь держаться в пределах видимости до ее отхода ко сну. Связываться со мной ей можно в любое время; в пределах двадцати минут я буду на месте.

Я спросил, нет ли у нее при себе фотографии отца; мне бы не мешало ее иметь. Эту просьбу она предугадала, хотя фото из сумочки доставала и передавала без особой охоты. На снимке был худой долговязый мужчина в зеленом твидовом костюме. Кустистые брови, белоснежные седины, стальные очки-велосипед — в общем, строгий вид старомодного академика. Такому место среди керамических трубок и толстых ледериновых томов.

— Я верну, — заверил я, — только сделаю пару копий.

— Ничего, у меня есть, — ответила она. — Держите у себя сколько будет нужно.

Ребекка спросила, не смогу ли я сегодня за ней приглядеть, пока она делает в городе дела. Она работала в недвижимости, и ей надо было посвятить одному вопросу пару часов. Между тем у нее есть опасение, как бы тот человек не подошел к ней прямо посреди города. За это она предложила внеурочные, но я отказался. Все равно заняться особо нечем.

И я весь тот день за ней проездил. Ничего такого не произошло, никакого мужчины с устарелым коком и шрамами на лице видно не было. Занятие, что и говорить, нудное и утомительное, но по крайней мере я был свободен от необходимости возвращаться в свой дом, не вполне пустой. И я шел за этой женщиной тенью, чтобы мои собственные призраки не стелились тенью за мной.


Часть первая | Неупокоенные | Глава 2