home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 15

Имя адвоката, представлявшего Энди Келлога в его самых недавних вылазках против закона, выяснилось достаточно быстро. Звали ее Эйми Прайс, а офис у нее находился в Южном Фрипорте, примерно в трех милях от туристического толковища в лице самого Фрипорта. Контраст между Фрипортом центральным и Фрипортом южным был достаточно броским. Сам Фрипорт давно уже расстался со своей прежней аурой в угоду магазинам и открытым распродажам, а его боковые улицы преобразились нынче в раздольные парковки. Южный же Фрипорт на протяженности от Портер-Лэндинг до Уинслоу-парк сохранил большинство своих домов девятнадцатого века, возведенных в ту пору, когда переживали бум верфи на Харрасикет. Свою службу Прайс справляла в небольшом комплексе из двух зданий, некогда с любовью переделанных из пары капитанских домов на Парк-стрит (часть квадрата из двух кварталов, составляющего центр городка непосредственно над причалом Фрипорт-Таун). Помимо конторы Эйми Прайс, здесь еще располагались офис бухгалтера, коллекторское агентство и кабинет иглотерапевта.

Несмотря на субботний день, Прайс сказала мне, что будет примерно до часу работать у себя с делами. Я набрал в магазине «Кархартс виллидж» свежих булок и ближе к полудню не спеша подошел к ее офису. Молодая женщина на ресепшене указала мне коридор налево, предварительно уведомив звонком секретаря о моем прибытии. Секретарь у Прайс оказался мужского пола, лет двадцати с небольшим, при подтяжках и красной «бабочке» (при его возрасте это выглядело потугой на экстравагантность, хотя, судя по измятости рубашки и чернильным пятнам на штанах, эксцентрика эта смотрелась вполне убедительно).

Самой Прайс было за сорок; курчавые рыжие волосы подстрижены коротко и как будто специально с намерением подкинуть ей пару десятков лет. Костюмный пиджачок цвета морской волны небрежно висел на спинке стула. Вид у Эйми был несколько усталый, как у человека, потерпевшего не одно поражение в битве с системой. Кабинет украшали картинки лошадей, и хотя всяческие папки здесь тоже полонили и пол, и подоконник, и столешницу, впечатление было все же куда более отрадное, чем в конторе Элдрича и партнеров, — хотя бы из-за того, что люди тут, судя по всему, научились пользоваться компьютерами и частично избавлялись от старых бумаг.

Вместо того чтобы расположиться за столом, Прайс расчистила место на диванчике и пригласила меня сесть туда, а сама заняла место наискосок, на стуле с высокой спинкой. Между нами умещался укромный столик, на который секретарь по имени Эрнест водрузил поднос с чашками и кофейником, за свои телодвижения умыкнув одну из булок. В результате я разместился несколько ниже и не так удобно, как Эйми. Все это, я понял, неспроста. Похоже, жизнь научила ее всегда готовиться к худшему и в преддверии предстоящей схватки использовать всякое подручное преимущество. На руке у нее поигрывало бриллиантом обручальное кольцо, искрясь под зимним солнцем так, будто в нем отдельно обитали какие-то живчики.

— Камень какой красивый, — вслух заметил я.

— А вы не только детектив, но еще и оценщик? — отреагировала она с улыбкой.

— У меня вообще талантов много. Есть на что опереться, если с розыскной работой не сложится.

— Пока у вас все складывается очень даже ничего, — сказала она. — По бумагам вы спец. — При этом она тут же исправилась: — То есть ровно наоборот: все у вас, когда речь идет о бумагах, шито белыми нитками. И пресса у вас, как пить дать, вся подтасована.

— Настолько, что я как туз в карточном домике.

— Удачных вам в таком случае шестерок. Вы хотели переговорить со мной об Энди Келлоге?

Это было переходом к делу.

— Я бы хотел с ним встретиться, — сказал я.

— Он сейчас в «супермаксе». Доступа туда нет никому.

— Кроме вас.

— Я его адвокат. Но даже мне приходится идти на ухищрения, чтобы к нему пробиться. Что у вас вызывает к Энди такой интерес?

— Дэниел Клэй.

Эйми Прайс окаменела лицом.

— Почему он?

— Меня наняла его дочь. Ей с некоторых пор досаждает один человек, который пытается выйти на след ее отца. И тот человек, похоже, был знаком по тюрьме с Энди Келлогом.

— Меррик, — определила Прайс. — Вы говорите о Фрэнке Меррике, не так ли?

