home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 36

Я звонил в дверь Ребекки Клэй. Слышно было, как в темноте крушатся о берег волны. Джеки Гарнер, а с ним и братья Фульчи давно снялись с якоря: Меррик-то умер. Я ей заранее позвонил и известил обо всем, что произошло. Ребекка мне сказала, что с ней связывалась полиция — после того, как я признался в лукавстве насчет Джерри Леджера, — и она тогда же приняла участие в формальной идентификации его тела. Ребекке задали вопросы о смерти бывшего супруга, хотя добавить что-либо к информации, которой они уже располагали, ей было особо нечего. С Лежером они давно уже порвали, жили порознь, и вплоть до того как я занялся дознанием, она его не видела и не слышала. Правда, за пару дней до смерти он ей позвонил — ночью, пьяный, — и затребовал ответа, как это она, дескать, посмела насылать на него фискала. Ребекка повесила трубку, и больше он уже не перезванивал.

Дверь она открыла босиком, в старом свитере и свободных джинсах. В гостиной квохтал телевизор; через открытую дверь было видно, как Дженна, сидя на полу, смотрит мультик. Она обернулась посмотреть, кто вошел, не впечатлилась и возвратилась к просмотру.

Вслед за Ребеккой я прошел на кухню. Она предложила на выбор кофе или чего-нибудь покрепче, но я отказался и от того, и от другого. Она сказала, что тело Лежера завтра забирают для похорон. У него в Северной Каролине какой-то там сводный брат, вот он и прилетит всем распорядиться. Сама Ребекка только ради того брата на похороны и идет, но дочку с собой брать не станет.

— Ей на такие вещи смотреть не следует, — сказала она, рассеянно вертя на кухонном столе пустую чашку. — Ну вот, собственно, все и закончилось.

— В некотором роде. Фрэнк Меррик мертв. Нет в живых вашего бывшего мужа. Убиты Рики Демаркьян с Рэймоном Лэнгом. Свел счеты с жизнью Отис Казвелл. Застрелен Мейсон Дубус. Окружной шериф Сомерсета в компании с медэкспертами выкапывают в Галааде останки Люси Меррик и Джима Пула. Количество мертвецов впечатляет, но в целом вы правы: для них все уже закончилось.

— Я чувствую, вам от всего этого тошно.

Чувство ее не обманывало. Мне нужны были ответы; нужна была правда о том, как все сложилось с Люси Меррик, Энди Келлогом и другими детьми, которых истязали те люди в масках птиц. Между тем складывалось впечатление, что, если не считать той девчушки Ани и того пусть частичного, пусть поверхностного, но все же очищения мира от скверны, вперед я так и не продвинулся. Ответов по-прежнему было раз-два и обчелся, к тому же был жив еще как минимум один из числа насильников: человек с орлиной татуировкой. Знал я и то, что мне всю дорогу лгали; в особенности вот эта женщина, сидящая сейчас передо мной. И вместе с тем в душе я ни в чем не мог ее обвинить.

Я полез в карман и достал фотографию, вынутую из альбома Рэймона Лэнга. Лицо девочки на снимке было почти скрыто туловищем согнувшегося над ней на коленях мужчины, а сам он на кровати был виден лишь книзу от шеи: тело до нелепости тощее, сквозь кожу рук и ног проглядывают кости с сухими веревками мышц и сухожилий. Судя по возрасту девочки, снимок был сделан четверть с лишним века назад. Ей здесь было от силы лет шесть или семь. Рядом с ней, утиснутая между подушками, виднелась кукла в синем передничке, с длинными рыжими волосами — та самая, которую теперь облюбовала себе дочь Ребекки Клэй. Кукла, доставшаяся ей от матери; игрушка, что давала Ребекке утешение на протяжении долгих лет насилия.

Женщина смотрела на фотографию, не притрагиваясь. Остекленевшие на минуту глаза увлажнились слезами; она взирала на маленькую девочку, какой когда-то была.

— Откуда это у вас? — вытеснила она.

— Нашлась в трейлере у Рэймона Лэнга.

— А другие какие-нибудь там были?

— Были, но только не такие. Это единственная, где видно ту куклу.

