home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 14

К той поре как я от Скарборо добрался до Муниципального центра «Камберленд», все улицы здесь были запружены автобусами — и желтыми школьными, и фирменными «Питер Пэн», и вообще всем, что имеет колеса и вмещает свыше шестерых человек. «Пиратам» катила удача. Под патронажем Кевина Динена они поднялись на верхушку Атлантического дивизиона Восточной конференции АХЛ. В начале недели они со счетом 7:4 разделались со своими ближайшими соперниками, «Хартфордскими волками». Теперь настал черед «Спрингфилдских соколов», и на игру в Муниципальный центр стянулось никак не меньше пяти тысяч зрителей.

Внутри толпу развлекал Попугай Крекере. Точнее сказать, развлекал почти всю. Были некоторые, которые просто не хотели развлекаться.

— Наверное, самая тупая игра будет за все время, — мрачно пророчествовал Луис. Поверх черной «двойки» на нем было серое кашемировое пальто. Руки он держал в недрах карманов, подбородок сунув в складки красного шарфа. Вид у Луиса был такой, будто его силком ссадили с поезда где-нибудь посреди сибирских степей. Со своей слегка сатанинской бородкой он успел расстаться, а волосы подстриг еще короче, и проседь на них теперь почти не различалась. Они с Энджелом прибыли сегодня, раньше на день. Я прихватил еще пару билетов в расчете, что они захотят пойти на матч, но Энджел каким-то образом умудрился схватить в теплой Напе простуду и залег у меня дома, полный горестного к себе сочувствия. Остался Луис, который обреченно сопровождал меня на протяжении вечера.

За прошлый год многое между нами изменилось. Я в каком-то смысле всегда был ближе к Энджелу. Я знал о его прошлом, а в недолгую свою бытность копом как мог помогал ему и оберегал. В нем я видел нечто (до сих пор даже неясно, что именно, — может, некую порядочность, сочувственность к страждущим, пусть и проглядывающих сквозь мутноватый флер криминальности), что вызывало во мне встречный отклик. То же присутствовало и в его партнере, только выказывалось совсем по-иному. Еще задолго до того, как я во гневе впервые пустил в ход оружие, Луис уже изведал вкус крови. Поначалу он убивал в отместку за причиненное ему зло, но довольно быстро обнаружил, что у него к этому своего рода талант и что есть люди, готовые охотно платить за использование этой его способности от их имени. Когда-то он сам, пожалуй, не очень отличался от Меррика, но нравственный компас в нем оказался несравненно вернее, чем был когда-либо у этого отца-одиночки.

В то же время я знал, что у нас с Луисом много общего. Он воплощал ту мою черту, которую я с давних пор с неохотой в себе осознавал — агрессивную порывистость, запальчивый позыв к насилию, — и присутствие Луиса в моей жизни вынуждало меня невольно себя перекраивать, а через это как раз контролировать в себе эти черты. В свою очередь, думается, я давал ему возможность выпускать наружу свой гнев, втесываться и изменять мир, что поднимало его в собственных глазах на достойный существования уровень. За истекший год мы повидали такое, что нас обоих изменило, подтвердив подозрения — у каждого свои — насчет природы ячеистого мира, которыми мы, впрочем, предпочитали не делиться. И еще у нас была общая почва, как бы поло под ногами она ни отзывалась.

— Знаешь, почему в этой игре не видно черных? — не унимался он. — Потому что она «а» — нерасторопная, «б» — тупая, и «це» — потому что на холоде. Ты вот глянь, — он листнул программку, — большинство этих парней даже не американцы, а все канадцы. Как будто у нас своих белых тихожопников нет, так еще из Канады завозим.

— А что, — сказал на это я, — даем канадцам работу. Зато так они могут заработать настоящие доллары.

— Ага, а потом отсылают по своим семейкам, как в странах третьего мира. — Луис с нарочитым презрением посмотрел на гарцующий по льду талисман в виде попугая. — Вон попка-дурак и то поспортивней будет, чем они.

Мы сидели в секторе «Е», как раз по центру над кругом вбрасывания. Билла — человека, которого к нам направил Хват, — нигде не было видно, хотя со слов Хвата можно понять: парень, стоило ему заслышать о Меррике, начал осторожничать. Если ему хватило сообразительности прийти пораньше, то он, скорее всего, нас уже срисовал. Ничего, ему в радость будет узнать, что ближайшие несколько дней Меррик проведет за решеткой. От этого всем некоторая передышка; для меня, во всяком случае, до того момента, как придется по ходу матча втолковывать нюансы хоккея человеку, для которого спорт начинается и заканчивается баскетбольной площадкой или там легкой атлетикой.