— Вы о нем что-то знаете?

— А куда деваться. Они с Энди были близки.

Я ждал. По лицу Эйми прошла волна задумчивости.

— Так. С чего бы начать? — Она оперлась спиной о спинку стула. — Энди Келлогом я занялась, можно сказать, на общественных началах. Не знаю, насколько вы знакомы с его перипетиями, так что изложу вкратце. Еще во младенчестве от него отказались, и тогда его взяла к себе сестра матери, которая на пару с мужем его нещадно мордовала, а затем он ушел на утеху к мужниным дружкам. Лет с восьми он начал регулярно сбегать, а к двенадцати стал уже законченным беспризорником. С девяти на лекарствах; крупные трудности в обучении — дальше третьего класса не продвинулся. В конце концов он попал в дом социальной реабилитации для детей с высокой тревожностью, который и сам-то едва держался на грошовые поступления от штата. Вот тогда его и направили к Дэниелу Клэю, в рамках пилотной программы. Доктор Клэй специализировался на травмированных детях, в частности тех, что стали жертвами физического или сексуального насилия. Для программы был отобран целый ряд детей, Энди в их числе.

— Кто решал, кого из детей в нее набирать?

— Комиссия из психиатров, социальных работников, непосредственно сам Клэй. С самого начала у Энди наметилось явное улучшение. Занятия с доктором Клэем, судя по всему, шли ему на пользу: он стал более общительным, не таким агрессивным. Было решено, что имеет смысл ввести его в контакт с семьей вне стен интерната, и он пару дней в неделю стал проводить у семьи из Бингема. У них была небольшая заимка для приверженцев активного отдыха: походы, рыбалка, рафтинг, все такое. В конце концов Энди разрешили у них пожить, а люди из опеки и детской психиатрии должны были к ним наведываться с проверкой. Задумывалось все именно так, но вы же догадываетесь, какая у них нагрузка — все время на форсаже, — так что, убедившись, что он не выкидывает никаких фортелей, они его оставили и переключились на другие дела. Ему дали определенную степень свободы, хотя он в основном предпочитал держаться возле семьи и той заимки. То было ближе к лету. Затем стало как-то не до него — сезон пошел в гору, приглядывать за Энди круглосуточно было уже недосуг, и…

Она остановилась.

— У вас есть дети, мистер Паркер?

— Да.

— У меня нет. Подумывала однажды ими обзавестись, а теперь уже поздновато. Может, оно и к лучшему, когда ты в курсе, что люди способны с ними вытворять. — Эйми облизнула губы, как будто организм сухостью во рту пытался заставить ее замолчать. — Энди похитили недалеко от заимки. Как-то днем его пару часов не могли найти, а по возвращении он был странно притихшим. Никто внимания тогда особо не обратил. Энди, он же по-прежнему отличался от других ребятишек. У него случались перепады настроения, а старшие, что за ним присматривали, просто дожидались, когда это у него пройдет. А еще они решили, что ему иной раз не мешает одному погулять по лесу. Люди они были добрые, простые. Видимо, бдительность по отношению к Энди у них попросту притупилась.

В общем, внимание обратили раз только на третий или на четвертый. Кто-то — кажется, мать — пошел посмотреть, как там мальчик, а он взял и накинулся. Как остервенел: царапал лицо, рвал волосы. Пришлось его всем скопом скручивать и сидеть на нем до прихода полиции. Обратно к Клэю он уже не вернулся, а работники из опеки с трудом, по отрывкам, выяснили, что же с ним произошло. Энди возвратился в интернат и находился там до семнадцати лет, а затем вырвался на улицу и был таков. Нужных медикаментов он не получал и погряз в криминалитете, воровстве, насилии. Сейчас он отсиживает пятнадцать лет, хотя «супермакс» не для него. Я пыталась определить его в психиатричку на Ривервью, как раз там ему и место. Но пока безуспешно: штат решил, что он преступник, а штат у нас всегда прав.

— Как вы думаете, а почему он никому не рассказывал о том насилии?

Эйми Прайс пощипывала пальцами булку. Я обратил внимание, что пальцы у нее при обдумывании постоянно заняты: они то выстукивали по краешку стула, то пробовали на крепость ногти, а сейчас вот отщипывали кусочки от булки. Вероятно, это часть ее мыслительного процесса.