Она прижала к карточке ладонь, отсекая от себя, совсем еще ребенка, похотливо нависающий силуэт голого мужчины. Дэниела Клэя.

— Ребекка, — произнес я тихо, — где ваш отец?

Она без слов встала и подошла к двери, что за кухонным столом. Открыла ее, щелкнула выключателем. Свет выхватил деревянную лестницу в подвал. Ребекка не оглядываясь пошла вниз по ступеням, я за ней.

Это было что-то вроде кладовой. В углу стоял велосипедик, теперь уже маленький даже для ее дочери. У стен громоздились всевозможные ящики и коробки; все это явно стояло без движения и ревизии долгие годы. Пахло пылью, а цементный пол местами успел потрескаться; от центра венами ветвились извилистые темные трещины.

— Он вон там, — указала Ребекка Клэй напедикюренной ступней. — Туда я его положила.


В ту пятницу она весь день работала в Сако, а когда вернулась, на автоответчике ее ждало сообщение от Эллен, приходящей няни. Эллен ежедневно приглядывала за тремя или четырьмя детьми, а тут ее забрали в больницу с подозрением на инфаркт; позвонил ее муж сказать, что забрать сегодня из школы Дженну у них никак не получится. Ребекка проверила свой мобильник; оказывается, пока она была в Сако, батарейка в нем разрядилась, а она из-за занятости и не заметила. На секунду Ребекку пробила паника. Где Дженна? Она позвонила в школу, но там уже никого не было. Тогда она набрала мужа Эллы. Кто забрал девочку из школы, он не знал, и посоветовал связаться с директором или со школьным секретарем, так как их обоих уведомили, что Дженну после уроков забрать будет некому. Вместо этого Ребекка позвонила своей лучшей подруге Эйприл, дочка которой, Кэрол, училась с Дженной в одном классе. Дженны не оказалось и у них, но Эйприл знала, где она.

— Так ее забрал твой отец, — сообщила она. — Школа, видимо, нашла его телефон в журнале и позвонила, когда узнала про Эллен, а затем не смогла прозвониться к тебе. Он приехал и забрал Дженну к себе домой. Я его видела в школе, когда он за ней заезжал. С ней все в порядке.

Однако у Ребекки мнение было как раз противоположное. Она так разнервничалась, что на подходе к машине ее вырвало, а затем вытошнило еще раз, по дороге к отцову дому — пока стояла на светофоре, желчью вперемешку с хлебом, в магазинный пакет. Когда она подъехала, отец сгребал в саду граблями палую листву. Передняя дверь была открыта. Ребекка, не говоря ни слова, метнулась мимо него в дом и свою дочь нашла в гостиной, так же как и сейчас: на полу перед телевизором, с мороженым в мисочке. Дженна не могла взять в толк, отчего мама сама не своя; почему она ее так тискает, плача и браня за то, что она с дедушкой. Ведь она у дедушки бывала и раньше, хотя всегда с мамой и никогда одна. Но ведь это же дедушка. Он купил ей чипсы, хот-дог и газировку; свозил ее на пляж, и они там вместе собирали ракушки. А затем он купил ей шоколадного мороженого, аж двойную порцию, и включил телевизор, а сам ушел. На нервные мамины расспросы Дженна ответила, что день у нее прошел замечательно, хотя было бы еще лучше, если б мамуля тоже была с ней.

Тут в дверях гостиной показался Дэниел Клэй и спросил, что стряслось, как будто он в самом деле был добряком-дедушкой и порядочным отцом, а не тем, кто периодически, с шестилетнего возраста, брал дочь к себе в постель, — всегда такой нежный, добрый и чтоб доченьке было не больно, — и так до пятнадцати лет; а однажды утром, с перепоя, слезно покаялся за то, что ночью уступил свою дочь ласкам еще одного мужчины. Ведь он же ее, видите ли, любил. И при этом неизменно повторял: «Я твой отец, я люблю тебя и не допущу, чтобы это хоть раз повторилось с тобою вновь».


Слышно было, как у нас над головами вибрирует басами телевизор. Вот он умолк, и Дженна протопала вверх по лестнице.

