home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА ШЕСТАЯ

Праздник в Маршалл-центре

— Ну, все, девчонки, раз уж вы ныть начали во время нашей замечательной вечерней прогулки по Гармишу, значит, окончательно решено: все хором идем домой, и баиньки, — сказал подошедший с большим вафельным стаканчиком, наполненным крупными шариками ванильного, вишневого и клубничного мороженого, Станислав. Он хотел, конечно, погулять перед сном подольше. Но увидев, что вся компания заметно подустала, решил не настаивать, взял под руку сестру и зашагал с ней вслед за откровенно зевавшей уже женой по узкой улочке, напрямую ведущей к дому.

— Оля, скажи мне, что ты на этот раз хотела бы посмотреть здесь поблизости и вообще в Баварии? — спросил он, когда все втроем миновали большой фонарь на стене соседнего дома, вспыхивающий ярким светом и на короткое время освещающий чуть ли не весь переулок, только когда подходили люди. — Прошлые годы, как ты помнишь, я не очень-то много мог тебе внимания уделять. Тогда курсы у меня шли сложные, для высшего руководящего состава, на которых от России обучались многие руководители министерств и ведомств: заместители министров МЧС, ФСБ, МВД, МИДа, депутаты, международные чиновники высокого уровня, дипломаты высших рангов и т. д. А сейчас тебе, можно сказать, повезло: только что закончилась у них учеба. Времени свободного у меня на сей раз гораздо больше. Хочешь, поездим на машине по нашим окрестностям, покажу замки старинные. Таких ты, вероятней всего, никогда не видела. Например, замок короля Людвига в часе езды от нас, в горах. Да и в окрестностях Гармиша мы далеко не все с тобой видели. Интересного здесь много, начиная со стадиона зимней Олимпиады 1936 года с прекрасным лыжным трамплином, хорошо сохранившимся до сей поры. А водопады в пещерах, горные озера и многое другое одной тебе, без меня, посмотреть вряд ли удастся. Кстати, на олимпийском стадионе увидишь помимо спортивных сооружений еще немало другого, что точно тебя заинтересует. Например, скульптуры, что когда-то стояли во всех парках нашей страны. Дискобол, девушка с веслом и другие, которые, как оказалось, до войны были установлены во всех спортивно-оздоровительных комплексах фашистской Германии. Только здесь, убедишься сама, их сохранили для истории, а у нас, как всегда, просто уничтожили, — добавил Станислав, подходя к освещенной веранде своего дома на Ахенфельд-штрассе.

— Здорово, такой план мне очень нравится, — обрадовалась Ольга. — А то что же получается? В Италии да в Австрии, куда я от вас, из Мюнхена, с экскурсиями ездила вместе с русскоязычными немцами, я гораздо больше видела, чем здесь, в Баварии.

— Завтра, между прочим, Оля, Маршалл-центр организует праздник в связи с очередным выпуском слушателей, как я тебе и говорил. Если хочешь, поехали с нами. Думаю, тебе понравится. Будет настоящий светский раут европейского класса, какие у нас в стране обычно не проводят.

— Обязательно стоит побывать на таком мероприятии, — добавила Наталья.

Так, за разговорами, они и не заметили, как зашли в освещенный подъезд, где свет включился, как только Наталья открыла ключом входную дверь. О сне будто все разом забыли. Потому что, зайдя в дом, сняв обувь в мраморном холле с подогреваемым полом и надев теплые домашние тапочки, сели втроем за стол на кухне и продолжали обсуждать экскурсионные и деловые планы на несколько предстоящих дней. Но уже за чаем с вареньем и с апфельштруделем, о котором совершенно забыли после сытного ужина перед прогулкой по городу. Станислав чаю предпочел, правда, бокал своего любимого баварского нефильтрованного пива «Пауланер».

Улеглись поздно. А ночью Ольге опять приснилась школа, урок математики, ненавистный преподаватель Максим Петрович Хван со своим противным скрипучим голосом и свисающей челкой жирных черных волос, чуть ли не закрывающей желтоватый, с красными прожилками глаз.

«— Ты что думаешь, — ты такая умная, красивая, мальчикам нравишься? Бестолковая, подумай — если есть чем думать — как они могут за тобой ухаживать, когда ты элементарных вещей не знаешь? Если даже простую теорему решить не можешь?! Я уж не говорю о геометрии, которая тебе не по зубам, алгебру — и ту совсем не знаешь. Букву „Пфе“ даже написать не можешь правильно. Русский язык, наверное, тоже не знаешь? Специально спрошу у вашей преподавательницы Веры Владимировны». Он явился в самый разгар наиболее сладкого утреннего сна и зловеще, во всеуслышанье вещал так, что от грома его голоса чуть не лопались перепонки в ушах.

