home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 31

Утром мы выехали на север, в Джекмен. Перед джекменской факторией нам пришлось постоять в ожидании, пока от нее сдаст задом фура. Даже в ноябре возле фактории, словно белье на ветру, колыхался ассортимент маек. В стороне возле дороги стоял черно-белый муляж машины с манекеном на водительском сиденье, выдающим себя за полицейского — пожалуй, самого северного в этих широтах. И крайне редкого.

— А у них вообще здесь копы бывают? — поинтересовался Луис.

— Кажется, был один полицейский не то в шестидесятые, не то в семидесятые.

— А что с ним сталось? Зачах от скуки?

— Теперь здесь дежурит констебль, насколько мне известно.

— Наверное, долгие зимние ночи мимо него так и свищут.

— Не только. Было здесь как-то и одно убийство.

— Одно? — переспросил Луис, явно не впечатленный.

— В свое время эта история наделала шуму. Был такой Нельсон Бартли, ему принадлежал отель «Мус риверхаус». И вот этого парня застрелили в голову. Тело нашли запихнутым под выкорчеванное дерево.

— Да? И когда это было?

— В девятнадцатом году. Кажется, в какой-то связи с сухим законом.

— Ты хочешь сказать, с той поры здесь больше вообще ничего не происходило?

— Большинство людей в здешних местах на тот свет перебираться по возможности не спешат, — сказал я. — Как бы дико это для тебя ни звучало.

— Видимо, я просто вращаюсь в других сферах.

— Видимо, да. Тебе, я вижу, сельский уклад не очень по нутру?

— Мне его хватило по гроб жизни, когда я был ребенком. С той поры я по нему не ностальгирую. И за истекшие годы в эту сторону вряд ли что сдвинулось.

Еще возле фактории стоял дощатый двухэтажный сортир. На двери верхней будки было написано «Консерваторы», на нижней — «Либералы».

— О, — указал я Луису. — Твой народ.

— Ошибаешься, не мой. Я либеральный республиканец.

— Так до сих нор и не возьму в толк, что это означает.

— А то, что, по моим убеждениям, люди могут творить все, что им заблагорассудится, лишь бы от меня подальше.

Я-то думал, сюда вкладываются смыслы посложней.

— Нет, это все. А ты думал, я могу выйти и сказать им запросто, что я гей?

— На твоем месте я бы не решился даже сказать им, что ты черный, — вставил с заднего сиденья Энджел.

— Не судите об этом месте по тому вон сортиру, — сказал я. — Это просто аттракцион, повеселить туристов. Такой мелкий городок не то что не преуспел, а и не выжил бы, будь здешний народ сплошь мракобесами или идиотами. Не спешите делать о них такие выводы.

Невероятно, но это их обоих утихомирило.

За факторией налево величаво возносила свои шпили церковь Святого Антония. Построенная в тридцатые из местного гранита, ее громада высилась на фоне бледного чистого неба. Ей было бы самое место где-нибудь в большом городе, в городке же на тысячу душ она смотрелась попросту неуместно. Тем не менее именно от нее Беннет Ламли замахнулся на создание Галаада, рассчитывая, что сиятельный шпиль его храма со временем взметнется еще выше церкви Святого Антония.

Джекмен (или Холден, как его называли изначально) был основан англичанами и ирландцами, а позднее к ним примкнули французы. Место, где сейчас находилась фактория, в прежние времена относилось к району, именуемому Малой Канадой, и оттуда до моста город считался католическим, потому-то Святой Антоний и находился на восточном берегу реки. Стоило путнику пересечь мост, и он оказывался на протестантской территории. Были здесь приходская и епископальная церкви, куда без вражды между собой хаживали и протестанты, и те же католики, по крайней мере так рассказывал мне дед. Не знаю, насколько изменились с тех пор эти места, но мне кажется, старое деление здесь так и осталось, не считая одного-двух домов в ту или иную сторону.

У прорезающей Джекмен железной дороги стояло красное здание вокзала, теперь уже частного. Главный мост города находился в ремонте, и потому объездной путь по временной конструкции вывел нас в местечко Мус-ривер. Справа здесь умещалась скромная приходская церковка, которой до Святого Антония было как команде местной детворы до бостонских «Красных носков».