— Сложно сказать, — произнесла она раздумчиво. — Может, все это тянется еще из более ранних эпизодов насилия, где те, кто его творил, не только знали, что происходит, но и действовали по сговору. Всем этим официальным дядям-тетям Энди не очень-то и доверял, а та приемная пара из Бингема на момент нового насилия еще только-только начала ломать барьеры. Но как он мне потом рассказывал, те люди, что его насиловали, пригрозили устроить то же самое с восьмилетней дочкой той супружеской пары, если мальчик хоть что-нибудь им разболтает. Звали ту девочку Мишель, и Энди очень к ней привязался. Он ее даже по-своему оберегал. Поэтому всякий раз и возвращался на место.

— Какое еще место?

— Насильники сказали Энди, где он их должен ждать каждый вторник. Иногда они приходили, иногда нет, но Энди всегда должен был дожидаться там их прихода. Он не хотел, чтобы что-нибудь подобное случилось с Мишель. Там где-то в полумиле от домика была опушка, а рядом с ней ручей, и от дороги туда вела тропа, достаточная по ширине для одной машины. Энди сидел там, а один из насильников за ним приходил. Ему было велено всегда сидеть к ручью лицом и на шаги ни в коем случае не оборачиваться. Ему завязывали глаза, а затем отводили к машине и увозили.

Горло мне перехватило, и защипало в глазах. Отведя глаза от Эйми Прайс, мысленно я представил себе образ мальчика, сидящего на бревне возле шумного ручья. Сквозь зыбкий трепет листвы светит солнце, щебечут птицы… но вот близятся шаги и наступает тьма.

— Я слышал, его пару раз таскали на «стульчак».

Она взглянула на меня, вероятно, удивляясь моей осведомленности.

— Да не пару, если честно. В сущности, это порочный круг. Энди медикаментозный, но лекарства нужно отслеживать по дозе и давать по определенному графику. Там этим, естественно, никто не занимается, поэтому действие у препаратов, понятно, заканчивается. Энди впадает в тревожность, начинает брыкаться, охранники его наказывают, что еще больше выводит его из себя, и лекарства потом дают еще меньший эффект, чем прежде. Вины Энди в этом нет, но попробуйте объяснить это тюремному охраннику, которого Энди только что окатил с ног до головы своей мочой. Далее цикл в «супермаксе» идет по нарастающей. Все это видят, но никто не знает, что с этим поделать, если кто-то вообще думает что-то предпринимать, судя по тому, как далеко все это заходит. Вот, скажем, вы берете умственно нестабильного заключенного, который, находясь в общем режиме, чем-то нарушает правила внутреннего распорядка. Его помещают в ярко освещенную камеру без возможности на что-либо отвлечься, среди заключенных, которые еще сильнее взвинчены, чем он. Под этим прессом он совершает еще более серьезное нарушение режима. Его наказывают, как вы говорите, «стульчаком», отчего он приходит в еще более буйное состояние. Нарушения у него все более злостные, он кидается на охрану, и через это ему увеличивают срок. Конечный результат в случае с таким, как Энди, — это или сумасшествие, или даже суицид. А к чему приводит попытка суицида? К тому, что человека еще дольше морят на стуле.

Уинстон Черчилль однажды сказал, что об обществе можно судить по тому, как оно обращается со своими заключенными. Вспомните весь этот шум насчет тюрьмы Абу-Грэйб; о том, что мы творили с мусульманами в Ираке, на базе «Гуантанамо», в Афганистане, да и мало ли где еще с перепугу, что те или иные лица могут представлять для нас угрозу, а потому их лучше взять и запереть. Люди этому несказанно дивились, хотя на самом деле им достаточно было просто оглядеться вокруг себя. Мы проделываем это со своим собственным народом. Детей мы бичуем, как взрослых. Мы берем их под замок, не останавливаемся даже перед пытками — да что там, казнями — в том числе и психически больных. Мы привязываем людей нагишом к стульям в ледяных комнатах, потому что лекарства их не берут. Если мы можем это делать здесь, у себя, то можно ли, черт возьми, удивляться, что с врагами мы поступаем так же жестоко?

Голос у нее с разгневанностью становился все громче. Эрнест, постучав снаружи в дверь, засунул в кабинет голову.

— Все в порядке, Эйми? — спросил он, глядя на меня, как будто это я был виной ее нервозности (хотя, если разобраться, в каком-то смысле так оно и было).

— Все замечательно, Эрнест.

— Еще кофе?

Она покачала головой:

— Я уже и так на взводе. А как вы, мистер Паркер?

— Да я ничего.

Эйми подождала, пока дверь закроется.

— Извините меня, — сказала она.