— Ей пора укладываться, — пояснила Ребекка. — Я никогда ее не заставляю, не напоминаю. Она сама все делает, как будто знает. Ей так нравится. Почистит зубки, немножко почитает, а затем я захожу и перед сном ее целую. Всегда стараюсь ее целовать на ночь; лишь тогда у меня ощущение, что она в безопасности.

Прислонившись к кирпичной стенке подвала, Ребекка провела ладонью по волосам, откидывая их со лба, отчего лицо становилось более открытым.

— Он ее не трогал, — сказала она. — Со слов Дженны я знала обо всем, что у них происходило, от сих до сих. Но в тот момент я поняла, к чему все клонится. В какую-то секунду, когда я вбежала мимо него в дом и потащила ее к выходу, я увидела его глаза и поняла: вот оно, опять начинается. Он ею соблазнился. И вины его в том не было. Это была болезнь, недуг. Он был больной человек. На какое-то время болезнь вроде как унялась, а теперь возвращалась снова.

— Почему вы никому не рассказывали? — спросил я.

— Потому что он был мой отец, — ответила она, глядя в сторону, — и я любила его. Вы небось думаете, блажь — после всего того, что он со мной совершил.

— Нет, — качнул я головой. — Мне теперь уже ничего блажью не кажется.

Ребекка в некотором замешательстве поводила ногой по паутинке трещин в полу.

— Что ж, говорю все как есть. Я любила его. Любила так, что в тот вечер вернулась к нему обратно. Дженну я оставила у Эйприл. Сказала, что дома надо кое-что поделать, и попросила наших девчонок, Дженну и Кэрол, положить спать вместе. Это у нас было в порядке вещей, так что проблем не возникло. И я поехала к нему. К отцу. Он открыл дверь, и я сказала, что нам надо поговорить о том, что сегодня произошло. Он пробовал отшутиться. Как раз в это время он что-то делал в подвале, и я за ним туда спустилась. Он собирался там по новой зацементировать пол, а для этого решил вначале сломать старый. К той поре об отце уже пошли слухи, и работа его постепенно сворачивалась. Вызывать на экспертизы его фактически перестали. Он становился парией, и сам это знал. Своими невзгодами он предпочитал не делиться, крепился. Шутил, что у него появилась наконец возможность заняться домом, так что теперь держись: все свои давние угрозы насчет ремонта он целиком осуществит.

— И вот он крушил тот пол, а я на него сзади орала. Он не слушал. Получалось, будто я сама все навертела-навыдумывала — все, что происходило со мной, и что выделывал со мной он, и что хотел теперь повторить, только на этот раз с Дженной. Он же на это лишь отвечал, что все, что бы он ни делал, шло у него от любви. Ты, говорит, моя дочь, я тебя люблю. Всегда, мол, любил тебя. И Дженну люблю тоже.

И вот как только он это сказал, во мне все словно перевернулось. У него в руках была киркомотыга, он ей пытался поддеть кус цемента. А возле меня на полке лежал молоток. Отец сидел ко мне спиной, на корточках, и вот я его взяла и ударила по темени. Он не упал, во всяком случае, не сразу. А просто нагнулся и вот так приложил к макушке руку, как будто снизу о притолоку ударился. Я еще раз его ударила, и тогда он упал, лицом вниз. Кажется, я еще два раза его стукнула. У него на цементную крошку пошла кровь, и я его там оставила. Пошла наверх, на кухню. Руки и лицо в кровяных брызгах, отмываться пришлось. Молоток тоже отмыла. Помнится, к нему пристали его волосы, я их пальцами отдирала. Слышу, а он там в подвале возится. Мне подумалось, он мне оттуда что-то такое хочет сказать. Но вниз я спуститься не могла. Вот не могла, и все. Заперлась вместо этого на кухне и просидела там до темноты. Слышу, а возни вроде как больше и нет, прекратилась. Когда я дверь наконец открыла, он, оказывается, успел подползти к лестнице, но наверх взобраться уже не сумел. Я тогда спустилась, а он уже мертвый.