В конце концов мы выбрались к указателю Холденского кладбища, что на той стороне от рекреационного центра «Уиндфолл» с сонной вереницей пустующих в данный момент синих школьных автобусов. К кладбищу вела посыпанная щебнем грунтовка, такая уступистая и обледенелая, что мы оставили машину возле поворота с шоссе и дальше отправились пешком. Дорога шла мимо замерзшего пруда по одну сторону и болота с бобриными хатками — по другую. Вот на холме слева показались надгробия. Окруженный проволочной изгородью погост был небольшим; через приоткрытую дверцу можно пройти лишь поодиночке. Надгробия здесь датировались аж девятнадцатым веком, когда Джекмен, вероятно, считался всего лишь поселком.

Я оглядел пять ближайших от ворот могильных камней — три больших, два маленьких. На первом значилось: «Гетти Е., жена Джона Ф. Чайлдса» и приводились даты рождения и кончины: «11 апреля 1865 — 26 ноября 1891». Рядом два камня поменьше, «Клара М.» и «Вайнал Ф.». Судя по надписи на камне, Клара М. появилась на свет 16 августа 1895 г. и пробыла на этом свете всего месяц с небольшим, до 30 сентября 1895 г. Земной срок Вайнала Ф. оказался и того короче, от рождения 5 сентября 1903 г. до смерти 28 сентября того же года. Четвертый камень обозначал могилу Лиллиан Л., второй жены Джона и, предположительно, матери Клары и Вайнала. Она родилась 11 июля 1873 г. и умерла меньше чем через год после своего сына, 16 мая 1904 г. Последним шло надгробие самого Джона Ф. Чайлдса, родившегося 8 сентября 1860 г. и пережившего двух своих жен и двух детей: из жизни он ушел 18 марта 1935 года. Иных камней поблизости не было; быть может, Джон Ф. стал в своей родовой линии замыкающим. Здесь, на этом крохотном погосте, история его жизни представала во всей своей лаконичности, умещаясь в пяти шероховатых могильных валунах.

Однако плита, которую искали мы, находилась в самом дальнем южном углу кладбища. Имен на ней не было, не было и дат рождения/смерти. Указывалось лишь то, что это «дети Галаада», и трижды была выбита одна и та же надпись:

«Младенец»

«Младенец»

«Младенец» —

и слова упования на милость Господню к их душам. Как некрещеные, младенцы первоначально нашли приют за кладбищенской оградой, но было заметно, что в какой-то момент прошлого забор погоста в этом месте оказался неброско отодвинут, и дети Галаадовы теперь лежали в пределах кладбища. Это многое говорило о людях этого городка, которые тихо, без суеты приняли потерянных младенцев и позволили им упокоиться в кладбищенских пределах.

— А что стало с мужчинами, которые это учинили? — задал вопрос Энджел. В глазах у него стояло неподдельное горе.

— С мужчинами и женщинами, — поправил я. — Женщины, судя по всему, обо всем были в курсе и зачем-то напрямую в этом участвовали. Причина смерти двоих детей неясна, третий же был заколот вязальной спицей. Представляешь, вот так взять и заколоть спицей новорожденного? Так вот, женщины все это скрыли — из страха ли, из стыда или отчего-то еще. Я не думаю, что Дубус особо насчет этого привирал. Никого так и не обвинили. Власти осмотрели трех девочек и подтвердили, что они не так давно рожали, однако увязать те рождения с найденными трупиками детей не удалось. Общине на сходе сказали, что дети отданы в частные руки на попечение. Никаких учетных записей рождения не велось, что уже само по себе было преступление, но такое, которое расследовать никто не изъявил желания. Следователям Дубус сказал, что детишек отослали куда-то в Юту. Дескать, подъехала машина, всех их собрала и скрылась в ночи. На том и остановились, и лишь годы спустя он отказался от своих прежних показаний и заявил, что тех младенцев убили матери родивших девочек. Впрочем, примерно через неделю после обнаружения тел община распалась и члены ее разбрелись бог знает куда.

— Чтобы свободно творить все это где-нибудь в другом месте, — вставил Энджел.

