home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Эпилог

Первые несколько дней ничего особенного не происходило. Жизнь в целом вроде как вернулась в свое обычное русло. Энджел с Луисом возвратились в Нью-Йорк. Я выгуливал Уолтера и получал звонки от людей, желавших наняться ко мне в работодатели. Предложения я отклонял, чувствуя в себе усталость, а еще нехороший привкус во рту, от которого почему-то никак не мог избавиться. Дом, и тот как-то притих и присмирел, хотя задумчиво-наблюдательные присутствия в нем словно выжидали, что же дальше проявится.


Первое письмо было не таким уж неожиданным. Я ставился в известность, что мой пистолет удерживается в качестве свидетельства совершения преступления и, возможно, будет мне возвращен несколько позже (конкретный срок не указан). Ну, удерживается так удерживается. Мне он и не нужен, во всяком случае пока.

Следующие два прибыли почти одновременно, курьерской почтой. Первое, от начальника полиции штата, извещало, что в окружной суд подано ходатайство о приостановке моей лицензии частного дознавателя, с немедленным вступлением оного в силу ввиду подлога и сокрытия в ходе осуществления моей деятельности, а также дачи ложных показаний. Ходатайство было зарегистрировано полицией штата. Суд удовлетворил промежуточную временную приостановку, после чего должны были последовать полномасштабные слушания, на которых мне предоставлялась возможность выступить в свою защиту.

Второе письмо было также из начальственного офиса полиции штата; здесь я уведомлялся, что мое разрешение на ношение оружия настоящим отзывается до исхода слушаний и мне надлежит возвратить его, наряду с прочей относящейся к данному вопросу документацией, в вышеуказанный офис. После того, что произошло, и того, что я сделал, все распадалось по итогам дела, в ходе которого я из оружия ни разу даже не выстрелил.


Через день после получения тех писем я устроил себе отлучку. Вместе с Уолтером мы отправились в Вермонт и два дня провели с Рейчел и Сэм (я остановился в мотеле в нескольких милях от их дома). Визит обошелся без происшествий и без обмена колкостями. Выяснение при прошлой встрече наших с ней отношений как будто разрядило между нами грозовой воздух. Я рассказал Рейчел о том, что произошло, а также о приостановке моей лицензии и разрешения на оружие. Она спросила, что я думаю делать, а я ответил, что не знаю. По деньгам, по крайней мере пока, меня особо не прижимало. Ипотечные проценты по дому небольшие, поскольку основную стоимость его покупки покрывала сумма, отваленная почтовой службой США за землю моего деда и все, что на ней стояло. Хотя счета рано или поздно оплачивать все равно придется, да и своим дамам, Рейчел и Сэм, я хотел продолжать помогать. Рейчел сказала особо не напрягаться, хотя понимала, отчего это для меня так важно. Перед моим отъездом она меня обняла и тихо поцеловала в губы, и мы почувствовали друг друга на вкус.


Следующим вечером состоялся ужин в «Наташе», в честь Джун Фицпатрик. Джоэла Хармона на нем не было. Присутствовали всего несколько друзей Джун, а также искусствовед из «Пресс геральд» Фил Айзексон и еще пара-тройка человек, которых я знал понаслышке. Я думал тот ужин манкировать, но Джун настояла, и в итоге посидели очень мило. Я ушел через пару часов, когда вино было еще не допито, а десерт только собирались заказывать.

С моря задувал резкий жалящий ветер, от которого непроизвольно слезились глаза. Я шел к своей машине, которую припарковал на Миддл-стрит, неподалеку от мэрии. Свободных мест здесь было предостаточно, а прохожих всего ничего.

Чуть в стороне от полицейского управления Портленда впереди по ходу стоял человек. Курящий — видно по огоньку, тлеющему в затенении козырька парадной. С моим приближением человек сошел на тротуар и остановился непосредственно у меня на пути.

— Пришел попрощаться, — сказал он. — До поры.

Одет Коллектор был как обычно, в знававшее лучшие времена черное пальто, из-под которого проглядывали бирюзовый пиджак и старомодная, застегнутая до верха рубашка с широким воротом. Он сделал глубокую последнюю затяжку и отстрелил в сторону окурок.

