home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА ВТОРАЯ

«Пропах наш город сладостью восточной…»

Татьяна, сидя за кухонным столом родительского дома, беседовала за чаем с соседкой, интеллигентной женщиной, районным врачом-терапевтом Людмилой Сарычевой, муж которой был известным в городе хирургом-онкологом. Отец ее — полковник в отставке, фронтовик, так же, как и Александр Иванович, преподавал историю КПСС в техническом вузе. Однако в связи с тем, что их дочь Лариса надумала поступать на филфак Ташкентского университета и больше никуда, Людмила решила заранее проконсультироваться по этому вопросу именно с Татьяной — во-первых, как с ученым-филологом, а во-вторых, как со старинной приятельницей их семьи. Интересовали Людмилу многие детали: порядок подготовки и сдачи экзаменов на филологический факультет, главным образом на романо-германское отделение как наиболее популярное, контингент обучающихся там студентов и пр.

— У нас довольно много красивых девочек из самых известных, уважаемых в городе семей. А ребята есть просто талантливые. Некоторые, представляете, уже рассказы свои в «Юности» публикуют, не говоря о наших изданиях, таких как «Звезда Востока». А кое у кого даже есть изданные в Москве поэтические сборники, — рассказывала Татьяна Алексеевна, время от времени беря в руки пиалу с зеленым чаем и подливая чай Людмиле. — Взять, к примеру, хотя бы сегодняшний день. Подошел ко мне студент третьего курса после занятий, небезызвестный, наверное, и вам Виктор Энкер. Его отец сейчас высокий пост в республике занимает — директор Главташкентстроя. Так вот, показывает он мне отпечатанный на машинке лист бумаги со стихами. И говорит, улыбаясь: «Татьяна Алексеевна! Пожалуйста, прочтите и оцените мое творчество. Я вам очень доверяю. Уверен, вам это должно понравиться».

Представляете, Людочка, я читаю и с каждой строчкой удивляюсь все больше и больше. Процитирую дословно вам первое четверостишье, которое запомнила:

Пропах наш город сладостью восточной.

Во рту ужасный привкус от нее.

Я по трубе спускаюсь водосточной,

А мне навстречу говорящее ОНО…

Сами понимаете, кто и что под этим имелось в виду, расшифровывалось в следующем четверостишии. Даже не пойму, как к этому мальчишке относиться теперь. Может, он вообще провокатор. Всякое мы видели за последнее время. Однако парень, скажу я вам положа руку на сердце, очень талантливый. Я сужу не по этому, конечно, шутливому стихотворению. А двое ребят, которые у меня учатся на первом курсе, так просто журналисты от Бога. Уже в «Известиях» столичных печатаются. Большие проблемные материалы о жизни республики пишут. Их фамилии Меликянц и Вулис, может, слышали или читали? Они у нас на факультете еще и юмористическую газету «Утюг» издают, в которой мой муж по линии парткома с большим удовольствием участвует. Просто наслаждение от каждого номера получает и всем рекламирует то, что ребята там пишут. Так что совсем не пожалеет ваша дочь. Ей, думаю, будет очень интересно у нас. Стоит поступать, но конкурс, будьте уверены, очень большой. Нужно готовиться уже сейчас, немедленно. Потом поговорим, а то, может, и с педагогами позаниматься стоит. Учиться у нас — престижно. Сам Рашидов к нам не раз приезжал. А это о многом говорит, вы же понимаете, моя дорогая.

Татьяна Алексеевна на минуту прервалась и, раздвинув занавеску, выглянула через раскрытое окно во двор и ужаснулась.

— Олюшка! Ты где это так испачкаться умудрилась? — всплеснув руками, воскликнула она.

— Алина, мамочка, меня толкнула специально, да еще и стукнула, — наябедничала тут же Оля. — Не буду я с ней играть, она плохая девочка! — громко плача, сквозь слезы выкрикнула дочь, подбежала и уткнулась матери в колени.

— Станислав, а ты что там сидишь в песочнице, как в рот воды набрал? Что же ты за сестренку не заступаешься? Не видишь, что ли, ничего, что вокруг происходит? Она же самая маленькая из вас, — намеренно строго проговорила мать.