Ольга открыла глаза и перевернулась на другой бок, так и не разгадав, о какой букве шла речь (Хван с большим трудом произносил не только некоторые русские слова, но и буквы алфавита). Единственное, о чем она вспомнила во время своего секундного пробуждения, так это о том, что вредный педагог всегда являлся ей во сне накануне каких-то совершенно непредсказуемых, даже невероятных событий в ее жизни. От такого внезапного воспоминания она даже покрылась испариной. Но эта мысль, к счастью, надолго не задержалась в ее голове. Усталость вчерашнего дня дала о себе знать, и Ольга вновь провалилась в глубокий сон. И в тот же момент вновь увидела Хвана, сидящего враскоряку на колченогом венском стуле в совершенно измятом сером костюме и белой нейлоновой рубашке с черным коротким галстуком. Он продолжил отвратительную тираду.

«— Посмотрите внимательно на эту тупицу, — выделяя каждое слово, говорил он, обращаясь к классу, захихикавшему при первых же звуках его речи. — Красная, понимаешь, потная вся стоит у доски, молчит. Не знает, как задачку решить, подсказки, наверное, ждет. Может, ты немая, Ольга, или глухая? Кому ты такая будешь нужна? Андрею, что ли, своему? — неожиданно пробурчал Максим Петрович, вспомнив почему-то никогда не учившегося у него и абсолютно неведомого ему Курлика. — Да он, бестолковая, на тебя и смотреть даже не захочет, — не останавливаясь ни на секунду, продолжал кореец. — Не нравишься ты ему. Понимаешь? Зачем же ты сама к нему пристаешь? Тебе не стыдно? Две двойки поэтому я тебе поставлю, так и знай. Одну — по геометрии. Вторую — по поведению. Готовь дневник, чтобы родители твои знали и завтра ко мне пришли с утра пораньше. Это мой педагогический прием, ясно? Чтобы от Андрея ты отстала».

«— Двоечница! Липучка! Приставала! Выдра!» — стал по совсем уж невероятной причине после его слов надрываться и смеяться весь класс. При этом все, даже раньше примерно сидевшие за партами ее подруги, засвистели, заулюлюкали, заорали какие-то совсем невразумительные, чуть ли не матерные слова. Больше всех других гримасничал и кричал непонятно как оказавшийся среди учеников, сидящий за самой последней партой у окна взрослый дядька с лицом, явно напоминающим Андрея. Он был в белоснежном костюме, надетом почему-то прямо на голое, волосатое, как у обезьяны, тело. Именно он на глазах у всей орущей, свистящей, озверевшей толпы школьников к тому же вдруг резко вскочил из-за своей большой парты. И не только вскочил, но и, не обращая ни малейшего внимания на уже тихо сидящего за учительским столом на колченогом стуле Хвана, направился прямо к доске, у которой с маленьким мелком в руке робко наблюдала за всем происходящим вокруг Ольга, сжавшаяся в комок. Ее ужасно напугало и то, что волосатый мужик в тонком белом костюме, уверенно и медленно идущий к ней, оказался неправдоподобно громадного роста. В вытянутой вверх левой руке он держал школьную тетрадку, на обложке которой жирными буквами розовым фломастером были выведены ее имя, отчество и фамилия. Правой рукой он размахивал из стороны в сторону угрожающих размеров пенисом, торчащим из распахнутой ширинки его белоснежных брюк, что вызывало гомерический хохот ее самых близких подруг — Галки Самсоновой и Ирки Сапильниковой.

Медленно и до ужаса грозно мужик надвигался на маленькую, хрупкую, совсем одинокую фигурку в школьной форме с еще бабушкиным белым кружевным воротничком и в красных туфлях-лодочках, застывшую у исписанной геометрическими формулами широченной черной доски.

Дышать стало совсем нечем. Горло свело. В висках стучало. А сердце, каждый удар которого ощущался как удар молота о наковальню, готово было чуть ли не выпрыгнуть из груди. Ольга открыла глаза. Вытерла образовавшуюся на лбу от такого кошмарного видения испарину и осмотрелась. В комнату сквозь незашторенное окно пробивались яркие солнечные лучи. Через неплотно прикрытую дверь из кухни проникали дразнящие ароматы свежемолотого кофе, поджаренного в тостере хлеба, свежей выпечки, подогреваемых в СВЧ белых баварских сосисок. Оттуда же, судя по всему, доносились и слегка приглушенные голоса племянниц и жены брата, что-то внушавшей им поутру.