— Я слышал, у тебя с делами нелады?

Разговаривать с этим человеком, кем бы он ни был, мне хотелось менее всего, но иного варианта, похоже, просто не оставалось. Вместе с тем закрадывалось сомнение, что меня он здесь поджидал лишь для того, чтобы распрощаться. С таким персонажем на сантименты рассчитывать не приходилось.

— Знаешь, от тебя мне одни неудачи, — признался я. — Ты уж извини, но с твоим уходом я не разрыдаюсь.

— Как знать. А ведь ты тоже мне, надо сказать, счастья не приносишь. Пришлось вот передислоцировать часть моей коллекции. И дом надежный я потерял. А еще мистер Элдрич стал жертвой нежелательной публичности. Боится, что это ему смерть лютая.

— Ах, какое горе! Он ведь всегда был так полон жизни.

Из кармана Коллектор достал табак с бумажкой и аккуратно свернул самокрутку, в то время как предыдущая цигарка еще дотлевала в водостоке. Впечатление такое, что ему и думать толком не думается, пока меж пальцев или губ у него что-нибудь не горит или не дымится.

— Раз уж ты здесь, — сказал я, — у меня к тебе вопрос.

Коллектор вставил самокрутку в зубы, прикурил и выпустил в ночной воздух снопик дыма, тут же подхваченный ветром. При этом он взмахнул рукой — мол, валяй.

— Почему те люди? — спросил я. — Откуда вообще интерес к этому делу?

— В равной степени я мог бы спросить об этом тебя, — ответил он. — Если уж на то пошло, тебе за их розыск никто не платил. С таким же успехом, пожалуй, можно было бы поставить вопрос так: а почему не они? Мне всегда казалось, что в этом мире существуют два исконных типа людей: те, которых сам гнет существующего в них зла лишает всякой силы и они отказываются действовать, потому что не видят в этом смысла, и те, которые выбирают борьбу и сражаются до конца, поскольку понимают, что не делать ничего неизмеримо хуже, чем делать что-то и в итоге проиграть. И я решил сам пройти по всему пути расследования, из начала в конец.

— Надеюсь, у тебя результат вышел более продуктивный, чем у меня.

Коллектор в ответ рассмеялся.

— То, как оно для тебя обернулось, в сущности неудивительно, — сказал он. — Ты жил на время, взятое взаймы, и даже твои друзья больше не в силах были тебя оберегать.

— Друзья?

— Пардон, оговорился: твои незримые друзья. Я не имею в виду тех твоих бесконечно забавных коллег из Нью-Йорка. Да, кстати, ты за них не беспокойся. Для преследования у меня есть другие, более достойные объекты. Тех двоих я, пожалуй, оставлю в покое, по крайней мере покуда. Они — воздаяние за зло в прошлом; к тому же я не хотел бы оставлять тебя со столь невосполнимой утратой. Нет, я говорю о тех, кто всю дорогу скользил за тобой призрачно, бесшумно; кто все для тебя обустраивал, разглаживал стелющийся за тобой шлейф урона, нежно отклонял векторы тех, кто всеми фибрами стремился упрятать тебя за решетку.

— Я не знаю, о ком ты.

— Да, ты, пожалуй, действительно об этом не знаешь. В этот раз ты проявил беспечность: тебя подсекла твоя ложь. Против тебя нарастал общий импульс силы, и последствия этого теперь очевидны. Ты проницательный, глубоко и тонко чувствующий человек, лишенный лицензии на то, что у тебя получается лучше всего; темпераментный гордец, у которого отняты его игрушки. Кто может сказать, что тебя отныне ждет?

— Только не говори мне, что ты тоже из тех «тайных друзей», иначе я сочту, что увяз в беде глубже, чем предполагал.

— Нет, я не друг твой, хотя и не враг. Я отвечаю перед высшей силой.

— Ты заблуждаешься.