— За что?

— За то, что распалилась тут перед вами. Вы, наверное, со мной не согласны.

— С чего вы так решили?

— Из того, что я о вас читала. Вы убивали людей. Судья вы, похоже, жесткий.

Я толком и не знал, что ответить. Ее слова меня отчасти удивляли, может, даже раздражали, но в них не было желания уязвить. Она просто называла вещи так, как их видела.

— Я не думаю, что у меня был выбор, — ответил я. — Во всяком случае, тогда. Может быть, сейчас, при нынешней моей осведомленности, я бы в ряде случаев поступил иначе, хотя и не во всех.

— Вы делали то, что считали правильным.

— У меня постепенно сложилось мнение, что люди в большинстве своем делают именно то, что считают правильным. Беда возникает, когда они делают это правильное только для себя, а не для остальных.

— Эгоизм?

— Возможно. Самолюбие. Самосохранение. Вообще уйма этих штук с приставкой «само».

— А у вас не было ошибок, когда вы поступали так, как поступали?

До меня дошло, что меня некоторым образом зондируют, что вопросы Эйми — некий манометр того, следует ли меня допускать до Энди Келлога. Я попробовал отвечать с максимальной открытостью:

— Нет. Во всяком случае, не в конечном итоге.

— То есть ошибок вы не допускаете?

— Может, и допускаю, но иного рода.

— Вы имеете в виду, что никогда не стреляли в тех, кто стоит перед вами без оружия?

— Нет, потому что это тоже неправда.

Наступила пауза, вслед за которой Эйми, досадливо рыкнув, обхватила ладонями лоб.

— Кое-что из этого — не моего ума дело, — сказала она. — Извините меня еще раз.

— Я сам задаю вопросы и не вижу, почему вы в ответ тоже не можете меня о чем-то спрашивать. Вы, когда я упомянул про Дэниела Клэя, как-то нахмурились. Можно спросить почему?

— Потому что я знаю, что про него говорят люди. Я слышала те истории.

— И вы им верите?

— Энди Келлога тем людям кто-то сдал. Это не могло быть простым совпадением.

— Меррик тоже так думает.

— Фрэнк Меррик — одержимый. С исчезновением дочери что-то в нем надломилось. Я не знаю, делает это его менее или более опасным, чем он был.

— Вы что-нибудь можете про него рассказать?

— Да не так чтобы много. Вы, наверное, все что надо сами про него уже знаете: про обвинение, про то, что было в Вирджинии в связи с убийством Бартона Риддика, и как экспертиза идентифицировала пулю Меррика в привязке к той стрельбе. Честно сказать, меня все это не очень занимает. Прерогативой у меня был и остается Энди Келлог. Когда Меррик начал впервые проявлять с Энди что-то вроде единения, я подумала примерно то же, что и другие: мол, уязвимый молодой человек, а к нему пробует подлезть заключенный старше, жестче, но это все было не так. Меррик действительно заботился об Энди, вполне бескорыстно.

За рассказом Эйми непроизвольно покрывала рисунками желтый линованный лист блокнота, который держала перед собой на локтевом сгибе. Пожалуй, она даже не осознавала, что именно делает, поскольку, черкая карандашом, ни на лист, ни на меня толком не глядела, а отрешенно смотрела за окно, где в туманном зимнем небе виднелся воспаленный глазок солнца.

Она рисовала головы птиц.

— Я слышал, Меррик подстроил так, что его перевели в «супермакс», чтобы он мог находиться вблизи Келлога, — сказал я.

— Любопытно, из какого источника вы черпаете сведения: попадание точно в десятку. Меррик перевелся и дал всем понять, что любой, кто возымеет что-то против Келлога, будет иметь дело с ним. Даже в таком месте, как тюрьма строгого режима, есть определенные способы и средства. Единственным человеком, от кого Меррик не мог Энди уберечь, это сам Энди.

Тем временем окружная прокуратура Вирджинии запустила процесс по убийству Риддика. Он шел по кругу, и к той поре, как близился день выхода Меррика на свободу, были предоставлены соответствующие бумаги и Меррика известили, что его автоматически переводят из одного места заключения в другое. И тут произошло нечто из ряда вон: от имени Меррика в дело вмешался другой адвокат.

— Элдрич, — подсказал я.