В гараже были листы полиэтилена, я его в них завернула. У нас там сзади в саду теплица вскопанная. К той поре уже стемнело, и я его туда выволокла. Это самое сложное было: поднять его из подвала. На вид-то он кожа да кости, а на самом деле весь из мышц, жилистый. Я выкопала яму, и его туда; засыпала. Видно, я все уже наперед спланировала, продумала. И когда только успела. Звать полицию или кому-то в чем-то сознаваться мне и в голову не пришло. Я лишь знала, что Дженну никому не отдам, буду с ней. Она все для меня, была и есть.

После того как управилась, я отправилась домой. А назавтра подождала, пока стемнеет, и отцовскую машину отогнала к Джекмену. Там ее и бросила. А затем вскоре заявила о его исчезновении. Приехала полиция. Какие-то детективы, как я и предполагала, осмотрели в подвале пол, но отец его только еще начал сбивать, и было ясно, что под ним ничего такого нет. О моем отце тогда уже все знали, и когда обнаружили в Джекмене его машину, то решили, что он сбежал.

Через день-другой я возвратилась и перепрятала тело. Мне повезло: морозец в том месяце выдался кусачий. Из-за него он, видно, и продержался, не подгнил — ни запаха, ничего. Я начала рыть в подвале. Целая ночь на это ушла, но он меня хорошенько всему выучил. Всегда говорил, что девочке по хозяйской части надо уметь делать все: и проводку чинить, и ремонт текущий делать. Я расчистила от мусора место и выкопала яму, достаточную, чтобы он вместился. Зарыла его, а потом пошла наверх и упала спать в своей старой комнате. Вам небось и представить сложно, чтобы кто-то после чего-либо подобного взял да и заснул, а я вот провалялась аж до обеда. Да причем так крепко, так мирно спала, как никогда прежде. Затем спустилась снова вниз и продолжила работу. Там было все необходимое, даже маленькая бетономешалка. Правда, мусора пришлось порядком повытаскивать, потом спина неделю с лишним ныла, но когда наконец управилась, все смотрелось на загляденье. Дженна все это время оставалась у Эйприл. В общем, все срослось.

— А затем вы переехали в этот дом.

— Я не стала его продавать, потому что, во-первых, он не мой, да и будь я его хозяйкой, я все равно бы побоялась выставить его на продажу: вдруг кто-нибудь решит подремонтировать подвал и его там обнаружит? Так что лучше уж было сюда въехать. Вот так мы здесь и обжились. Хотя знаете, в чем странность? Видите эти вот трещины в полу? Они свежие. Появляться начали буквально пару недель назад, как раз когда вокруг начал ходить-вынюхивать Фрэнк Меррик. Как будто бы он что-то там пробудил, а отец оттуда его услышал и заворочался в попытке выбраться обратно в подлунный мир. У меня и кошмары начались. Как будто бы я слышу в подвале возню, стукотню; открываю дверь, а это он карабкается по лестнице — страшный, трупный, отряхивает с себя грязь и хочет расплатиться за содеянное с ним, потому что он меня, дескать, любил, а я вот что с ним сделала. Но ко мне он во сне не подходит, а ползет лунатиком мимо, в сторону спальни Дженны. Я его бью, луплю что есть мочи, а он не останавливается — ползет и ползет, как какой-нибудь гадкий жук, и все ему нипочем.

Ребекка ступней стала ощупывать в полу одну из трещин. Испуганно опомнившись, она отдернула ногу, похоже, вспомнив о своих кошмарных видениях.

— А кто вам во всем этом помогал? — задал я вопрос.

— Никто, — ответила она. — Сама все устроила.

— Вы отогнали автомобиль отца аж под Джекмен. Как же вы из тех мест обратно добирались?

— Как добиралась? На перекладных. Автостопом.

— В самом деле?

— Ну да, а что?

Но я знал, что она лжет. После всего содеянного так запросто она бы на такое не решилась. Кто-то отправился следом за ней в Джекмен, а затем отвез обратно на восток. По всей видимости, это была женщина. Эйприл. От меня не укрылось, как они переглянулись меж собой той ночью, когда Меррик вышиб окно, — эдак вкрадчиво, заговорщически, с лукавинкой сокровенной причастности. Ну да ладно. Кому какое дело.

Ребекка, а кто был тот, второй человек, который делал этот снимок?

