home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Амур-тужур-гламур

Проведя некое разведмероприятие, Андрей в конце концов узнал об Олеге многое. Высокий, атлетически сложенный блондин голливудского типа, капитан прославленной университетской команды ватерполистов, он был еще и сыном известного журналиста-международника из «Правды». Глаз на Ольгу он давно положил. Через своих закадычных дружков — комсомольских функционеров университета — сумел подстроить так, чтобы в очередную заграничную студенческую поездку в результате своих хитроумных действий попасть вместе с Ольгой. Андрея же «зарубили» на выездной комиссии как недостаточно политически подготовленного, малоактивного студента, не принимающего должного участия в факультетской жизни.

С этой-то поездки, по сути, «амур-тужур-гламур» у Олега с Ольгой и начался. Андрей неоднократно пытался потом поговорить с Ольгой. Но она как всегда отшучивалась да отнекивалась, отдаляясь от него все больше.

Андрей попереживал, попсиховал, побесился, даже валокордин на ночь пил, чтобы избавиться от навязчивых мыслей и ночных кошмаров и уснуть. Потом начал назло ей встречаться с их однокурсницей — искусствоведом Маринкой, которая давно сохла по нему. Она не могла поверить даже свалившемуся на нее счастью. Весь факультет, видя все это, просто гудел. Особенно когда Ольга Усольцева неожиданно для всех стала Ольгой Потаповой. Вскоре после этого женился и Андрей.

Специальность искусствоведа была в то время далеко не самой востребованной и высокооплачиваемой в Советском государстве. А когда в семье два искусствоведа — жизнь совсем медом не покажется. Жена Андрея, в девичестве Марина Певзнер, осознав ситуацию, засобиралась на историческую родину. С утра до вечера она напоминала мужу о том, что давно прошло время гордиться своими русскими корнями. Что пора и ему уже вспомнить об отце-еврее.

В конце концов, после долгих размышлений, обсуждений и переговоров с друзьями они нашли компромисс, устраивающий их обоих. Решили ехать в Германию. Испытывая непроходящее чувство вины и исторической ответственности за истребление гитлеровцами миллионов евреев, эта страна широко открыла свои гостеприимные объятия перед их потомками. Мать и бабушка Андрея, посылая проклятия на голову оголтелой, совсем лишившейся разума невестки, со слезами умиления вспоминали то счастливое время, когда их мальчик помнил только свои славянские корни, был добропорядочным замечательным парнем, хорошо учился, много свободного времени уделял посещению храмов и любил понятную им красивую русскую девушку Ольгу. А главное — никуда не собирался уезжать из Москвы.

Разрешение на выезд в Германию было получено довольно быстро. Но покупателя на их квартиру никак не находилось. Денег же на отъезд взять было негде. Вот тут-то Андрей и вспомнил о картинах отца, пылившихся уже много лет в маленьком курятнике в подмосковной Сходне, гордо именуемом бабушкой дачей.

В Москве стояли трескучие морозы под сорок градусов. В обледеневшей электричке, где кроме Андрея ехало всего несколько таких же, как он, насквозь промерзших бедолаг, под стук колес Андрей про себя проклинал свою незадавшуюся судьбу, «сионистку» Маринку, не дававшую ему спокойно жить, изменщицу Ольгу, поломавшую ему жизнь, и думал о предстоящем пути на дачу через темный холодный лес. И еще жалел, конечно, мать и бабушку, которые останутся одни в голодной, холодной Москве… Добравшись до дачи и выпив тут же привезенную с собой четвертинку водки, чертыхаясь, стал доставать из чулана пыльные, специфически пахнущие картины. И тут же мгновенно забыл обо всем.

«Не зря, оказывается, бабушка, когда ее не слышала мать, — подумал он, — говорила, что мир еще узнает имя моего отца — талантливого художника Бориса Курлика».

Андрею удалось тогда без особых сложностей вывезти с собой в Германию несколько найденных в грязном чулане картин отца. Тех самых полотен Бориса Курлика, которые сегодня украшают лучшие галереи мира. Они не только принесли его сыну большие деньги, но и реально помогли Андрею попасть в самый что ни на есть верхний эшелон международных экспертов-искусствоведов. В результате к нему пришла громкая слава, о которой он с детства мечтал, только распространилась она далеко не в широких, а исключительно в узких кругах — включая особо влиятельных на Западе специалистов.

«Жалко и до глубины души обидно, что этого не увидела умершая к тому времени бабушка», — часто думал он.

Мать же, которую Андрей перевез жить к себе, в Германию, никак не могла поверить, что ее мужу, долгие годы приносившему в дом жалкие копейки, известному выпивохе, бабнику и матерщиннику, посвящены страницы и целые главы в учебниках по истории искусств и отведено почетное место в престижнейших каталогах. И что мешавшие ей когда-то жить картины его, из-за которых они в свое время столько ругались, теперь висят в лучших музеях мира.