— Послушай, — укорил я Луиса, — это несправедливо. Подожди, пока они выйдут на лед. Некоторые из этих ребят носятся что надо.

— Иди постыдись, — огрызнулся тот. — Вот Карл Льюис, тот действительно носился. Джесси Оуэнс тоже человек-пуля. Бен Джонсон, и тот с полной жопой таблеток бегал будь здоров. А вот «пломбиры», те наоборот. Как снеговики на лыжах.

По радио прозвучал призыв стадиону воздержаться от «бранной и нецензурной лексики».

— Что-о? — не поверил своим ушам Луис. — Ругаться нельзя? Это что, б…, за вид спорта такой!

— Да это так, для вида, — успокоил я, в то время как снизу на Луиса неодобрительно покосился папаша с двумя мальчатами. Похоже, он хотел что-то сказать, но передумал и вместо этого лишь надернул сыновьям на уши пиратские шапочки.

Грянула квиновская «We Will Rock You», а затем еще «Ready to Go» группы «Республика».

— На хрена столько музыки? При чем здесь спорт? — продолжал недоумевать Луис.

— Это музыка белых, — пояснил я, — специально чтоб под нее черным тошно было и они не могли вскакивать и плясать.

На лед выехали команды, опять же под музыку. Как обычно, был объявлен розыгрыш призов с вручением в перерыве: бесплатные гамбургеры, скидки в супермаркетах, а кому повезет, так еще и фирменная майка или кепка.

— Ой-й, не надо ля-ля, — источал желчь Луис, — скажите уж, раздача дерьма, чтобы народ не поуходил с самого начала.

К концу первого периода «Пираты» вели «два-ноль», отличились Зенон Конопка и Джефф Питерс. Хватов посланец все не объявлялся.

— Заснул, наверное, где-нибудь, — предположил мой спутник, — нашел себе тихое местечко.

И вот как раз когда команды выкатывались на второй период, справа на наш ряд стал протискиваться нервного вида человек в затертой фуфайке «Пиратов»: козлиная бородка, очки с серебристой оправой, на лоб надвинута «пиратская» же черная бейсболка, руки в карманах. В целом он нисколько не выделялся из сотен других таких же зрителей.

— Ты, что ли, Паркер? — спросил он.

— Он самый. А ты Билл?

Тот кивнул, руки по-прежнему держа в карманах.

— Давно уже за нами смотришь? — спросил я.

— Да еще с первого периода, — ответил он, — даже раньше.

— Смотри-ка, осторожный.

— Лишний раз не помешает.

— Фрэнк-то сейчас все равно под замком.

— Да? А я не знал. За что его, интересно?

— За соглядатайство с посягательством.

— Фрэнка Меррика за соглядатайство? — Билл фыркнул. — Скажи уж что другое. А почему не за переход не в том месте или что собака у него без лицензии?

— Да вот, надо было его чуток нейтрализовать, — сказал я, — без всяких «почему».

Билл через меня посмотрел туда, где сидел Луис.

— Не хочу никого обидеть, но чтобы черный парень на хоккее… Как-то глазам непривычно, режет.

— Это же Мэн. Здесь черный уже сам по себе глаза режет.

— Вообще-то, да. Только надо было его, наверное, как-то приодеть, чтоб сливался, походил.

— Думаешь, он будет похож, если напялит пиратскую шапку и начнет махать пластмассовой сабелькой?

Билл осторожно посмотрел, а затем отвел глаза от Луиса.

— Да, пожалуй что, нет. Если только настоящую ему дать. В смысле саблю.

Он сел рядом и какое-то время не отвлекаясь смотрел на площадку. За четыре минуты до конца периода Шейн Хайнс вновь зажег за воротами противника фонарь, а всего через полторы еще одну шайбу забил Джордан Смит. Счет стал «четыре — ноль» — все, игра сделана.

— Ну что, по пиву? — предложил Билл, вставая. — Четвертая победа подряд, в девяти из десяти матчей. Такое было только в триумфальный сезон с девяносто четвертого на девяносто пятый. А я, гадство, за этим только из тюрьмы наблюдал.

— Наверное, неоправданно жестокая кара? — спросил Луис.

— Он не фанат, — поспешил сказать я, видя, как покосился Билл.

— Да и хрен бы с ним.

Мы вышли и взяли три нефильтрованного в пластиковых стаканчиках. К выходу уже тянулась цепочка из разочарованных такой безоговорочной победой «Пиратов».