— Не знаю. Час был поздний. Слышно было, как отец с кем-то там пьет, а затем они явились ко мне в комнату. От обоих разило — видно, из-за этого я совершенно не могу пить виски. Они включили торшер. На человеке была маска призрака — старая, жутковатая: отец надевал ее на Хэллоуин, отпугивать от дверей попрошаек. Отец сказал, что этот человек его друг и что мне надо подпустить его к себе так же, как я подпускаю к себе его, родного папу. Я заупрямилась, но… — У Ребекки перехватило горло. — Мне было тогда семь лет, — выговорила она севшим голосом. — Да, всего семь. Они фотографировали. Вроде как игра такая, большая шутка. Всего один раз такое было. Назавтра отец, понятно, плакал, каялся. Опять говорил, что любит меня и ни за что не допустит, чтобы ко мне прикоснулся кто-нибудь другой. Слово, надо сказать, он сдержал.

— А у вас нет мыслей, кто это мог быть?

Женщина покачала головой, но на меня при этом не смотрела.

— В трейлере Рэймона Лэнга есть еще фотоснимки той ночи. На них присутствует собутыльник вашего отца, только головы его не видно. У него на руке татуировка орла. Вы ее помните?

— Нет. Темно было. Да и если б видела, за годы она бы забылась.

— Один из детей, которых насиловали, тоже упоминал про ту татуировку. Мне кто-то сказал, что эта наколка в ходу у военных. Из друзей вашего отца никто не служил в армии?

— Элвин Старк, кажется, служил, — подумав, ответила она. — Может, еще Эдди Хейвер. Во всяком случае, помню только их, но у них такой наколки на руке, по-моему, не было. Они с нами иногда выезжали на отдых, я их видела на пляже. Нет, я бы обратила внимание.

Ну ладно. Хотя так и непонятно, куда двигаться дальше.

— Получается, ваш отец предавал тех своих детишек? — спросил я.

— Получается так, — кивнула женщина. — У тех людей были его снимки со мной. Видимо, они его шантажировали и через это добивались своего.

— А как они к ним попали?

— Я думаю, их им передал тот его собутыльник. Но отец у меня, знаете, в самом деле заботился о вверенных ему детях. Горой за них стоял. Те люди заставляли его отбирать для них подходящих, чтобы можно было безнаказанно их пользовать, но из-за этого он с удвоенной силой шел на то, чтобы оберечь и защитить остальных. Понимаю, сейчас речь уже ни о чем, но существовали фактически как бы два Дэниела Клэя — один хороший, другой плохой. Один насиловал свою дочь и сдавал для спасения своего доброго имени детишек, а другой сражался как лев ради сбережения остальных. Быть может, это единственное позволяло ему выжить и не сойти с ума. Удерживать обе части порознь, а про все дурное в себе говорить, что оно «от любви».

— А Джерри Лежер? Разве вы его не заподозрили после того, как застали тогда с Дженной?

— Я разглядела в нем то, что видела когда-то в отце, — сказала она. — Но что он причастен, я не знала, пока не пришла полиция и не рассказала, как он окончил жизнь. Он мне, пожалуй, ненавистнее всех. Ведь он насчет меня был в курсе. Знал, что со мной проделывал отец, и это во мне его как-то даже влекло, раззадоривало. — Ребекка передернула плечами. — Вроде как трахает меня, а заодно со мной и ту детку, которой я когда-то была.

Она сползла спиной по стенке и села, бессильно уронив лицо в ладони. Когда Ребекка заговорила снова, ее голос я едва различал.

Что же теперь будет? — сквозь слезы прошептала она. — У меня отнимут Дженну? Заберут меня в тюрьму?

— Ничего, — ответил я. — Ничего не будет.

Отведя ладони, она покрасневшими глазами смотрела на меня снизу вверх.

— Вы… Вы ничего не скажете полиции?

— Не скажу.

Разговор был исчерпан. Я ушел, оставив Ребекку сидеть в подвале у могилы, в которую она закопала своего отца. Сел в машину и уехал под влажный шелест волн, подобный сонму сулящих тихое утешение голосов. Это был последний раз, когда я слушал море в этом месте: больше я уже не возвращался сюда никогда.


Часть шестая | Неупокоенные | Глава 37