Что касается Андрея, то и в Германии он никак не мог забыть Ольгу. Марина чувствовала это, нервничала, злилась, ревновала мужа к прошлому. Их личная жизнь дала большую трещину, чувств не осталось, а сексуальная супружеская жизнь и вовсе сошла на нет. Достаточно реально взвесив все за и против, Марина несколько лет назад объявила Андрею, что жить с бездушным и черствым «мудилой», который к тому же не способен удовлетворить ее даже физически, она не собирается. Что ей абсолютно не нужен такой номинальный муж, да еще и импотент, которого, по ее словам, «мать родила с ущербным половым органом».

— Оставайся со своей полоумной мамашей в своем особняке со своими любимыми картинами, собаками, иконами! — гневно прокричала она ему своим зычным голосом во время очередного полуночного скандала, сопровождаемого, как всегда, битьем посуды, пощечинами и истеричным рыданием. — Я нашла себе давно мужчину, — сообщила, вытерев слезы, Маринка в завершение своей многочасовой истерики, — настоящего мужика, не дефектного, как ты. Он меня давно любит и ценит, не то что ты, негодяй и свинья. И кстати, чтоб ты знал, он давно и регулярно, с большим удовольствием трахает меня, чуть ли не каждый день, когда тебя нет по вечерам дома, причем по несколько раз, не то что ты, раз в месяц, и то по принуждению. Так и знай.

В заключение своей гневной длиннющей тирады Марина неожиданно мстительно, с явной завистью зло добавила:

— Теперь я понимаю Ольгу, которая сразу же разобралась в тебе и бросила, поняв истинную суть такого бездарного импотента, как ты. А я, дура, столько промучилась, столько времени драгоценного на тебя потратила, столько лет жизни потеряла.

В конце концов Марина все же ушла от него окончательно, оттяпав при этом изрядный кусок его состояния. Она отбыла в Австралию то ли с кем-то, то ли одна, Андрей так и не узнал. Денег было ему, конечно, жаль, особенно в первое время. Но чтобы больше никогда не видеть эту толстую, вечно брюзжащую, опустившуюся и сексуально ненасытную бабу, с потерей денег можно было в конце концов смириться.

Через своего старинного университетского дружка Мишку Бильдина Андрей, пользуясь любым случаем и любой предоставлявшейся ему возможностью, всегда узнавал об Ольге. Бывая в Москве в командировках, часто набирал номер ее домашнего телефона, но, услышав любимый голос, просто молчал. Не мог пересилить себя, заговорить — клал трубку. Прекрасно помнил он все, связанное с Ольгой, и конечно же их совместные поиски иконы «Спас Нерукотворный». Не забыл и о немецком следе этой иконы, на который они тогда вместе вышли. Живя же постоянно в Германии, решил, после долгих неудачных самостоятельных поисков в этом направлении познакомиться с известным собирателем икон Густавом фон Дрейером, проконсультироваться с ним и, возможно, с его помощью продолжить расследование. Однако кроме телефонного контакта со знаменитым коллекционером встретиться с ним у Андрея никак не выходило. Все было недосуг. Кроме того, что-то необъяснимое пока мешало это сделать. В то же время его не оставляла подленькая мысль о том, что он мог бы найти икону и без Ольги и, зная ее истинную цену — не меньше миллиона долларов, — выгодно продать. Тем самым он устроил бы Ольге подлянку, да еще и большие деньги при этом заработал. Или еще изощреннее можно поступить: найти «Спаса», оставить его у себя до лучших времен, а Ольге откровенно морочить голову, сообщая время от времени о том, что он якобы вновь занялся поисками интересующей ее иконы.

Любовь-ненависть стали основным лейтмотивом его дальнейшего поведения, его совсем не угасших, а даже обострившихся с годами чувств. Причем чего больше в его душе, он и сам не знал. Женщин у него за эти годы было немало. Давно обзавелся он и постоянной любовницей. Его компаньонка, приятная во всех отношениях фрау Марта Кноблих — невысокая, уютная, ладненькая и довольно симпатичная блондинка, совсем не похожая на костлявых и долговязых немок с длинными мужеподобными лицами, жила по соседству с ним. Это было удобно. Они прекрасно ладили и в жизни, и в работе, и в постели. Но ничуть не более того. Страсть, любовь, даже ревность — все это не про них. Исключительно деловые Отношения во всем. Причем все по плану, без всяких эмоций, даже строго по расписанию: работа, дом, постель — постель, дом, работа.