— Пока ты спала, телефон у нас не умолкал. Представляешь, все тебя спрашивали, — проговорила невестка, как только Ольга появилась на кухне перед всей компанией. Ставя перед ней фарфоровую тарелку, полную горячих булочек с корицей, Наталья, не прекращая при этом читать нравоучения дочерям, на минуту отвлекшись от этого занятия, добавила:

— Оля! А овсянку ты будешь? Мы тут давно на такие европейские завтраки перешли.

— С удовольствием. А вы что, уже поели? Станислав проснулся или еще спит?

— Мы-то уже позавтракали. Посмотри на часы, скоро девять. Станислав давно у себя в Центре — он рано уходит. А девчонки школьный автобус поджидают. С минуты на минуту он подойдет прямо к нашему дому.

— Наташа, ты не беспокойся. Занимайся своими делами, а я сама все себе положу. Сейчас позавтракаю, потом приму душ, приведу себя в полный порядок. Зарядку уж тогда сегодня днем сделаю. А то почему-то мне сегодня утром очень кушать хочется. Я надеюсь, мы с тобой с утра еще и по городу прогуляемся, прикупим кое-каких продуктов.

— А что это ты не спрашиваешь, кто тебе звонил, пока ты спала? Перечислить?

— Да я и так догадываюсь. Муж, конечно, первым делом с утра пораньше, как он любит. Потом мама. Ну, еще, конечно, Галка и Геннадий. Правильно? Не ошиблась?

— И не угадала! И не угадала! — обрадовавшись, как ребенок, выпалила Наталья. — Вернее, угадала, но не совсем. Мама, конечно, самая первая позвонила, ругала тебя на чем свет стоит. Ты ведь обещала ей, что тут же, как только к нам приедешь домой, моментально позвонишь. Муж точно с утра пораньше пару раз позвонил. Один раз из дому, другой — уже с работы. Он со Станиславом разговаривал, когда тот только проснулся. Сказал ему примерно то же самое, что и мама. Геннадий просил передать тебе, что у него всё нормально, и поцеловать. Галина пока еще не звонила. Зато звонил два раза какой-то мужчина с приятным грудным голосом с хрипотцой, назвавшийся Андреем. Он сказал, что позвонит обязательно сегодня вечером, часов в семь-восемь. Так что я тебе все доложила, теперь пойду сама собираться, прихорашиваться, а то с девчонками своими я ничего еще не успела.

— Булочки, Натуся, просто объедение. Чувствую, пару-тройку килограммов как минимум я у вас здесь прибавлю, — ответила ей Ольга, принимаясь за завтрак.

— Ты мне зубы не заговаривай. Рассказывай лучше, кто такой Андрей, который звонил нам из Германии? — так и не уйдя в ванную, спросила Наталья.

— Да так, один мой старинный приятель. Можно даже сказать, «времён Очакова и покоренья Крыма».

— Всё с тобой понятно. Это он скорей всего в Крыму или в каком-нибудь богом забытом Очакове, оказывается, узнал наш телефон, да? Потом заодно день и время твоего прибытия ему откуда-то очень хорошо известны. Ладно, давай рассказывай! Колись!

— Так жаждешь подробностей? Тогда это надолго. Учти.

— А мы, по-моему, никуда с тобой не спешим. А что касается моих утренних процедур, то я их могу сделать гораздо позже.

— Давай лучше потом, ладно?

— Ну, как знаешь, дорогая. Хочешь потом — давай потом. Погуляем немного, пройдемся по центру, в магазины заглянем, посмотришь, что в них нового появилось, а уж за обедом расскажешь. А можешь и во время нашей прогулки меня посвятить в свои амурные дела. Можешь в общем-то и вообще не посвящать. Твое дело. Как хочешь.

— Космополиты вы теперь совсем стали, люди мира, — внезапно задумавшись, сказала почему-то Ольга. — К нашей-то сермяжной, даже кондовой отечественной действительности трудновато будет вам приспособиться, особенно девчонкам, когда назад вернетесь. Или вы не хотите совсем возвращаться?

— Да нет. Конечно, хотим. Мечтаем просто. Не представляешь даже, как хотим. Надоела нам эта загранка хуже горькой редьки. Но вариантов нет. Дома же нет такой работы, как здесь. Ты-то ведь знаешь, что каждый год мы все летние месяцы обязательно в Москве проводим. И прежде всего как раз из-за них, из-за наших девчонок, — вспыхнула моментально Наталья. — У моих родителей на даче сидим, и не в самых комфортных условиях. Можно даже сказать, испытываем тяготы и лишения. И всё для чего? Только для того, чтобы они со своими земляками-сверстниками общались. Мама с ними русский язык и литературу каждый день долбила по несколько часов. Думаешь, нравится нам все это? А Что делать? Других вариантов у нас, дорогая моя, пока, к сожалению, нет, — продолжала невестка, при этом ни на минуту не прекращая заполнять посудомоечную машину накопившимися с вечера грязными тарелками, чашками, вилками, ложками, горой сложенными на столешнице и в кухонной раковине.