— Он самый. Вмешательство вызвало известную сумятицу. Начать с того, что прежде никаких связей с подзащитным Элдрич, судя по всему, не имел, а Энди сказал мне, что тот адвокат сам вышел на контакт. Старик появился словно из ниоткуда и предложил взяться за дело Меррика, а позднее я выяснила, что, оказывается, на уголовных делах Элдрич даже и не специализировался. Его профиль — споры корпораций, недвижимость, все сугубо «воротничковое», а амплуа воинствующего поверенного для него нечто совершенно несвойственное. И тем не менее он увязал дело Меррика с идентификацией пули — в разбирательствах была задействована группа либеральных юристов, — и нашел необходимые свидетельства, оспаривающие факт, что убийство Риддика было совершено из того же оружия в то время, как сам Меррик находился за решеткой. Насчет идентификации пули фэбээровцы пошли на попятную, а в Вирджинии смекнули, что для обвинения в убийстве у них недобор по уликам, а для прокурора хуже нет, когда дело выглядит обреченным с самого начала. Меррик несколько месяцев провел в вирджинской камере, после чего вышел на свободу. В Мэне он свое отсидел уже сполна, так что ручки чистые.

— Он, наверное, огорчался, что Энди Келлог остался в строгаче без него?

— Безусловно, но к той поре он, видимо, решил, что есть вещи, которыми ему надо заняться на воле.

— Допустим, выяснить, что случилось с его дочерью?

— Именно.

Я закрыл свою книжицу. Надо бы спросить кое-что еще, но пока хватит.

— Хотелось бы все-таки переговорить с Энди.

— Я наведу справки.

Поблагодарив, я дал ей визитку.

— Кстати, насчет Фрэнка Меррика, — сказала Эйми, когда я уже собирался уходить. — Похоже, Риддика шлепнул все же он. Да и не только его одного, а и множество других.

— Репутация его мне известна, — кивнул я. — Вы считаете, Элдрич вмешался не к месту?

— Не знаю, для чего вмешивался Элдрич, но, во всяком случае, не из радения о справедливости. Но одно доброе дело он все-таки сделал, пусть даже нечаянно. Идентификация пули дала трещину. То же самое и дело Меррика. Если смириться хотя бы с одним из двух, то начнет расползаться вся система правосудия или по крайней мере осыплется чуть больше, чем уже успело. Если б тем делом не занялся Элдрич, быть может, я бы выхлопотала себе соответствующий ордер и взялась за него сама. Подчеркиваю, «может быть», — оговорилась Эйми с улыбкой.

— Не думаю, что вы бы захотели себе такого клиента, как Фрэнк Меррик.

— Мне даже слышать о том, что он снова в этом штате, и то не но себе.

— Он не пробовал с вами связываться насчет Энди?

— Нет. У вас нет соображений, где он может здесь обитать?

Хороший вопрос, очень достойный обдумывания. Если Элдрич обеспечил Меррика машиной, а возможно, и деньгами, то, наверное, предоставил ему и место под житье. Если оно так, то его в принципе можно отыскать и, быть может, разведать побольше насчет Меррика и того Элдричева клиента.

Я встал, думая уходить. У двери меня настиг вопрос Эйми Прайс:

— Так это дочь Дэниела Клэя вам все оплачивает?

— Нет, — ответил я, — за это она мне как раз не платит. А только за то, чтобы оберегать ее от Меррика.

— Тогда зачем вы, собственно, здесь?

— Причина та же, по которой вы могли взяться за дело Меррика. Здесь что-то не так. Это меня беспокоит. Хотелось бы докопаться до сути.

— Я свяжусь с вами насчет Энди Келлога, — сказала на это Эйми, сопроводив слова кивком.

Мне позвонила Ребекка Клэй, и я проинформировал ее о ситуации с Мерриком. Элдрич уведомил своего клиента, что на выходных сделать ничего нельзя, а в понедельник он прямо с утра обратится к судье с ходатайством о выходе Меррика ввиду отсутствия обвинений. О’Рурк высказал сомнение, что кто-нибудь из судей позволит скарборским копам удерживать его за решеткой по прошествии сорока восьми часов, даже при том, что закон в принципе позволяет им держать его еще двое суток.

— И что тогда? — спросила Ребекка.

— Уверен, что приставать к вам он больше не осмелится. Я видел его реакцию на то, что выходные ему придется провести под замком. Тюрьмы он не боится, но ему страшно потерять свободу разыскивать свою дочь. И эта свобода теперь целиком связана с вашей неприкосновенностью. После выхода я сам вручу ему судебный ордер, хотя, если вы не возражаете, денек-другой мы за этим другом все же еще понаблюдаем, на всякий случай.