Утром Андрей ждал Ольгу на углу Ахенфельд-штрассе, идущей от железнодорожного вокзала параллельно центральной улице чуть ли не через весь город, у дома с резными балконами номер 25-А. Они договорились сегодня погулять по центру, побродить в курпарке, потом попить кофе с замечательным клубничным тортом в одном из популярных кафе на берегу прозрачного горного озера близ Гармиша. Ольгу он узнал издалека, по летящей походке, особой стати, пышным, развевающимся на ветру волосам. Яркая брусничная куртка, того же тона узкие брючки, черные мокасины и маленькая черная сумка. Изящная, элегантная даже в будничной, спортивной одежде, Ольга привычно, как и раньше, чмокнула Андрея в щеку, а потом, придирчиво оглядев его со всех сторон, вынесла свой вердикт:

— Великолепно выглядишь! Поездка в Америку, судя по всему, оказалась успешной. Знаешь, — продолжала она, идя рядом с Андреем и нежно взяв его под руку, — в Москве не сказала тебе, просто не успела, но там еще заметила, что с годами ты стал значительнее. Раньше был мягким, податливым парнем, слишком домашним, маменькиным сынком. А сейчас — настоящий кремень. Одни глаза чего стоят. Взгляд — ну просто как у волка-одиночки или медведя-шатуна. Что тебе больше нравится? — Заметив при этих словах явное удивление и даже недоумение в его глазах, Ольга тут же добавила: — И знаешь, таким возмужавшим, серьезным ты мне нравишься больше. Вроде тот же, да не тот. Солидней, что ли, стал. Намного уверенней в себе.

Курпарк, излюбленное место прогулок богатой немецкой знати, приезжающей отдохнуть и подлечиться в мировой курорт Гармиш, был во всей красе поздней осени. Деревья уже начали сбрасывать свою многоцветную листву. На симметричных клумбах остро пахли осенние последние цветы. Лужайки удивляли аккуратно подстриженной и совсем не пожелтевшей нежной травкой. Багряная и ярко-желтая листва на дорожках, приятно шуршащая под ногами, негромкий щебет облепивших кусты и ветви деревьев, не успевших еще улететь на юг птиц, создавали какое-то особое чувство спокойствия. А бродившие чуть ли не по щиколотку в листве одинокие пожилые пары добавляли этой картине непередаваемый, а только ощущаемый, как на полотнах импрессионистов, колорит и то высокое чувство, которое разделяли, по всей видимости, все, кто гулял здесь.

Ольге не хотелось ни думать, ни говорить. Она просто бродила с Андреем мимо разбросанных по территории курпарка прудов с желтыми кувшинками и созерцала увядающую природу с чувством тоски и снизошедшего на нее умиротворения. Андрей тоже напряженно молчал. Так, не торопясь и лениво переставляя ноги по опавшей листве, они ходили кругами невесть сколько времени по небольшому, чинному немецком парку, как будто наматывали кем-то установленные для них километры. В глубине парка вдруг раздалась летящая музыка Штрауса. Духовой оркестр, расположившийся на огромной лужайке, начал репетицию своего ежевечернего, может, последнего в этом году, концерта. Как и все остальные обитатели курпарка, Ольга с Андреем неспешно направились туда.

Первой нарушила молчание Ольга.

— Ирреальность какая-то, да и только, — сказала она, задумавшись. — Трудно даже поверить в то, что мы видим. Нежно-зеленая трава, деревья в красно-желтой листве. Лужайка, заполненная музыкантами в белых фраках, белоснежных рубашках с бордовыми бабочками. Восхитительная музыка Штрауса. Одинокие слушатели… На фоне снежных остроконечных вершин Альп. Сказка какая-то, да и только. Просто восхитительно. Как будто иллюстрация к книжке братьев Гримм. Особая, ни на что не похожая картинка из какой-то другой жизни… Андрюша, дорогой мой, ты как будто — до сих пор меня так и не простил, да? — спросила Ольга, когда они, усевшись вскоре на летней веранде кафе в парке, заказали по большой чашке эспрессо с популярным в этих местах горячим апфельштруделем. — Прости, но что было, то было, назад не вернешь. После этого у каждого из нас все-таки годы жизни за плечами. У тебя свои обиды, у меня свои. Помнишь, как в детстве нам все время повторяли: «Кто старое помянет, тому глаз вон! А кто забудет, тому два!» Мы наконец встретились. Мы с тобой сейчас здесь, вдвоем, и это главное. Ты согласен со мной?

— Согласен. Конечно, согласен, — тихо и как-то даже послушно ответил Андрей, накрыв ее теплую ладонь своей…

Назавтра, в девять утра, они уже мчались по дороге в Аугсбург. Мрачный, из серого камня, небольшой, заросший многолетним хмелем с покрасневшими огромными осенними листьями, домик коллекционера фон Дрейера стоял на окраине города. Кроме этой листвы его оживляли, пожалуй, еще яркие желтоватые ставни и готические картинки на стенах. Дверь открыла седая, но моложавая еще дама с большими, белого золота с бриллиантами, серьгами в ушах и в модной розовой кофточке с поднятым воротничком. Она провела их в неожиданно светлую в этом темном царстве, просто и со вкусом обставленную небольшую гостиную. Через несколько минут появился высокий, под два метра ростом, широкоплечий, с загорелым обветренным лицом, белоснежными густыми волосами пожилой мужчина, одетый в яркий бордовый свитер и светлые брюки.

Андрей начал по-немецки объяснять ему цель их визита. Но герр Густав, а это был именно он, неожиданно прервал его, сказав, что хотел бы вести разговор на русском, а то без практики он стал забывать этот язык.