— Я? Заблуждаюсь? Что ж, прекрасно, пусть это будет заблуждение, присущее нам обоим. Я только что оказал тебе услугу, о которой ты пока не знаешь. А теперь я сослужу тебе еще одну, последнюю службу. Ты годами блуждал из света в тень и обратно, двигаясь между ними в поисках ответов. Но чем дольше ты обретаешься в темноте, тем больше шанс, что присутствие внутри нее тебя учует и двинется к тебе встречно. Скоро это произойдет.

— Я уже встречал всякие там штуковины в темени. Они сгинули, а я, как видишь, остался.

— Это не «штуковины», как ты изволил выразиться, «в темени». Это сама темнота. Ну вот, теперь мы квиты.

Он повернулся уходить, второй окурок пульнув вслед за первым. Я потянулся задержать Коллектора. Мне хотелось большего. Я схватил его за плечо, и рука моя коснулась его кожи…

В видении взвился сонм фигур: они мучительно извивались в сумеречной жути, бесприютно горбились в запредельно одиноких местах, стеная в немом страдании по тому, от чего отрешены. Я увидел Полых Людей и понял, что они являют собой на самом деле.

Коллектор сделал пируэт, подобно танцору, сбив мою хватку неуловимым мановением руки, — и вот я уже пришпилен к стене (более того, поддернут вверх над тротуаром), а на шее у меня его пальцы. Я пробовал его пнуть, но он вовремя придвинулся вплотную, а железные пальцы впились в меня еще сильнее, так что я уже задыхался.

— Не смей ко мне притрагиваться, — сказал он с размеренной невозмутимостью. — Этого я не позволяю никому.

Он ослабил хватку, и я соскользнул по стене, бессильно рухнув на колени и навзрыд хватая ртом воздух.

— Эх ты. Глянь на себя, — сказал он с презрительной жалостью. — Кого ты видишь? Человека, терзаемого безысходными вопросами; человека без отца, без матери, у которого две семьи проскользнуло сквозь пальцы, а он их не удержал.

— Был у меня отец, — набычившись, упрямым школяром возразил я. — И мать была. И семья у меня все еще есть.

— В самом деле? — усмехнулся Коллектор. — Ничего, это ненадолго. — В его чертах проглянуло что-то хищное, как у жестокого озорника, уловившего возможность продлить мучения несмышленой животины. — Во-первых, что касается отца с матерью: они наделили тебя третьей группой крови. Видишь, что я про тебя знаю? А теперь, будь добр, объясни, — Коллектор подался ко мне, — как могло получиться, что у ребенка с третьей группой крови отец был со второй группой, а мать с первой? А? Вот ведь загадка.

— Ты лжешь.

— Ой ли? А впрочем, думай что хочешь. — Он отошел на шаг. — Только есть и иные вещи, бередящие твой ум: полузримые неживые сущности; ребенок, шепчущий ночами, и мать, что изнывает в темноте от бессильной ярости. Оставайся при них, коль ты того хочешь. Живи с ними в месте, где они ждут, неброско и неизбывно.

И тут я задал вопрос, изводивший меня столь долгое время; вопрос, на который у того, кто знает, мог быть какой-то ответ.

— Где мои жена с ребенком? — Слова огнем жгли поврежденную гортань, и я ненавидел себя за то, что обращаю их к этой гнусной твари. — Ты говорил о существах, отлученных от божественного. Знал о надписях в пыли. Тебе ведомо. Скажи, это они и есть, потерянные души? Или, может, это я?

— А есть ли она у тебя вообще, душа? — отозвался он скользким шепотом. — Что же до того, где обретаются твои жена и ребенок, то они там, где ты их держишь.

Собеседник подсел рядом на корточки и, обдавая меня никотиновой вонью, напоследок сказал:

— Я взял его, пока ты был на этом своем ужине, так что у тебя есть алиби. Это мой последний тебе подарок, мистер Паркер, и последняя индульгенция.

На этом он встал и удалился. Когда я наконец взнуздал себя на ноги, Коллектора уже и след простыл. Я плюхнулся в машину и поехал домой, раздумывая дорогой над его словами.