Я не ответил. Да и что тут сказать, особенно насчет Энджела, который сам в свое время был жертвой такого же насилия: родной отец сдавал его на потребу гадам, получающим удовольствие от ребячьего тела. Потому Энджел теперь здесь, на этом холодном погосте удаленного северного городка. Потому они здесь оба, эти охотники на охотников. Для них это уже не вопрос денег или даже собственных убеждений. Когда-то они этим, может, и руководствовались, но лишь до поры. И сейчас они находились здесь по той же причине, что и я. Потому что игнорировать то, что происходит и происходило с детьми в недавнем и отдаленном прошлом, отворачиваться и смотреть в другую сторону из-за того, что так проще, значило быть соучастником совершаемых преступлений. Отказываться копать вглубь значило быть в сговоре с насильниками.

— Могила какая ухоженная, — заметил Энджел.

И вправду. Бурьян здесь повыдерган, а трава подстрижена так, чтобы не загораживать мемориальную надпись. Слова на камне, и те для четкости выделены краской.

— Кому вообще есть дело до могилы полувековой давности? — спросил Энджел.

— Может, тому, кто теперь владеет Галаадом, — предположил я. — Надо его расспросить.


На девятом километре по Двести первой автостраде, за речкой Мус и оконечностью городка Сэнди-Бэй стоял знак, указующим перстом направленный на север, в сторону походного маршрута Лысой горы. Здесь я понял, что Галаад уже недалеко. Без предварительной рекогносцировки Энджела найти это место было бы непросто. Мы свернули на безымянную дорогу, помеченную лишь табличкой о частном владении и, как уже говорил Энджел, дополнительным предупреждением с перечнем тех, кому здесь рады менее всего. Примерно в километре дорога упиралась в ворота — запертые, с исчезающим по обе стороны в лесу забором.

— Галаад вон там, — указал Энджел на север, в чащобу. — Где-то еще с полмили, может, побольше.

— А дом?

— Расстояние такое же, только вверх по дороге. Вон оттуда, если двигаться дальше по той тропе, его будет видно.

Он указал на взрытую колеями грунтовку, идущую вдоль забора на юго-востоке.

Машину я поставил у обочины. Мы перелезли через ворота и сразу же углубились в лес.

Через пятнадцать-двадцать минут перед нами открылась поляна.

Большинство лачуг здесь все еще сохранилось. В месте, где основным строительным материалом было дерево, Ламли для ряда домов решил использовать камень, настолько он был уверен, что его идеальная община будет жить и процветать. Жилища варьировались в размере от двухкомнатных коттеджей до строений покрупнее, на шесть или более человек. Дома по большей части стояли в запустении, на некоторых явственно виднелись следы поджога — а вот одно жилище, наоборот, до некоторой степени восстановлено: подновленная крыша, четыре зарешеченных окна. Передняя дверь из грубо отесанного дуба была на замке. Судя по всему, даже в лучшие свои дни община вряд ли насчитывала более дюжины семей. Сколько таких мест разбросано по просторам Мэна — брошенных деревень, Богом забытых, пришедших в упадок и омертвелость городков, поселений, основанных на неоправданной вере в харизматичного лидера. Мне подумалось о руинах Санктуарии в Каско-Бэй, о преподобном Фолкнере и его перебитой пастве в Арустуке. Вот и Галаад, видать, одно из звеньев в длинной и унылой череде устремлений, ничем не увенчавшихся из-за порочной низменности людей и их пагубных инстинктов.

А надо всем этим слепо красовался громадный шпиль храма Спасителя — горделивый замах Ламли на церковь Святого Антония. Стены были возведены, и шилом торчал шпиц колокольни, но крыша так и не была настелена, и никто никогда не возносил в этих стенах молитвы. Вообще это было не столько воздаяние Богу, сколько памятник тщеславию одного человека. И вот теперь лес постепенно прибирал это капище к себе. Стены густо обтягивал плющ, так что казалось, будто сама природа потрудилась, воздвигнув себе храм из листвы и побегов, с травой и кустьями вместо пола, а на аналой водрузив дерево — настолько в алтарной части разросся бурый орешник, голые свои ветви раскинув, как костистые руки исступленного проповедника, в молитвенном экстазе своем раздетого от плоти хладным ветром, иссушенного до серости солнцем и дождями.