— Я подумала, — перепрыгнув неожиданно совершенно на другую тему, добавила Наталья, — почему это ты, обычно откровенная, а так не хочешь рассказать мне, кто же все-таки этот настойчивый Андрей, который сегодня звонил?

— Да я ведь не об этом сейчас говорю, — поморщилась Ольга. — Ментальность просто у вас у всех здесь уже совсем другая. Представления о том, что такое хорошо и что такое плохо, как писал поэт. Что позволительно, а что нет — иные. Не такие, как у нас всех, как говорят, «совковые». Вот я о чем. А ты что подумала? Понимаешь, я хорошо помню, например, когда в прошлом году мы с Олегом у вас гостили, и он в вашем садике пепельницу с окурками оставил, что тогда было! У Катюши же тогда чуть ли не истерика сразу началась. Это мне напомнило тех немецких детей, которые, увидев окурок на вылизанной пешеходной дорожке, кладут его в целлофановый пакет и относят в урну. Да и не просто туда бросают, а в специальное место исключительно для затушенных сигарет кладут. А чего стоят те же рассуждения Иринки об угрызениях совести, связанные с тем, что вы на «Мерседесе» ездите, а кто-то в это время недоедает? А ваши рассуждения о том, почему в России сейчас столько беспризорных детей, которых почему-то в основном усыновляют иностранцы, а не россияне? Причем в массовых масштабах. Или реакция Станислава на мои рассказы о том, как выживают наши профессора да академики? А его неподдельные переживания, касающиеся бешеной и не всегда чистоплотной борьбы за гранты, написания диссертаций «за чужого дядю», как у нас говорят. Я уж не говорю о подработках тех же педагогов, даже с нашей кафедры, где только возможно, включая и частный извоз, и работу охранниками, в том числе арбузов в летнее и осеннее время. О тех же взятках, которые сплошь и рядом берут преподаватели за экзамены и зачеты. О вступительных и говорить не приходится… Как он на все это смотрит? Совсем не так, как у нас, где все к этому давно привыкли и даже смирились с таким положением вещей. Некоторые, скажу тебе, даже считают, что так и должно быть в рыночных условиях, к которым мы перешли. Да что педагоги… А вот еще случай, запомнившийся мне с прошлого года. Мы пошли тогда с Олегом в бутик, что ближе к Партенкирхену находится, ты знаешь, чтобы поменять юбку на меньший размер. В этом модном магазинчике мы застали рыдающую продавщицу, дородную, приветливую, улыбчивую, модную женщину лет так семидесяти, но отлично всегда выглядящую, с лицом явно интеллигентным, породистым даже, на котором написан достаток. Красивая, видно, была в свое время женщина. На мой вопрос о причине рыданий она сообщила, что слышала утром по телевидению сообщение, что в далекой Австралии разбился самолет с туристами. И она горько переживает трагедию. Жаль ей от всего сердца семьи этих людей, среди которых двое были из Германии. Вот ведь какая реакция. Нормальная человеческая реакция. Олег даже, помнится, не выдержал, вышел на улицу и тут же закурил. А потом он мне сказал: «Знаешь, дорогая, эта женщина не сумасшедшая. Это мы сумасшедшими стали за долгие годы перестроек и реформ. Ей бы, этой благородной немке, хоть раз послушать сводки из Чечни или посмотреть телепрограмму „Чрезвычайное происшествие“, она бы, думаю, по-другому стала все воспринимать. Примерно как все мы. Только мы еще хуже, если такое бывает. Потому что таких передач за последние пятнадцать лет насмотрелись по горло. А уж фактов таких каждый знает огромное количество. А она, живя в своей, по нашим меркам, беззаботной Германии, на все реагирует как настоящий гражданин мира». Вот так, думаю, и Станислав, и ты, и девочки, да и практически все окружающие здесь вас люди переживают человеческую боль как свою собственную. А у Станислава, кстати, даже при любом упоминании об Иннокентии тут же просто изжога начинается… Так ведь? Скажу тебе откровенно, я ведь тоже никаких положительных эмоций при этом не испытываю. Но эмоции у меня, в отличие от него, несколько иные. Брат же мой, по-моему, искренне считает, что Иннокентий — средоточие всех зол современной России — высокопоставленный коррупционер, настоящий прохиндей, каких земля русская не видела, — Ольга с иронией продолжала свой длинный, выстраданный за долгие годы монолог, — планомерно и обдуманно разворовывающий страну, подрывающий ее экономику. Да это бог бы с ним. Это не самое главное. В сухом остатке, конечно, все это вовсе не далеко от истины, поверь. Весь ужас в том, что зятек мой никакое не исключение из правил, как думает Станислав, а довольно-таки рядовое по нашим меркам явление, тем более для практически всех слуг народа. А у вас на многие очевидные для всех нас вещи реакция в общем-то, милочка, не всегда адекватная.