Приятная во всех отношениях дама, открывшая им дверь, оказалась женой хозяина дома. Предложив гостям неизменный кофе с домашним печеньем, она вскоре неслышно удалилась.

Густав фон Дрейер происходил из аристократической немецкой семьи. Предки его — выходцы из Саксонии — лишь в начале XX века перебрались в Баварию. Отец Густава, Альфред фон Дрейер, был в свое время довольно успешным архитектором, мать занималась домом, детьми. Архитектором хотел стать и Густав. Приход Гитлера к власти семья встретила как должное, даже искренне приветствовала фюрера, не догадываясь обо всех последствиях своей интеллигентской эйфории. В результате вместо учебы в университете Густав попал на Восточный фронт. Потом был Сталинград, плен. А дальше — Средняя Азия, Ташкент, где пленные немцы, в их числе и Густав, строили военные городки на улице Шота Руставели, на Саперной площади, в районе старой крепости, на улице Тараса Шевченко, недалеко от вокзала, знаменитый Республиканский театр оперы и балеты имени Алишера Навои по проекту и под руководством академика Щусева, реставрировали Музей искусств Узбекистана. Обводняли они голодную степь, создавали многое другое.

Там-то, в Ташкенте, и произошла знаменательная для Густава встреча. Смотрительница музея попросила его о какой-то небольшой услуге. Разговорились. Старая, бедно одетая женщина, со следами былой красоты на изможденном, уставшем, худом лице, но с величавой осанкой и прекрасным литературным немецким языком, оказалась Надеждой фон Дрейер. Известнейшей в свое время женщиной, одной из самых красивых в Средней Азии, вдовой родного дяди царя — Великого князя Николая Константиновича Романова. Он был сослан венценосной семьей вначале в Оренбург, а потом и в Ташкент в конце XIX века. Выяснилось, что она еще и дальняя родственница Густава. Как он рассказал Андрею и Ольге, им удалось поговорить всего два раза. Тогда-то ему и сообщила вдова царева дяди, что ее предки уехали в незапамятные времена из Саксонии в Россию, где в XVIII веке прочно осели в Оренбурге. Отец ее служил в этом городе обер-полицмейстером. Там-то она и встретила молодого красавца генерала, сосланного в Оренбург, — великого князя Николая Константиновича, искренне полюбила этого во всех смыслах прекрасного, доброго и героического человека, который ответил ей взаимностью. Вскоре она вышла за него замуж, за что венценосная семья отправила его, уже вместе с женой, еще дальше — в Туркестан, в Ташкент. Узнав, что Густав сам из Баварии, Надежда фон Дрейер упомянула в разговоре с ним, что еще девчонкой, живя в Оренбурге, слышала не один раз о чудотворной иконе «Спас Нерукотворный» XIV века. Эта икона, по ее словам, принадлежала хорошим оренбургским знакомым ее отца, носившим фамилию Агаповых-Писаревых. Вскоре после Октябрьского переворота икона бесследно исчезла. А вот недавно появившийся в музее новый сторож, Генрих Соломонов, бывший в немецком плену, напомнил ей об этом сокровище.

Надежда фон Дрейер рассказала Густаву, что этот сторож, оказывается, в плену жил в Баварии, в небольшом городке под Мюнхеном. Он видел там, в доме хозяина, где работал, судя по описанию, ту самую икону «Спаса». При самых загадочных и трагических обстоятельствах она оттуда исчезла. Как помнила с детства вдова великого князя, благочестивых людей эта икона охраняла, берегла, приносила им удачу. Над теми же, кто преступал христианские заповеди и презирал мораль, всегда вершила праведный суд. О многом хотел бы порасспросить вдову Николая Константиновича Густав, но его перевели на другой объект. Больше свою дальнюю родственницу фон Дрейер, как он ни старался, так и не увидел. А вскоре военнопленным немцам было разрешено вернуться домой, в Германию. С самой первой партией Густав добрался в до отказа забитом людьми товарном вагоне до своего родного Аугсбурга. Так повезло не всем. Многие скончались по дороге от холода, голода, болезней, так и не увидев родины. Он же вскоре после возвращения женился, поступил в университет, стал, как и мечтал до войны, архитектором. Многие дома в Баварии построены по его проектам. Однако проснувшийся в плену интерес к истории, искусству и литературе загадочной, далекой и холодной России не утратил. С годами этот интерес заметно вырос, стал глубже, осознанней. Некоторые мотивы великой культуры Густав перенес в свои архитектурные творения. Но главное — он теперь известный в стране коллекционер древнего российского искусства. Многие иконы его нынешней коллекции уникальны. Икону же «Спас Нерукотворный», о которой рассказала ему Надежда фон Дрейер, Густаву до сей поры, к великому сожалению, увидеть так и не удалось. Но следы ее он все же нашел.