Той ночью исчез Джоэл Хармон. Тодд свалился с температурой, и босс сам поехал на городское собрание в Фалмуте, где вручил чек на двадцать пять тысяч, знаменуя задел кампании о покупке микроавтобусов для местной школы. Его машину нашли брошенной у Вилвуд-парка, а вот самого Хармона так и не разыскали.

Назавтра в десятом часу утра у меня зазвонил телефон. Звонивший не представился — сказал лишь, что судьей Хайт только что выдан ордер на обыск моего дома и всего участка, на предмет поиска нелицензированного огнестрельного оружия. Полиция будет уже в пределах часа.

Они приехали во главе с Хансеном и прочесали весь дом, все его комнаты и закоулки. Докопались и до укрытой в стене ниши, где я, вопреки приостановке лицензии, все-таки хранил пистолеты. Хорошо, что я вовремя обмотал их непромокаемой тканью, сунул в пластик и опустил в подернутый ряской пруд на задах участка, а пакет веревкой принайтовил к камню на бережке, так что пытливому взору сыщиков открылась лишь пыль под панелью. Наведались они и на чердак, хотя пробыли там недолго, а когда спускались, на лицах людей в униформе читалось облегчение, что они наконец покинули это до странности неприютное, холодное и темное пространство. Хансен на протяжении всего обыска хранил молчание и лишь напоследок бросил:

— Ничего, все еще впереди.

Когда они уехали, я взялся расчищать чердак. Стаскивал оттуда коробки, ящики, даже не заглядывая внутрь на предмет содержимого, и скидывал под лестницу, а затем оттащил все на голый каменистый пятачок на задворках. Открыл чердачное окошко и впустил внутрь свежий ветер, а стекло отер от пыли, вместе с теми каракулями. Так я обошел весь дом, вычищая каждую поверхность, проветривая комнаты и распахивая шкафы, пока не воцарился полный порядок, а в доме не сделалось так же холодно, как на улице.

«Они там, где ты их держишь».


Мне казалось, что я чувствую на себе их досаду и злость, или это просто сидело внутри меня, и даже когда я от этого очищался, оно стремилось уцепиться, уцелеть. С заходом солнца я запалил погребальный костер и смотрел, как в небо плавно взимаются горе и воспоминания, серыми дымными шапками и обугленными кусочками, что затем опадали в золу и уносились ветром.

— Простите меня, — нашептывал я, — простите за все то, что не смог для вас сделать, в чем подвел. Простите, что не оказался с вами рядом, чтоб вас спасти или умереть вместе с вами. Что удерживал вас здесь так долго узниками своего сердца, полного тоски и раскаяния. И вам я тоже прощаю. Прощаю то, что вы меня покидаете, и то, что вы все еще здесь. Прощаю ваш гнев и ваше горе. Пусть это будет конец. Конец всему этому.

— А теперь вам пора, — вслух сказал я теням. — Время, время вам уходить.

И сквозь языки костра я видел, как мягко поблескивают под луной болота, а над водой как будто обозначаются две тени, зыбко мерцающие в струях жара рыжего огня. Вот они плавно поплыли прочь, а за ними другие — бесплотная вереница, все дальше и дальше, одна за одной, пока наконец не затерялись в победном грохотании умирающих волн.


Ночью, словно в ответ на тот огонь, в дверь нашего с ней дома позвонила Рейчел; узнав ее, Уолтер от восторга просто ошалел. Она сказала, что ее вдруг охватило беспокойство за меня. Мы тут же соорудили трапезу и за долгим разговором выпили немного лишку. Утром, когда я проснулся, Рейчел спала рядом. Я не знал, что это — начало это или конец, — а спрашивать побоялся. Она уехала около полудня, с поцелуем и словами, так и не слетевшими с наших губ.