— Кстати, благодарю за билет, — вставил Билл. — Мне уже такие дела не всегда по карману.

— Нет проблем, — сказал я.

Он выжидательно притих, поглядывая на припухлость в моей куртке, где виднелся бумажник, который я вынул и отсчитал полсотни. Билл бережно свернул купюры и сунул их в карман джинсов. Я уже собирался начать расспросы насчет Меррика, когда со стороны площадки громыхнуло — гол, причем явно в пользу «Соколов».

— Тьфу, б…во! — вскинулся Билл. — Сглазили, что ушли.

Пришлось вернуться на места и дожидаться начала третьего периода; по крайней мере это время Билл с охотой рассказывал, как ему «отдыхалось» в строгаче. Из общего режима в строгий переводили в основном тех, кто проявлял особо буйный нрав, был склонен к побегу или же представлял угрозу для других сидельцев. Иногда строгач служил формой наказания тем, кто нарушил тюремный уклад или у кого обнаружились запрещенные предметы. В штате Мэн тюрьма строгого режима открылась в 1992 году в Уоррене. Она насчитывала сотню одиночных камер с максимальной изоляцией. С закрытием в первые годы нынешнего века Томастонской тюрьмы штата вокруг «супермакса», подобно крепости вкруг цитадели, постепенно выросла тюрьма на тысячу двести заключенных.

— Мы как раз в одно и то же время тянули с Мерриком строгача, — вспоминал Билл. — Я сидел двадцатку за кражу со взломом. Нет, вы представляете? За кражу. Двадцатку. Убийцы, драть их лети, получают меньше. Туда меня копы упекли знаете за что? За то, что у меня нашлась отвертка с куском проволоки. А я всего-навсего радио хотел себе смастырить. А они мне: «Ага, к побегу готовился», и р-раз строгача! И там у меня пошло наперекосяк: копа я ударил. Он меня довел. Ну вот и пришлось сроком расплачиваться. Копы гребаные. Ненавижу.

Тюремную охрану сидельцы по привычке называли тоже «копами». А впрочем, они ведь тоже часть правоохранительной системы, такая же как полицейские, прокуроры или судьи.

— Вы-то небось строгача изнутри и не нюхали? — спросил Билл.

— Нет, — честно признался я. Тюрьма строгого режима — заведение закрытое фактически для всех, помимо самих заключенных и их охраны, хотя не секрет: порядки там такие, что мало не покажется.

— Худо там, — сказал Билл, и по тому, как он это произнес, я понял, что не услышу от него какую-нибудь разудалую, расписную страшилку о тяготах бывшего бедняги-страдальца. Втюхивать он ничего не собирался, а просто хотел, чтобы его кто-нибудь выслушал.

— Воняет там: говно, кровь, блевота. И на полу, и на стенах. Зимой снег под двери надувает. Параши гремят не смолкая, а это, я вам доложу, нечто. Никак от этого не оградиться. Пробовал было втыкать сортирную бумагу в уши, чтобы хоть как-то звук глушить, — думал, с ума сойду. Двадцать три часа в сутки сидишь взаперти, на один час выгоняют в загон — так называемый «прогулочный двор»: два метра в ширину, десять в длину. Знаю назубок, за пять лет вымерял досконально. Свет не гаснет круглые сутки. Телевизора нет, радио тоже, только шум параш да лампы горят. Зубную щетку иметь, и ту не полагается. Выдают какую-то пластмассовую бздюльку на палец, а что с нее толку.

Билл открыл рот и указал себе на прорехи меж грязно-желтых зубов:

— Вишь, пяти зубов там лишился. Просто взяли и повыпали. Если так рассматривать, то «супермакс» этот, строгач — своего рода психическая пытка. Зачем там сидишь, тебе известно, а вот что надо сделать для того, чтобы оттуда вызволиться, — уволь. И это еще не самое худшее. А вот проштрафишься по-крупному, так тебя посылают на «стульчак».

Я знал и об этом. «Стульчак» служил своего рода орудием сдерживания для тех, кто окончательно вывел из себя охранников. Четверо или пятеро их в полной боевой экипировке, со щитами и «черемухой», врывались к нарушителю в камеру, чтобы провести «извлечение». Нарушителю пшикали в лицо газом, валили на пол или на шконку и брали в наручники. Наручники затем пристегивались к ножным кандалам, одежда заключенного срезалась с тела и его — голого, исходящего воплями — волокли в наблюдательную, где прихватывали лямками к специальному стулу, оставляя бедолагу на холоде по нескольку часов. Невероятно, но тюремные власти настаивали, что «стульчак» служит не для наказания, а лишь как средство контроля над заключенными, представляющими опасность для себя самих или окружающих. «Портлендский Феникс» как-то раздобыл видеозапись такого извлечения (все было отснято в тюрьме) как доказательство, что данная мера нарушением прав заключенных якобы не является. По словам же тех, кто эту запись видел, и само извлечение, и этот самый «стульчак» едва ли могли быть чем-либо иным, кроме как узаконенным насилием, близким по уровню к пытке.