— Господа, — прервал свой рассказ Густав, давно перешедший на немецкий язык, — может быть, еще кофе? Нет? Сейчас тогда вспомню любимую присказку нашего главного охранника, капитана Евдокима Васина. Э-э-э, как это он любил повторять, дай бог памяти? Да, вспомнил наконец: — «На нет и суда нет!» — сказал он вдруг громко по-русски, сопроводив поговорку сочным трехэтажным матом и неожиданно еще громче засмеялся. — Господа, — продолжал Густав, — узнал я, что икону, которую вы ищете, прятал в конце войны у себя некто Томас Майнхоф — сосед крупного антиквара, а раньше того самого бауэра, на кого, как мне удалось узнать, и работал военнопленный Соломонов, о котором мне рассказала Надежда фон Дрейер. Майнхоф, по моим данным, жив-здоров, чего и вам желает, как говорят в России. Только живет он теперь в Австрии, в Инсбруке — столице зимней Олимпиады, что примерно в часе езды от Гармиша. Координаты его у меня все есть — и телефон, и адрес. Я их вам дам. А уж о встрече с ним, я думаю, вы договоритесь сами. При необходимости можете сослаться на меня.

— Очень интересный старикан, а? — задумчиво сказал Андрей, как только серый и холодный пригород Аугсбурга скрылся позади. — Между прочим, кто-кто, а я-то знаю, что его коллекция, о которой он рассказывал, не на один миллион евро тянет. Чувствуешь, что за старик? Вот так-то.

— Неужели? — искренне удивилась Ольга. — Дом вроде бы у него совсем небольшой, даже скромный по нашим российским меркам. Да и обстановку тоже роскошной не назовешь. Хотя это у нас, в России, если уж кто наворовал миллионы, вступил в «клуб миллионщиков-нуворишей», тут только все и начинается. Настоящее соревнование: кто кого переплюнет. Если у соседа особняк полторы тысячи квадратов, то у другого — обязательно не меньше трех, и так далее и тому подобное. Раз у тебя две яхты в Красном море болтаются, то у меня их будет пять, не считая той, что под Таллином, в районе Пирита для прогулок друзей. Если у тебя самый настоящий Дворец дожей в Италии есть, то у меня не хуже замок Тюдоров в Англии. У тебя «Челси»… и пошло-поехало до бесконечности. И ведь заметь, у кого-то чего-то всегда будет больше, лучше и толще… Так ведь говорят, да? Им бы о душе подумать, покаяться перед Господом да благотворительностью начать свои грехи замаливать. Ан нет, всё туда же…

А здесь, на Западе, как я вижу, и богатством-то даже неприлично кичиться, и отношение к богатым совсем другое! Да и сами они в общем-то совсем другие. На Западе в моде чопорная буржуазная респектабельность, а у нас, как когда-то, купеческий разгул и дикая азиатчина. Подумать только: у нас ведь богатеев ненавидят все поголовно. Удивительно, но наша история ничему никого не учит. В школе все миллионеры наши в большинстве троечниками да второгодниками, видимо, были. Потому и не знают, что народ российский долго терпит, но уж если совсем прижмет его, то мало никому не покажется.

— А ты все так же, как и прежде, пофилософствовать, смотрю, горазда, — с легкой иронией констатировал Андрей.

— Ты вот, например, как я поняла, совсем не похож на нынешних наших «захребетников». Тоже миллионером благодаря своему папаше покойному стал, а все такой же белый и пушистый, — язвительно ответила на это Ольга.

Оба замолчали.

— Так, далее в нашей программе, как я понял, намечена встреча в Инсбруке с Томасом Майнхофом? Или я ошибаюсь? — спросил Андрей, подъезжая к дому Станислава. — Ну, тогда до скорой встречи.

Кивнув головой и быстро чмокнув его в щеку, Ольга проворно вышла из машины, помахала ему рукой и скрылась в подъезде дома, где мгновенно зажегся свет.


Томас Майнхоф жил в центре Инсбрука в стандартном двухэтажном немецком доме старинной постройки с небольшим участочком стриженой травки возле него.

После протяжного звонка ни калитку, ни дверь в его квартиру долго никто не открывал. Наконец автоматически открылась небольшая калитка и одновременно распахнулась мощная дубовая дверь в дом. На пороге стоял маленький старичок-боровичок и, близоруко щурясь, внимательно оглядывал обоих. Он несколько раз при этом переспросил: кто они, откуда, кто их прислал к нему. И лишь потом пригласил войти. В чистенькой, аккуратной комнате на втором этаже, куда они поднялись по почти вертикальной скрипучей лестнице, сразу бросались в глаза старинные фолианты, расставленные на простых сосновых стеллажах, красивые статуэтки настоящего мейсенского фарфора, другие антикварные безделушки и картины.

Герр Майнхоф действительно перебрался в Инсбрук сразу после войны, чтобы быть поближе к сестре, которая вышла замуж за австрийца и жила здесь. Икону «Спаса» он привез с собой, но уберечь, к сожалению, не смог. В Австрии стояли тогда советские войска. Кто-то из соседей донес, что Томас перебрался в Австрию из Баварии и привез с собой немалые ценности. Русские, как рассказал он Ольге с Андреем, нагрянули внезапно ночью, забрали его с женой в комендатуру. Когда же, разобравшись, выпустили к утру и они вернулись домой, их ждали голые стены. Жаловаться тогда было некому, да и опасно для жизни. Поэтому стали они наживать всё практически с нуля.