Все в Галааде говорило об утрате, порче и загнивании. Не будь я даже наслышан о совершенных здесь злодеяниях, страдавших детях и младенцах, что были умерщвлены, я бы и то ушел отсюда с тяжелым чувством некоей замаранности. Да, недостроенная церковь смотрелась вполне величаво, даже надменно, но надменность эта лишена красоты, и даже природа здесь, казалось, осквернялась самим соприкосновением с этим местом. Дубус был прав. Место под свою общину Ламли выбрал откровенно проклятое.

Энджел хотел было подступиться к церкви, но я остановил его за руку.

— Ты чего? — удивился он.

— Не касайся здесь ни одного листика, — сказал я.

— Почему?

— Они отравлены. Сплошь.

Это и впрямь так. Впечатление такое, будто всякая вредная трава, всякий ядовитый цветок нашли себе здесь приют или же обрели такую странную кучность, какой я так далеко на севере прежде не встречал. Вот широколистная кальмия с шелушащейся ржавой корой, розоватые цветки которой в красных крапинах, напоминающих кровь раздавленных жуков, льнут своими тычинками к рукам, как это делают хищные насекомые и прочая мелкая пакость, которая в это время года отсутствует. Вот белый ядовитый вех, еще не отцветший, от которого становится опасным молоко, если этих цветков нажевалась корова. Рядом с болотцем, края которого прихвачены ледком, подманивает к себе пятнистая цикута с зубчатыми листиками и со стеблями в прожилках, ядовитая насквозь. А вот дурман-трава, место которой скорее в поле, а еще чистотел и крапива (куда без нее). Плющ, и тот здесь ядовит. Птиц не слышно, наверное, даже летом. Место всегда такое: зловеще безмолвное, бесприютное.

Снизу мы смотрели на массивный шпиль, выпирающий даже над высокими деревьями по соседству. С темной угрюмостью таращились на лес альковные окна, а пустующая ниша, предназначенная для колокола, почти полностью затянута все тем же плющом. Дверей, как и оконных стекол, у храма не было — лишь немые прямоугольные проемы внизу у колокольни и в боку самой церкви. Сама попытка проникнуть внутрь чревата порезами и ожогами от буйно разросшихся в проходах кустьев. Кстати, вблизи я заметил, что кто-то здесь некогда расчищал проход — судя по тому, насколько толще и выше вздымалась поросль но бокам. К западу от церкви обнаружились остатки проложенной сквозь чащобу просеки, траектория которой читалась по отсутствию высоких деревьев. Видимо, по ней через лес доставлялись строительные материалы; правда, спустя полвека от нее осталась лишь плененная кустарником заглохшая тропа.

Мы подошли к уцелевшему дому. Я кивнул Энджелу, и он занялся замком.

— Давненько его не трогали, — заметил он, брызгая в дырочки из припасенной масленки. Через несколько минут послышался щелчок. Энджел налег плечом на дверь, и та со скрипом отворилась.

Было здесь две комнаты, обе пустые. Пол бетонный, явно не первичный в этом строении. Солнце, так долго пытавшееся пробиться сквозь замызганное стекло, тут же воспользовалось возможностью окатить затаившийся интерьер светом, но освещать здесь было нечего и смотреть, в общем-то, не на что. Луис легонько постучал по одному из окон фалангой пальца.

— Оргстекло, — сказал он и провел пальцем к углу рамы.

Судя по выщербинкам в цементе, кто-то, по-видимому, в свое время пытался эту раму выставить. Попытка не удалась, но свидетельство того осталось.

Подавшись к стеклу лицом, Луис вдумчиво вгляделся, а затем опустился на колени, цепкими глазами пытаясь высмотреть что-то им замеченное.

— Гляньте-ка, — позвал он.

Снизу на стекле виднелись какие-то отметинки. Я вытянул голову в попытке вглядеться, но зоркий Энджел меня опередил.

— Эл Эм, — произнес он инициалы.

— Люси Меррик, — расшифровал я.

Иначе быть не могло. Иных меток здесь не было ни на окнах, ни на стенах. Если бы буквы были оставлены охочим до приключений ребенком, то здесь наверняка виднелись бы и другие инициалы и надписи. Но Галаад был не тем местом, куда хаживали в одиночку и по своей охоте.