— Какая реакция? Реакция нормального человека? Она что, тебе непонятна уже, что ли? — Наталья даже прекратила греметь посудой. — Любишь ты всё утрировать, Оля, — сказала она затем явно примирительно. — Всегда ведь были люди порядочные, сама прекрасно знаешь, и непорядочные. Кто-то мог быть выше обстоятельств, не прогибаться ни при каких условиях, кто-то нет, приспосабливался к ним, льстил, выслуживался, лицемерил… А для кого-то все это дикостью казалось. Для того, например, кто никогда хотя бы не опускался ниже самим же им установленной планки. Так, мне кажется, и сегодня в России, слишком много разных миров сосуществует рядом. Но лучше бы им никогда не пересекаться. Знаешь, как у Киплинга: «Запад есть Запад. Восток есть Восток. И вместе им не сойтись». Вот и журнал «Экономист» пишет…

— Да при чем тут «Экономист»? Наша действительность намного сложней и многообразней, чем представляют западные аналитики. Но ты не волнуйся, пока эти миры по определению пересечься не могут. Или, скорее, одни представители этих миров не хотят ничего подобного, а другие очень хотели бы, но не получается. В результате спокойствие нам на определенное время, думаю, обеспечено. Вот так издавна, моя дорогая, русская интеллигенция и рассуждала, как мы с тобой на кухне, причем точно так же начинала «за здравие», а кончала «за упокой». А ты про какой-то «Экономист» еще говоришь, — засмеялась Ольга. — Я-то ведь всего лишь хотела сказать, что дочкам твоим надо бы не такими ранимыми быть, не такими романтичными, а, наверное, позубастей да поклыкастей, если они хотят вернуться назад в Россию. А то ведь у нас-то быстренько их проглотят и не подавятся. Таких молодцов сегодня пруд пруди. Хотя, — с горечью продолжала она, — не мне тебя учить. Галку-то мою ее прагматизм, сама прекрасно знаешь, как далеко завел.

С этими словами Ольга стремительно встала из-за стола и вышла через большую кухонную дверь на веранду, с которой спустилась в небольшой уютный дворик перед домом, похожий на покрытую травяным ковром лужайку.

— Красотища-то какая! Просто сказочная. Справа — Альпы, слева — Альпы, и всего-то до них метров двести — триста! — воскликнула она с неподдельным восторгом и, вернувшись вскоре в гостиную, продолжала с иронией, обращаясь к Наталье: — Знаешь, что меня больше всего в первый приезд к вам поразило? Первый этаж вашего дома. Окна и двери французские. Решеток на них нет, вместо забора — живая изгородь посажена. За домом, в двух шагах дорога оживленная, машины, люди снуют, а у вас двери целый день нараспашку, и это никого не удивляет, все нормально. И все так живут. У нас же такое невозможно. Даже представить себе нельзя, что кто-то вдруг стал так жить на первом этаже, который чуть ли не вровень с землей, не завешивая огромные окна плотными шторами и не запирая на сто ключей двери. Ты уж меня извини, — продолжала она, обращаясь к Наталье, — но у меня всегда так в первые дни бывает, когда к вам сюда приезжаю. Невольно начинаю всё сравнивать, сопоставлять. Причем сама себя ловлю на том, что от этих сравнений агрессивной и вредной становлюсь до неприличия. За державу обидно сразу становится. Вот колючки из меня сами собой и выскакивают. Ты не обижайся, это скоро пройдет. Погуляем по городу, в магазины зайдем, в кафе на улице посидим за вкусным тортиком с фруктами, и все у меня пройдет. Вот увидишь.

Раздавшийся телефонный звонок прервал ее на полуслове. Наталья побежала в другую комнату взять трубку. Через секунду позвала оттуда Ольгу.

— Это тебя! — с явным удивлением в голосе крикнула она.

Звонил Андрей, сказал, что очень хочет увидеть Ольгу. Просьбу ее он выполнил. Причем не только нашел старого коллекционера, о котором говорил в Москве, но и созвонился с ним и даже договорился о встрече.

Ольга осталась довольна. Но как только она положила трубку, то тут же вдруг вспомнила ночной кошмар и явившегося во сне, как черт, Максима Петровича Хвана. Просто так во сне к ней он не являлся никогда.