— Я хочу привезти домой Дженну, — сказала она.

— Пока не советую.

— Я за нее волнуюсь. Все эти дела, они на нее нехорошо воздействуют.

— Каким образом?

— Я нашла у нее в комнате картинки. Рисунки.

— Какие?

— Людей. На них люди с такими вот белыми-пребелыми лицами и без глаз. Она говорит, что их то ли видела, то ли они ей привиделись. В общем, всякое такое. Я хочу, чтобы она была рядом со мной.

Я не сказал, что этих людей видели и другие, включая меня. Пусть лучше думает, что они — плод встревоженной детской фантазии и ничего более.

— Да тут осталось всего ничего, — оптимистично заверил я. — Дайте мне еще буквально несколько дней.

Женщина неохотно согласилась.

Тем вечером мы с Энджелом и Луисом ужинали на Фор-стрит. Луис для начала отправился в бар выяснить, какая у них там есть водка, а мы с Энджелом остались чесать языки.

— А ты схуднул, — одобрительно заметил Луис, со шмыганьем утирая нос и кроша салфеточными соринками на стол. Представить трудно, чем он мог заниматься в Напе, чтобы схватить простуду, а сам он этого упорно не выдавал. — И вид у тебя что надо. Одежда, и то нормальная.

— Это обновленный имидж. Видишь, исправно питаюсь, по-прежнему хожу в спортзал, выгуливаю собаку.

— Смотри-ка: хорошая одежда, нормальное питание, спортзал, собака. — Энджел сделал лукавую паузу. — Ты уверен, что ты не гей?

— Ну какой из меня гей, — сказал я. — Я сам по себе озабоченный.

— Может, потому ты мне и нравишься, — заметил Энджел, — что ты гей, но не гей.

Энджел прибыл в одной из моих коричневых байкерских кожанок, которые я ему отдал за ненадобностью. Материал на ней местами вышоркался чуть не добела. Старенькие «вранглеры» были у него с вышивкой на задних карманах, а майка «Hall & Oates» свидетельствовала, что время в Энджел-ландии застопорилось где-то на начале восьмидесятых.

— А ты у нас случайно не гей-гомоненавистник? — полюбопытствовал я.

— Он такой и есть, — подал голос вернувшийся Луис. — Все равно что еврей-антисемит, только без кошерной еды.

— Я ему втолковываю, как он все-таки похож на гея, — пояснил Энджел, намазывая маслом хлеб. При этом кусочек масла упал ему прямиком на майку; с искусной осторожностью он поддел его пальцем и дочиста облизал. Лицо у Луиса оставалось бесстрастным; глубину эмоций выдавали лишь чуть сузившиеся глаза.

— Угу, — буркнул он. — Только стати в тебе шоферской не хватает.

За едой я рассказал им о Меррике и о том, что узнал от Эйми Прайс. А еще раньше я прозвонился к Мэтту Мейберри, знакомому риелтору из Массачусетса, у которого фирма работает по всей Новой Англии, и спросил, нельзя ли навести справки по Портленду и пригородам, насчет недвижимости, которой последние год-два оперировала фирма «Элдрич и партнеры». Это был, так сказать, бросок с большого расстояния. Всю вторую половину дня я провел за раззвоном по отелям и мотелям, но неизменно упирался в стенку, когда просил соединить меня с номером Фрэнка Меррика. Тем не менее знать, где после выхода из тюрьмы кантовался и кантуется Меррик, было бы весьма полезно.

— Ты мне лучше вот что скажи, — перебил Энджел, — с Рейчел вы видитесь?

— Да было дело, несколько недель назад.

— И как у вас между собой?

— Да не очень.

— Эх ты.

— Ну да, я.

— Не «ну да», а надо стремиться, понял?

— Спасибо за совет.

— Может, ты бы к ней съездил, пока Меррик сидит подобру-поздорову за решеткой?

Когда подносили счет, я именно об этом подумал. Подумал и почувствовал, как мне все-таки хочется их обеих увидеть: подержать на руках Сэм, пообщаться с Рейчел. Притомило уже слушать об истязателях детей и поломанных жизнях, которые они за собой оставляют.

— Может, и в самом деле к ним съездить, — бросил я, машинально наблюдая, как Луис отсчитывает купюры.

— Езжай однозначно, — сказал Энджел. — А уж с псом твоим мы погуляем. Если он такой же скрытый гей, как ты, ему будет только в радость.


Часть третья | Неупокоенные | Глава 16