Фамилию русского полковника, который приезжал тогда к ним с обыском, Майнхоф запомнил на всю жизнь — Шувалов. Он даже узнал потом, что после службы в Инсбруке полковник бы направлен в Туркестанский военный округ, в город Ташкент. По сведениям Томаса, вместе с другими награбленными в Австрии вещами икону этот военный прокурор, полковник Шувалов, увез с собой.

Поблагодарив Майнхофа, Андрей с Ольгой побродили по старинной части Инсбрука, по его узким, мощенным брусчаткой темноватым улочкам с готическими зданиями, маленькими магазинчиками, крошечными, почти карликовыми гаштетами с десятками сортов австрийского пива, с многочисленными малюсенькими сувенирными лавками… В одном из фотоателье они переоделись в старинные, пахнущие нафталином австрийские костюмы бюргеров XIX века, любезно предложенные им для фото на память смазливым и не в меру вертлявым фотографом, и с большим удовольствием сфотографировались в таком виде.

В Гармиш-Партенкирхен вернулись уже поздно вечером.

— Я тебе не говорила, Андрей, — сказала Ольга, сидя в машине, остановившейся на Ахенфельд-штрассе, — но фамилию фон Дрейер я уже где-то, причем не один раз, слышала. Долго вспоминала, в связи с чем, и вот только сейчас меня озарило. Мама наша, хранительница всех семейных преданий, упоминала эту фамилию, говоря о дневнике своей бабушки, таинственно пропавшем недавно с нашей дачи.

— Что за дневник? Ты ничего о нем не рассказывала, — удивившись, рассеянно спросил Андрей.

— Понимаешь, это что-то вроде нашей семейной саги. Ольга Петровна вела его всю жизнь. Да еще там были бесчисленные рассуждения прабабушки о добре и зле, о тех страшных катаклизмах, которые выпали на долю ее поколения. В нем высказывала она и свои мысли о вере, о Боге и о многом другом. Причем все это — через призму той самой иконы «Спас Нерукотворный».

— Очень интересно. И что же бабушка писала об иконе?

— Весь ужас как раз в том, что никто из нас, кроме мамы, этот дневник не то что не читал — никогда в глаза даже не видел. Мама дневник на даче почему-то прятала, а тут вдруг внезапно приехала и пропажу обнаружила. А вскоре с сердцем слегла. Думали, инфаркт, слава Богу, пронесло. Гипертоническим кризом отделалась. Мне она об истории с дневником рассказала потихоньку от папы. Говорит, что кто-то чужой был на нашей даче, представляешь? Все там как было, так и осталось на месте, кроме злополучного дневника.

— Может быть, просто она сама его куда-нибудь перепрятала, а куда — забыла? — предположил Андрей.

— Конечно, все может быть, не исключаю, — согласилась Ольга. — Но понимаешь, в чем дело. Что-то у нас в последнее время истории таинственные, даже необъяснимые, приключаются. И так или иначе, как ни странно, они связаны с иконой Спасителя, в этом я все больше и больше убеждаюсь. И чувствую — ответ на все загадки где-то совсем близко, почти рядом. Интуитивно я в том уверена, но свести все кусочки мозаики в одно полотно никак не могу. Может, не готова пока, а может, просто не получается.

Андрей очень внимательно слушал Ольгу, понимая, что она многое ему не договаривает. Однако вопросов решил пока не задавать. «Захочет, — решил про себя, — сама все расскажет. Наступит такой момент».

— Давай-ка, дорогой Андрюша, завтра плюнем на все и устроим себе экскурсионный день. Отдохнем немножко, развеемся наконец-то. Заслужили мы это с тобой или нет? — предложила Ольга.

— Ну, и куда съездим?

— Я думаю, махнем, например, в Нойшваннштайн или, на худой конец, в Линдендорф. Как тебе мое предложение? — спросила Ольга, проведя нежно рукой по лицу Андрея, потом развернулась и, неожиданно крепко прижавшись к нему и обхватив руками, поцеловала в губы. И тут же моментально отстранилась и вышла из машины.

— Ну, все, решили. До завтра, дорогой. Наша завтрашняя программа вся целиком на тебе. Куда ты решишь, туда мы и поедем.

Дома был один Станислав. Наталья с детьми на полдня пошла в бассейн.

— Ужас просто. Я сегодня целый день за компьютером, — пожаловался брат. — Давно уже пора сдать монографию, да все никак не мог найти времени, чтобы закончить.

Он встал, потянулся, аж кости захрустели, потом, взглянув на сестру, присвистнул:

— Да ты вся светишься. Глаза горят. Давно я тебя, сестричка, такой что-то не видел. Ты где была-то? Наталью спрашивал, так она такого туману напустила… Кушать хочешь? Я тебе сейчас быстренько разогрею в СВЧ. Девчонки с утра кулинарничали, блинов напекли. Да и Наталья целую гору вкусностей наготовила…

— А сам-то ты будешь?