«Чем-то он теперь меня „порадует“?» — подумала она, воссоздав картинку ночного видения чуть ли не полностью.

Потом они гуляли с Натальей по городу. Попили кофе с огромными кусками вкуснейшего йогуртового торта со свежими фруктами. Попутно зашли в несколько магазинов, в одном из которых Ольга купила Олегу домашние тапочки из натуральной желто-коричневой замши с мехом внутри. Побродив еще с полчасика, пошли домой. А вскоре примчался на матине Станислав, чтобы забрать жену с сестрой на праздник в Центре имени Джорджа Кеттлета Маршалла.

Когда они пришли, зеленая, идеально подстриженная лужайка Маршалл-центра уже была полна людей. Негромко играла джазовая музыка, со всех сторон слышалась разноязычная речь. Неформальные встречи — «без галстука» — слушателей и профессоров, как заметил Станислав, здесь проводились частенько. В Центре для слушателей разных уровней было несколько программ. Особой популярностью пользовались две: «Лидеры XXI века» и так называемые курсы для высшего руководящего состава. Станислав рассказал Ольге, что первая программа была рассчитана на представителей среднего управленческого звена.

— Пройдет не так много лет, поверь мне, — увлеченно говорил брат, — и все здешние выпускники станут настоящими лидерами в странах Северной Америки, Европы, Евразии. Для этого у них есть все — знания, умение, опыт, контакты, молодость, энергия… Возвращаясь домой, одни из них получают повышение по службе, другие занимаются исследовательской деятельностью. Третьи преподают в государственных институтах. Немало среди обучающихся в Центре и молодых людей из России, стран СНГ.

Ольга и Станислав нередко спорили о системах преподавания в России и на Западе, новых направлениях и достижениях в этой работе. Станислав успел немало потрудиться на этом поприще после развала Союза еще до приезда в Германию не только в Москве, но и в США. Он, не уставая, доказывал сестре, что его нынешняя работа в Центре гораздо интересней, чем, скажем, преподавание студентам в любом российском университете.

— Прежде всего потому, — говорил он, — что слушатели Центра — в основном люди с большим практическим опытом, от которых в ходе преподавательского процесса узнаешь зачастую больше, чем даешь им сам. А наиболее интересна эта работа в рамках семинара для высшего руководящего состава, где слушатели — это заместители министров, генералы, адмиралы, дипломаты, депутаты. Представляешь, Ольга, в моем нынешнем семинаре — замминистры иностранных дел Узбекистана, Албании, три генерала — из Азербайджана, России, США, начальник департамента МИДа Франции да и много других не менее важных чиновников.

Ольга с неподдельным интересом слушала брата, который был увлечен своей работой и рассказывал о ней с удовольствием.

— У нас работа тоже не менее, а может, и более интересная, чем у тебя, хотя никаких студентов-замминистров у нас нет. Но разница в нашей работе даже не в этом, а совершенно в другом. Я за свой труд сто долларов получаю, а ты, мой дорогой, семь тысяч, — заметила Ольга, к явному неудовольствию Станислава в конце его восторженного рассказа, можно сказать, слегка разбавив его ложкой дегтя, чем вызвала нескрываемый восторг неожиданно поддержавшей ее Натальи.

Так неторопливо беседуя, они миновали стадион, красного кирпича двухэтажное здание школы, где учились дети сотрудников. Центра, бейсбольную площадку. С летней эстрады лились популярные мелодии Глена Миллера, талантливого капитана ВВС США, неизвестно как и куда сгинувшего более полувека назад. Исполнял их специально приглашенный на торжество мюнхенский джазовый коллектив.

Столы, накрытые в главном корпусе, буквально ломились от яств, приготовленных женами профессоров и преподавателей Маршалл-центра, а зачастую и самими профессорами. И чего здесь только не было! Традиционные американские гамбургеры соседствовали с миниатюрными французскими рулетиками с разнообразными сырами явно домашнего приготовления. Бесчисленные бутерброды и хрустящие булки с колбасками и колбасами, с теми же сырами всех времен и народов стояли рядом с громадными блюдами с большими и пышными русскими пирогами с капустой, с рыбой, с картошкой и грибами. Отдельно стоящие длинные столы были сплошь заставлены сладким. И пышные булочки, и воздушные пирожные, и фруктово-желейные торты, и громадные, в несколько ярусов шоколадно-вафельные замки… Ольге при виде всего этого гастрономического рая, подобного которому она еще никогда не видела, на какой-то момент даже показалось — вся кулинарная карта мира самым невероятным образом переместилась на один вечер в этот уютный уголок Баварии, расположенный у самого подножия заснеженных Альп. Немного поодаль на травяной лужайке мужчины готовили барбекю: сочные светлые баварские сосиски, стейки и рёбрышки медленно покрывались золотистой корочкой, распространяя одурманивающе-притягательные запахи.