— Она сама виновата, мам, играть не дает никому. Ко всем все время пристает, — тоже, чуть было не заплакав и надув губы, пробурчал Стасик. — Всегда она хочет быть главной да чтобы ее только все и слушались. Все время ко всем лезет. Командует…

— Ребята, сейчас разберемся, только вы не ссорьтесь и не плачьте, — быстро скомандовала Татьяна Алексеевна. — А ну живо мыть руки и домой, кушать. Посмотрите только, какие вкусности бабушка вам наготовила.

На город наконец после долгой и казалось бы нескончаемой дневной жары уже опускалась вечерняя прохлада. В саду разливался аромат спелых яблок. С мягким стуком падали с тяжелых, склонившихся ветвей, время от времени разбиваясь о землю, налитые соком абрикосы и громадные красно-желтые персики, благоухали лепешки сладкого светло-зеленого и темно-фиолетового инжира. Свисали чуть не до земли ветви, сплошь усыпанные большими, почти со сливу, вишнями…

Перезрелые гроздья белого и почти черного нежнейшего тутовника, любимого лакомства среднеазиатских гусениц-шелкопрядов, падали и разбивались вдребезги — в тени под невысокими густыми деревьями стояли фруктовые лужи. Соседи вытаскивали через окна во двор прикрепленные к латунным носикам кухонных кранов длинные, узкие черные шланги. Начинался ежевечерний полив двориков и цветочных клумб. Обдавали водой, которую здесь, в Средней Азии, испокон века считали синонимом жизни, и всё вокруг — скамеечки, столики и многое другое, вынесенное специально на воздух из домов для вечерних посиделок с непременным чаепитием. Бывало, поливали дворики наспех и ранним утром, перед работой. Днем же это делать было нельзя, так как цветы на клумбах, кустарники и даже трава на невыносимой жаре и под прямыми палящими лучами азиатского солнца моментально сгорали, а деревья сохли, сбрасывая с себя, как осенью, скрутившиеся в трубочки листья. Поэтому вечерний полив всего и вся, когда земля начинала остывать и люди жаждали прохлады, был для многих жителей — особенно в таких маленьких одноэтажных домиках, как на улице Чехова, — занятием первостепенным. Многие стали высокопрофессиональными поливальщиками. Профессия эта очень ценима на Востоке. Переодевшись в спортивные хлопчатые бриджи, как правило с обвисшими коленками, белые майки, обтягивающие торс, и стоптанные и покорежившиеся от воды башмаки на босу ногу, некоторые, можно сказать, даже священнодействовали, исполняя этот вечерний ритуал, заодно обливая приятным холодным душем носившихся вокруг них мальчишек и девчонок. А любили вечерний полив своих и прилегающих к ним участков за редким, конечно, исключением практически все населявшие узбекскую столицу представители бесчисленных наций и народностей Советского Союза. И — от мала до велика. Не оставили это замечательное занятие даже те люди, которые в связи с начавшимся в республике массовым жилищным строительством, переселились из глинобитных мазанок в многоэтажные кирпичные и бетонные постройки новых жилых районов столицы солнечного Узбекистана. Там были предусмотрены архитекторами небольшие коллективные дворики с непременными фруктовыми деревьями и благоухающими цветочными клумбами. Только здесь жителям приходилось, прижимая конец шланга пальцами, направлять тонкие струйки воды на клумбы и площадки прямо со своих балконов и раскрытых окон. По сравнению с ними обитатели одноэтажного Ташкента имели преимущество — у них были пусть маленькие, но свои собственные огородики со свежим зеленым лучком, петрушкой, укропом, кинзой, райхоном, портулаком и другой зеленью, с маленькими пупыристыми огурчиками и сладкими помидорчиками. А то и аккуратные ровные грядки с клубникой, а также хотя бы несколько бережно охаживаемых фруктовых деревьев и даже несколько лоз винограда.