А вдалеке возле неприметного дома у тихой проселочной дороги остановилась машина. Открылся багажник, и из него выволокся человек с завязанными глазами и кляпом во рту. Человек кулем упал на землю, поскольку был связан по рукам и ногам. Запястья за спиной кровоточили от въевшегося в них провода; такими же путами были стянуты лодыжки. Человека взнуздали на ноги, но он снова чуть не упал: из ослабелых затекших ног ушла вся сила. Впрочем, он тут же рванулся бежать, стоило кому-то разрезать путы у него на ногах. Убежать не получилось: подсечка, и он снова снопом повалился наземь.

— Не вздумай, — дохнул ему никотином на ухо чей-то голос.

Его снова взволокли на ноги и повели в дом. Открылась дверь, и его аккуратно препроводили вниз по ступеням деревянной лестницы. Ноги коснулись каменного пола. Человек какое-то время настороженно шел, пока тот же голос не велел остановиться, после чего его приткнули на колени. Слышно было, как впереди что-то не то открывается, не то отодвигается — похоже, какая-то доска. Пала с глаз повязка, кляп тоже вынули, и Хармон увидел, что находится в каком-то подвале, пустом, если не считать старого комода в углу, дверцы которого были сейчас раскрыты, демонстрируя внутри какие-то безделушки — какие именно, в сумраке не разобрать.

Впереди в полу виднелась дыра, и пахло как будто какой-то застарелой кровью и тухлятиной. Дыра была неглубокая — метра два, два с половиной, — усеянная внизу большими и мелкими каменьями, обломками шифера. Хармон сморгнул; на миг показалось, что дыра на самом деле гораздо глубже, а ее каменистое дно каким-то образом подвешено над горловиной куда более глубокого провала, если не сказать бездны. По запястьям Джоэла вкрадчиво скользнули чужие ладони, и его часы, его драгоценный во всех смыслах «патек филипп», расстался со своим хозяином.

— Вор! — каркнул Хармон так, что орел на нем, наверное, надулся от спеси. — Ворье ты, больше никто.

— Нет, — невозмутимо поправил голос. — Я коллекционер. Точнее, коллектор.

— Ладно, забирай, — сдался Джоэл. В горле у него першило от сухости, а долгое путешествие в багажнике отзывалось тошнотной слабостью и ломотой в спине. — Забирай, только отпусти. У меня и деньги есть. Могу переслать в любое место, куда захочешь. Я даже не уйду никуда, пока они не окажутся у тебя в руках. Обещаю, что еще ровно столько же ты получишь, когда я окажусь на воле. Прошу тебя, отпусти. Чего б я там тебе ни сделал, приношу свои извинения.

Над неповрежденным ухом снова зашелестел голос. Самого человека не было видно. Хармона оглушило, когда он шел к своей машине, а очнулся он уже в багажнике. Переезд, похоже, длился много часов, с одной лишь остановкой для дозаправки, да и то не на бензоколонке: не было слышно ни шума насоса, ни других машин. Должно быть, похититель держал у себя сзади в машине канистры, чтобы не рисковать заправляться в людном месте, где похищенный может привлечь к себе внимание возней или возгласом.

И вот теперь он стоял на коленях в пыльном подвале, глядя остановившимися глазами на мелкую и вместе с тем глубокую дыру, а голос у него над ухом произнес:

— Ты проклят.

— Нет, — зашевелился Хармон, — отчего же. Это не так.

— Ты признан ущербным, и за это у тебя конфискуется жизнь. С изъятием души. Твоя душа изымается.

— Постой! — Пленник вскинулся, голос его тревожно завибрировал. — Это какая-то ошибка! Ты совершаешь ошибку!

— Ошибки нет. Я знаю, что ты содеял. Им это ведомо.

Хармон глянул в дыру, откуда на него встречно взирали неизвестно откуда взявшиеся четыре фигуры — темными дырьями глаз на тонкой белесой коже черепов; черные рты их были немо раззявлены, как у масок античного театра. За волосы, оттягивая голову, Джоэла Хармона со стальной твердостью схватила рука. Вот что-то нестерпимо острое льдисто полоснуло по горлу; миг — и в ямину, обдавая белесые лица, жарким фонтаном брызнула кровь.

И Полые Люди, простерев руки, приобщили вновь прибывшего к своему числу.


Часть седьмая | Неупокоенные | От автора