В одной руке — одноразовая тарелка, полная разнообразной вкуснятины, в другой — банка с пивом или джином, водой или колой — как и все, они стали перемещаться по лужайке от одной группки к другой. «Хай!», «Бай!» — только и слышалось здесь то с одной, то с другой стороны. Причем на кого ни глянешь, рот до ушей в приветственном оскале на все тридцать два ослепительно белоснежных зуба. И одеты все примерно одинаково. Американская униформа и миллионеров, и пенсионеров, сравнявшая всех, — то есть классические сине-голубые джинсы, удобные яркие короткие куртки и абсолютно вневременная обувь на толстой подошве. Причем у всех без исключения женщин, как всегда, минимум косметики, минимум украшений.

Ольга вспомнила, как в свой первый приезд в Баварию она набрала целый чемодан тряпок. Тщательно обдумывала тогда свой наряд на «светское», как ей казалось, мероприятие — вечеринку по поводу выпуска очередного курса в Центре. Остановилась, помнится, на подаренном дочкой брючном дорогом, шикарном даже костюме из последней коллекции Донны Каран. Специально подобрала и соответствующий макияж, изящные золотые украшения с брильянтами, обязательные для выхода в свет шпильки, маленькую сумочку. Посмотрев на себя в зеркало, Ольга осталась весьма довольна собой, подумав к тому же, что Станиславу будет приятно появиться с элегантной сестрой на их корпоративной вечеринке. Как же она ошиблась! Это она сразу поняла по вытянутым лицам брата и невестки, одетых в потертые джинсы, далеко не новые кроссовки и обычные майки. Как и все на вечеринке, Ольга тогда испытала острую досаду за свою оплошность. Хотя, надо честно признать, мужики из Центра головы себе просто свернули, без конца оглядываясь и откровенно пялясь на Ольгу, которая резко выделялась на фоне джинсово-кроссовочного унисекса всех присутствующих.

Ольга была понятливой, эпатировать, пусть даже неумышленно, здешнюю публику с того дня больше никогда и не пыталась. Но и выглядеть «как все» ей тоже не хотелось, хотя брат с женой пытались постоянно внушить ей такую мысль. И сегодня, вглядываясь в лица людей, фланирующих по огромной территории Маршалл-центра с тарелками в руках, она думала о том, что легко отличает с первого же взгляда среднего россиянина от среднего европейца или американца. У наших, по ее мнению, лица почти всегда озабоченные, сосредоточенные — чувствуется, что они своими проблемами, как пудовыми гирями, отягощены.

Что же касается европейцев да американцев, то они, наоборот, всегда пребывают в «позитивном вечном образе» с искусственной улыбкой во весь рот.

От калейдоскопа людей, с которыми непрерывно знакомили Ольгу ее брат с невесткой, у нее уже слегка рябило в глазах. Попадались и знакомые Ольге по прежним поездкам в Гармиш лица. Сюзанна, например, и Арамик Каспаряны, приятная, интеллигентная во всех смыслах пара средних лет. Выходцы из бывшей советской Армении, они давно стали гражданами США и уже много лет работали переводчиками в Центре имени Маршалла. Джейн Хопард, яркая кареглазая брюнетка, пришедшая на вечеринку с тремя черноглазыми и черноголовыми близняшками, с радостью встретила ее, но выглядела сегодня очень грустной. Станислав объяснил потом, что ее муж Ричард, кадровый военный, офицер американского флота, сейчас в спецкомандировке в Афганистане. Джейн волнуется за него. Но пытается делать вид, что ничего особенного не происходит.

«Уж не бен Ладена ли он там ищет?» — подумала Ольга, глядя на приятную полненькую филиппинку, с которой познакомилась в прошлом году, активности и общительности которой искренне тогда удивлялась и радовалась.

Михаил Черноглаз, переводчик-синхронист, который подошел к ним с банкой пива в руке, был невозвращенцем. В восьмидесятые годы он, тогда высокопоставленный работник советского МИДа, находясь с официальной делегацией в США, попросил там политического убежища и остался. Однако никаких дивидендов ему эта акция не принесла, одни неприятности родне, да и ему самому тоже. Рассказывали, что он долго скитался по Америке в поисках работы и лучшей жизни, потом по Европе. Чудом с кем-то из прежних знакомых разговорился и попал в результате на работу в Центр. Переводчик он, конечно, по рассказам сослуживцев, был классный. Но жизнь Черноглаза совсем не удалась. Жена его бросила, взрослая дочь с отцом не общалась. Неряшливо одетый, с копной седых нечесаных волос, с потухшими глазами, он представлял, как подумалось Ольге, довольно жалкое зрелище.