— Я тоже раз через него проходил, — сказал Билл, — после того как вырубил того копа. Мне хватило. Ходил потом на полусогнутых. Никому такого не пожелаю. С Мерриком тоже это проделывали, да не раз, но Фрэнка не сломаешь. А причина была все время та же, все время одна.

— В смысле?

— Меррика все время наказывали за одно и то же. Там у нас был паренек, звали его Келлог, Энди Келлог. Двинутый, но вины его в том не было. Все это знали. Его в детстве однажды оттрахали, и он с той поры так и не оправился. Говорил все время о каких-то там птицах. Людях как птицы.

— Постой-ка, — перебил я. — Того паренька, Келлога, — его что, насиловали?

— Ну да.

— Я имею в виду, в прямом смысле?

— А в каком еще. Мне кажется, те, кто это делал, носили что-то типа масок. Келлога я помню еще по Томастону. В строгаче его тоже кое-кто помнил, но что с ним было, никто точно не знал. Знали только, что на него налетали те самые «люди-птицы», да не по разу. А как минимум по паре, и это когда его уже пропускали вкруговую. Понятно, что отделывали в хлам. Паренька того таблетками пичкали до одури и обратно. Единственный, кто мог до него достучаться, это Меррик, что для меня лично было удивительно. Меррик, он же не социальный работник, и вообще жесткий мужик. А опекал того паренька, прямо как своего. И не по-пидорски, это бы сразу было видно. Первый, кто над Мерриком в этом плане подшутил, был и последним. Он ему чуть башку не оторвал, пытался ее сквозь решетку протиснуть. И уже почти добился, если бы копы не вмешались. Затем Келлога перевели в строгач — он говном в охранников кидался, — и Меррик тоже нашел способ туда перевестись.

— Меррик что, специально подстроил, чтобы его перевели в «супермакс»?

— Поговаривают, что так. Пока был Келлог, Меррик как-то мирился, вел себя смирно, за исключением случаев, когда кто-то по неосторожности пробовал пригрожать пареньку или совсем уж сдуру буром переть на Меррика. А после того как Келлога перевели, Меррик делал все, чтобы занозить копов, пока им наконец ничего не осталось, кроме как заслать его в Уоррен. Пареньку он там помочь особо не мог, но руки тоже не опустил. Разговаривал с копами, пытался выбить, чтобы в тюрьму к Келлогу прислали кого-нибудь из психиатрии; даже раз или два убеждал его остыть, иначе б его опять потащили на «стульчак». Не поверите, но охранники однажды сами вызвали его из камеры, чтобы он урезонил пацана. Получалось, правда, не всегда. Келлог этот прямо-таки жил на стуле. Может, при тогдашнем раскладе и по сей день там сидит.

— Келлог все еще там, в тюрьме?

— Да ему уж, наверное, оттуда и не выйти, кроме как вперед ногами. Мне так кажется, тот паренек просто хотел умереть. Чудо, если он все еще живой.

— А Меррик — ты с ним разговаривал? Он тебе ничего о себе не рассказывал?

— Не-а. Одиночка был, себе на уме. Только и находил время, что на Келлога. Вообще, мы с ним перебрасывались словцом, когда пути у нас сходились, — где-нибудь там в изоляторе или по дороге в загон и обратно — хотя за все годы разговоров натикало не больше, чем за один этот вечер. Я, правда, слышал о его дочери. Думаю, оттого он так и опекал Келлога.

Начался последний период. Внимание Билла мгновенно переключилось на лед.

— Я что-то не пойму, — подал я голос. — А какое отношение дочь Меррика имеет к Келлогу?

Прежде чем окончательно уйти в игру, Билл с неохотой обернулся.

— Видишь ли, у него дочь пропала, — сказал он. — Памяти о ней у него толком и не сохранилось — так, пара фоток да пара рисунков, что она ему в тюрьму прислала, пока не исчезла. И вот те самые рисунки, они и привлекли его к Келлогу. Потому что и Келлог, и дочка Меррика рисовали то же самое. У обоих на рисунках были люди с птичьими головами.


Глава 13 | Неупокоенные | Часть третья