— С тобой, за компанию, обязательно буду. Еще и пива попью. Я вчера целый ящик «Пауланера» баварского нефильтрованного купил. Пару бутылочек с удовольствием выпью. А ты не хочешь? Не хочешь так не хочешь. Тогда пей чай.

— Хорошо, грей все, а я мигом. Только переоденусь.

Блины были съедены быстро. Станислав к тому же с огромным удовольствием навернул с пивом приготовленную Натальей рульку с кислой тушеной капустой и картофельный салат. А Ольга допила свой цветочный чай.

— Оля, скажи, ты мне ничего не хочешь рассказать? Ты не забыла, что Гармиш — это маленький городок? Что в центре Маршалла тебя многие уже знают. Меня на работе, куда я с утра забегал по делам, встретила Сюзанна Каспарян, наш переводчик-синхронист, и сказала, что видела тебя в курпарке с приятнейшим на вид господином. Но вы так были поглощены друг другом, что ты ее не заметила и даже не узнала, хотя она пила кофе за соседним с вами столиком. А я, между прочим, вас знакомил.

— Надо же? — искренне удивилась Ольга, — А мне казалось, что в кафе, кроме нас, никого не было… Ладно, — с глубоким вздохом сказала она, немного помолчав. — Ты должен помнить Андрея Курлика, моего университетского друга. Он уже давно живет здесь, в Германии, он сейчас известный искусствовед. Сейчас он в Гармише, приехал всего на несколько дней. Возит меня по городу и окрестностям, показывает местные достопримечательности. Вам же всем некогда, а тебе — особенно, — сказала Ольга с напором. — Не дома же у вас мне все дни торчать, сам понимаешь. А одной везде ходить не очень-то и интересно.

— Андрея я конечно же очень хорошо помню. Могла и не спрашивать. Ходил он за тобой когда-то, как верный пес, это уж точно. Дома у нас, помню, дневал и ночевал. Мать в нем души не чаяла, — проговорил Станислав, заметно при этом волнуясь. — Любил, я думаю, он тебя по-настоящему, а вот ты — не уверен.

— Много ты понимаешь, — огрызнулась сестра. — И я его тогда любила.

— Ага, вот значит что. Это значит, от большой любви ты такой неожиданный для всех фортель выкинула. Вот, значит, почему ты это сделала. А мы-то думали все и гадали: почему ты вдруг за Олега, неизвестно откуда появившегося, через три месяца после знакомства с ним, замуж выскочила. Ничего не хочу сказать о нем дурного. Олег отличный мужик. Столько лет вы уже вместе… Можно даже сказать, на зависть всем нам душа в душу живете. Я же слышу, как он каждый день тебе звонит, волнуется, как ты здесь. Зачем тебе сейчас Андрей сдался? Брось ты это, послушай брата.

— Да что ты понимаешь в моей жизни? — выкрикнула в ответ Ольга.

— Я никогда, ты знаешь, не лез в твою жизнь, — серьезно сказал Станислав. — Но сейчас я же прекрасно понимаю, во что в конце концов может вылиться ваш повторный роман. Не долюбили в свое время, не доспали… Ты же умная женщина. Остановись. Не ломай жизнь ни себе, ни Андрею, ни Олегу. Успокойся.

Ольга, нахмурившись, молчала.

— Курлик, Курлик… Курлик-Мурлик, — проговорил Стас. — Если мне память не изменяет, он еще и известный художник? Его же картины висят в Мюнхенской пинакотеке, да? А еще у нас тут недалеко в Мурнау появились, где музей знакомого тебе Казимира Малевича.

— Известный художник — Борис Курлик, — поправила его Ольга, — это отец Андрея, давно умерший.

— Не обижайся, дорогая, откуда бы мне это знать? Мне этот разговор тоже не очень приятен. Ты скоро уедешь домой. Андрей просто так сюда бы, думаю, не притащился. Значит, ты его предупредила, обнадежила. Он, кстати, женат? Или нет?

— Кстати, сейчас он свободен, раз уж это тебя интересует.

— А ты-то, моя дорогая, ты-то ведь замужем.

— Большое спасибо тебе за напоминание. Я уже давно, пойми наконец, совсем взрослая девочка. И все понимаю без твоих слов и нравоучений.

— Между прочим, ты даже почему-то не спросила меня, как отметили десятилетие Центра официально, — перевел Станислав разговор на другую тему и стал увлеченно рассказывать, кто из важных государственных деятелей обоих полушарий приехал в Гармиш-Партенкирхен, какие речи произносились, как пресса осветила это грандиозное событие.

Ольга рассеянно слушала, ее мысли были совсем далеко отсюда. Но вскоре, сославшись на усталость, пошла спать.