Подошла к ним и симпатичная полногрудая брюнетка Жанна Малкова — чешка русского происхождения, очень живая и энергичная женщина, соседка Станислава по дому. Они встречались довольно часто. Даже сегодня утром, выйдя на веранду, Ольга услышала ее приветливый окрик. В Гармише Жанна жила лет пять, занимаясь здесь писательством на исторические темы, проводя в жизнь не реализованные в Праге свои бесчисленные коммерческие проекты и занимаясь образованием своего сына, заканчивавшего элитную школу в Мюнхене. Ольга вспомнила, что в прошлый приезд Олег со Станиславом рассказывали, как встретили восторженную соседку в воскресный день в водно-спортивном комплексе. А точнее, в сауне, куда они зашли погреться после бассейна и куда, увидев их, следом просто вбежала — в чем мать родила — Малкова. Комплексов никаких она не испытывала, поэтому запросто подошла к сидевшим на нижней полке мужчинам и стала продолжать не оконченный вечером за чаем рассказ о себе и своих планах на будущее. Олег долго смеялся тогда, вспоминая ее явление в парилке и вызванное этим их со Станиславом смущение, из-за которого они даже не знали, как себя вести. Сидели как истуканы на полке и слушали ее непрекращающееся, довольно долгое щебетание. А потом Олег удивился еще больше, потому что неуемная Жанна, найдя в нем хорошего слушателя, в том же виде залезла вместе с ним в душ, где, намылившись, продолжала под струей воды вещать ему о своих творческих планах. Сегодня она выглядела, конечно, не так забавно. Да и одета была, не в пример многим участникам вечеринки, больше по-русски, чем по-европейски. В красивом модном костюмчике, с большими золотыми серьгами и очень элегантным кулоном с бриллиантами. Но времени у нее для них было нынче не так уж много. На празднике в Маршалл-центре Малкова очень хотела поговорить с шефом этого международного учреждения, бригадным генералом в отставке, доктором философии Джоном Роузом, что ей вскоре и удалось.

— Смотри! — толкнула Ольгу Наталья. — Это Фридрих Незнанский, известный российский детективщик, знаешь наверняка. Надо же! Обычно он на такие сборища не ходит. Вот это новость.

И, видя удивление на лице Ольги, вызванное ее словами, пояснила:

— Да, да, тот самый Незнанский. Он преподает в Центре русский язык, а живет то в Гармише, то в Мюнхене. О Центре, кстати, в одном из своих детективов писал. И очень даже неплохо, интересно.

Почему-то Ольге вдруг остро захотелось увидеть Андрея. Она, с одной стороны, сильно хотела, а с другой — даже боялась этой встречи. Боялась прежде всего себя самой. Чувствовала в себе некую только ей одной известную слабину. В определенных, казалось бы, до мелочей выверенных и продуманных обстоятельствах она вдруг могла сорваться, очертя голову пойти ва-банк, сжечь за собой все мосты.

«Не дай-то бог сейчас такого, — подумалось ей. — Не стоит придумывать себе кумира, тем более которого много лет назад сама же свергла без сожаления с былого пьедестала. Надо сосредоточиться на главном: Андрей должен вывести меня, что бы ни случилось, на немецкий след нашей семейной иконы».

Спроси кто-нибудь у нее сейчас, почему все это так важно для нее, она сама бы не ответила на этот вопрос. Хотя в общем-то всегда была готова к нему. Но как только вспомнила про «Спаса», моментально забыла обо всем другом. Конечно, вместе с братом и его женой, переходя от одной шумной компании к другой, Ольга по-прежнему мило всем улыбалась. Даже с директором Роузом пообщалась, вспомнив необходимый набор почти забытых английских слов и выражений. С удовольствием выпила кофе с рюмкой приличного «Хеннесси». Но мысленно была уже не здесь, а очень далеко. В крошечном, ухоженном на немецкий лад садике на улице Чехова в Ташкенте, где за покосившимся от времени деревянным столиком с прилежно разложенными на нем школьными тетрадками в клеточку она неотрывно слушала рассказ бабушки, поглаживающей ее по головке с аккуратно заплетенными светло-русыми косичками с двумя большими красными бантиками.


ГЛАВА ПЯТАЯ «Мороз без водки — день насмарку…» | Семейная реликвия. Ключ от бронированной комнаты | ГЛАВА СЕДЬМАЯ Амур-тужур-гламур