И тут я понял: именно сюда таскали Энди Келлога, а позднее дочку Меррика. Келлог возвратился отсюда хоть ущербным, но живым. А вот Люси Меррик так и не вернулась. В воздухе я тут же почуял неживую затхлость, навеянную тем, что я в глубине души знал и что происходило в этих самых комнатах.

— Но почему здесь? — тихо спросил Луис. — Зачем они возили их сюда?

— Затем, что здесь это делалось не раз и не два, — ответил Энджел.

Он бережно коснулся пальцем отпечатков Люси и обвел их словно в знак памяти. Примерно то же, помнится, проделал у себя на чердаке я, считывая начертанное на пыли послание.

— Так им было кайфовей от того, что они здесь раньше уже кого-то пользовали. Вроде традиции.

Эти слова звучали в тон рассуждениям доктора Кристиана о «кластерах». Уж не это ли крылось за очарованностью Клэя Галаадом? Он что, хотел этим воссоздать события полувековой давности или содействовал в этом другим? Хотя кто знает, может, не было в этом с его стороны ни похоти, ни развратного сладострастия. И винить его ни в чем, что здесь происходило, нельзя — ну разве что за профессиональное любопытство к этому укромному месту в чащобе, что бередило ему память и воплотилось в картинах, которые Меррик негодующе исполосовал на стене у Джоэла Хармона, а Дубус гордо вывесил на стене у себя. Хотя в это мне верилось все меньше. Если кто-то стремился воссоздать здесь атмосферу прежних злодеяний, то тогда им нужен был их зачинщик и подстрекатель Мейсон Дубус. Я был уверен, что мы ступаем дорожкой, протоптанной Клэем, его следами, оставленными по пути на север. Одно из своих драгоценных полотен он преподнес Дубусу. Похоже, это был не просто акт благодарности — скорее жест уважения, если не сказать душевной расположенности.

В поисках еще каких-нибудь следов Люси Меррик я прошелся по обеим комнатам, но ничего не обнаружил. Когда-то здесь, вероятно, имелись матрасы, одеяла, даже какое-нибудь чтиво. На стенах были выключатели, хотя лампочек в патронах не оказалось. В верхнем углу второй комнаты — там, где была присверлена какая-то пластина с аккуратной дырочкой снизу, — я заметил еще какие-то следы. Еще одна дыра в стене, крупнее, была заделана. Судя по ее форме, здесь когда-то стояла печь, а рядом — давно замурованный камин. Люси Меррик исчезла в сентябре: здесь наверняка было уже холодно. Если ее держали в этих комнатах, то как же она здесь грелась? Непонятно. Все не на своих местах. Хотя ясно одно: этими комнатами много лет уже никто не пользовался.

— Они убили ее здесь, да? — проронил Энджел.

Он по-прежнему стоял у окна, пальцами соприкасаясь с неровной надписью на стекле, как будто через это он мог дотянуться до Люси Меррик и утешить ее, а сама она, находясь в неведомо какой дали, узнала, что кто-то отыскал ее отметинки и теперь по ней горюет. Буквы были мелкие, едва заметные. Люси не хотела, чтобы их углядели ее похитители. Быть может, она рассчитывала, что они послужат доказательством, когда ее наконец отпустят? Или она тогда уже опасалась, что воли ей больше не видать, так что пусть хотя бы эти буковки послужат знаком в том случае, если кто-то озаботится прояснить постигшую ее участь?

— Остальных они не убивали, — сказал я. — Потому и носили маски, чтобы, отпуская, не волноваться, что их потом кто-нибудь опознает. А тут переступили какую-то грань или что-то у них пошло не так. Девочка по какой-то причине умерла, и они здесь все подчистили, как будто никого здесь и не было, навесили замок и забыли сюда дорогу.

Энджел медленно отнял от стекла руку.

— Казвелл, тот нынешний хозяин. Он, должно быть, знает, что тут творилось.

— Да, — отозвался я негромко. — Вероятно, он в курсе.

Я повернулся уходить. Впереди меня, выхваченный светом в дверном проеме, остановился Луис. Он хотел что-то сказать, но осекся, заслышав звук, до боли знакомый всем нам: лязг патрона, вогнанного в ствол дробовика.

— А ну-ка, ты, — раздался голос. — Лучше стой не двигайся, а то башку снесу.


Глава 30 | Неупокоенные | Глава 32