— Дорогая, и как это твой высокоинтеллектуальный братец тебя до сих пор в Нойшваннштайн не сводил? Я хоть и живу отсюда не так близко, и то там бывал не раз. И каждый раз при этом просто поражаюсь игре воображения и неординарности человеческой натуры Людвига II Баварского. Хоэншвангау, Линдерхофф, Херенхимзее, Нойшваннштайн можно назвать баварским чудом света.

Андрей легко вел машину, поглядывая время от времени на Ольгу.

— У баварцев Людвиг II — такой же местный божок, как у австрийцев конечно же Сиси. В любой сувенирной лавке на пивных кружках, всевозможных брелоках — везде их изображения. На бренде этом, скажу тебе, большие деньги делают, — отозвалась Ольга.

Но из головы у нее не выходил так и не завершенный вчера разговор со Станиславом. В чем-то брат, безусловно, прав. Но встреча с Андреем всколыхнула в ней слишком многое. Андрей манил к себе, притягивал как магнит, и сопротивляться этому вновь возникшему у нее чувству Ольге почему-то совсем не хотелось. Андрюшка Курлик, немного наивный, чистый мальчик, нескладный, субтильный, ее верный рыцарь, влюбленный до самозабвения, превратился с годами в элегантного, ироничного, по-настоящему западноевропейского господина, прекрасно знающего себе цену. Он вроде и тот же и совсем не тот. Совершенно новый, неизвестный ей Курлик нравился ей гораздо больше, чем прежний.

В низине между замками Хоэншвангау и Нойшваннштайн, где находилась билетная касса, скопились автобусы с туристами. Подъезжали все новые машины, вилась длинная очередь желающих попасть в замки Людвига II Баварского. Отстояв ее, Ольга с Андреем решили начать осмотр с замка Нойшваннштайн. Мрачный, угрюмый замок прилепился к самой вершине скалы. Дорога к нему вела довольно крутая, хотя и асфальтированная. До него можно было и дойти, и доехать на экскурсионном автобусе (машины туристы оставляли на парковке внизу, недалеко от билетной кассы). Но они решили доехать туда на экзотической повозке с колоритным усатым возницей в неизменном баварском прикиде — ледерхозенах — темно-коричневых замшевых штанах по колено, которые, судя по виду, носил еще его дед, и наглаженной клетчатой рубашке с большими металлическими пуговицами и с широченными подтяжками поверх. Дополняла наряд зеленая фетровая шляпа с большим пером. Два мощных тяжеловеса, запряженных в повозку, с ветерком и довольно быстро домчали их до самого входа в замок. Располагался вход на металлическом мостике, неизвестно каким образом прилепившемся к скале над пропастью, на дне которой бурлила горная река.

В замке молоденькая баварка в клетчатом бело-голубом платье и ярком красном переднике выдала им два аудиогида на русском языке. Русские туристы давно освоили эту часть Баварии.

Русская речь то и дело звучала здесь и на улице, и под сводами старинного, будто из сказки братьев Гримм, замка.

«Да, Людвиг II Баварский был, конечно, большим выдумщиком, — подумала Ольга. — Надо же было придумать такой сказочный замок и построить его в горах. Причем каждый из множества залов посвящен любимому им великому композитору Рихарду Вагнеру — кумиру баварского короля. Вернее, сценам из его широко известных опер, которые и Гитлер обожал, как выясняется».

На стенах бесчисленных залов висели огромные картины с сюжетами из вагнеровских опер, создавая вполне определенный настрой. Звучала и музыка великого композитора, лившаяся, казалось, из стен. Мелодии из «Тристана и Изольды», «Летучего голландца», «Тангейзера», «Лоэнгрина», «Мейстерзингера» сменяли друг друга, сопровождая их путешествие по замку. А в узкие, с коваными решетками окна были хорошо видны на фоне серого преддождевого неба мрачные скалы с хилой растительностью, меж которых петляла прозрачная горная речка, завершавшая свой высокогорный путь большим и шумным водопадом…

Ольга поежилась. В общем-то здесь, высоко в горах, было на самом деле намного холодней, чем в низине. С ужасом посмотрела она вниз на водопад. Ольга даже представить себе не могла, как по собственной воле можно было жить в таком мрачном месте. Захотелось скорей выйти отсюда, скорей глотнуть чистого альпийского воздуха, увидеть небо, простор…

— Чувствую, что выкрутасы эксцентричного баварского короля даже тебя, несгибаемую, заставили дрогнуть? — посмеиваясь, спросил Андрей у Ольги, когда они вышли из замка. — Ничего, собирайся с силами, милая, впереди у нас мост Марии и Хоэншвангау. Сейчас перекусим внизу в кабачке и дальше в путь. Знаешь, в этом замке раз в год проходят Вагнеровские вечера? Билет на них стоит невероятных денег. А заказывают его любители и ценители творчества композитора чуть ли не за два года. За год — это точно. Собирается знать со всего мира. Вот так-то. Это тебе не фунт прованского масла.


ГЛАВА ШЕСТАЯ Праздник в Маршалл-центре | Семейная реликвия. Ключ от бронированной комнаты | ГЛАВА ВОСЬМАЯ Баварские Альпы