Не были исключением и Беккеры. Садик у них перед домом на улице Чехова был совсем небольшой, но аккуратненький и очень ухоженный. Алексей, немало сил тративший на работу в нем, по праву гордился делом своих рук, превратив домашний дворик почти в произведение огородно-клумбового искусства. Трава здесь была всегда подстрижена, цветы посажены на постоянно взрыхленных и удобренных клумбах, со слегка приподнятым грунтом: учитывалось и время цветения разных видов и высота стеблей с распустившимися и еще зелеными бутонами. Деревья и кустарники всегда окапывались, а стволы деревьев белились известью. Похож был садик на небольшие, радующие глаз вылизанные и причесанные, буквально картинные участки перед домами в Германии, Австрии, Франции и других странах Европы. Сказалось, наверное, немецкое происхождение Алексея, которое, видно, давало себя знать, хоть и слишком давно, чуть ли не с времен императора Петра Первого, переселились мастеровые Беккеры в Россию. Но корни есть корни — аккуратности, четкости, ответственности, предприимчивости, честности, огромной по российским меркам работоспособности Алексею было не занимать. И не у него одного из тех обрусевших немцев, которые осели навсегда в Узбекистане, в определенных жизненных обстоятельствах проявлялись такие черты. Например, переселенные накануне войны из заволжских степей по приказу всесильного наркома Берии для освоения голодной степи, в частности в выстроенный ими самими целинный город Ержар, бесчисленные немецкие семьи, как было широко известно, в том числе и Алексею Беккеру от близких ему людей, сумели здесь не только выжить, но и построить добротные дома и поселки, обустроить хозяйство. В отличие от ленивых местных жителей они получали несколько урожаев тех же овощей в год, активно используя местные природно-климатические условия.

— Надежда! Скажи, пожалуйста, сколько же дней ты жарила, да парила, да пекла эту красоту? — спросил, как только захлопнулась калитка за Людмилой Сарычевой, зашедший к Беккерам Григорий, двоюродный брат Алексея, частый гость в их доме. — И не жалко тебе было столько времени и сил? — Он жевал не переставая.

— Пока они есть, дорогой мой, для своих, родных, что жалеть-то? Это же не в тягость, а в радость, пойми ты, наконец. Да и именины только раз в году бывают, — ответила ему с гордостью Надя, подкладывая в тарелку с большого, расписанного экзотическими цветами фаянсового блюда очередной кусок особенно понравившегося ему пирога с маком. — Варенья еще нашего попробуй. Такого, поди, нигде не едал? Вот посмотри, прямо перед тобой ранетки с грецким орехом и абрикосовое с миндалем… Учти, все это домашнее, из нашего садика. Алексей сам собирал, а я уж варила, в банки закручивала.

В соседнем дворе, где за покосившимся деревянным столом с двумя скамейками возле него перед неказистым побеленным домиком под виноградником собралась небольшая компания, раздалась музыка.

Летел сюда московским самолетом,

А за окном сентябрь уж стоял.

И меня, утомленного длительным полетом,

Ташкент красавец солнышком встречал, —

явно на узбекский манер растягивая незатейливые слова песенки, с акцентом пел неизвестный исполнитель армянского или грузинского происхождения.

— Не пугайся, — сказала спокойно Надежда Васильевна Григорию, погладив его по плечу. — Это нашего соседа Свинаря сын Вовка пластинки гоняет. Специально динамик во двор вывел, чтобы все соседи слышали. Он каждый вечер так делает. Как только прохлада наступает и все на улицу вываливают семьями: посидеть, чайку попить, пообщаться — так каждый раз новая песня раздается. Мы уже весь репертуар, наверное, знаем. Он на рынке Алайском самодельные пластинки, которые на рентгеновских снимках цеховики местные делают, покупает, а потом гоняет их по вечерам, чтобы все слышали и заодно знали, что у них патефон есть и динамик мощный, вон, видишь, на яблоне висит. У них большая семья. Четверо детей. Отец — Свинарь — во время войны в контрразведке СМЕРШ служил, а теперь в Особом отделе Туркестанского военного округа начальник то ли отдела, то ли отделения, не знаю. Мужик он хозяйственный, серьезный. А вот сын его, Вовка, какой-то беспутный, да еще и хулиганистый. В школе учился плохо, так они его в ремесленное училище отдали. Болтается теперь по городу в ремесленной форме, ужас на всех окружающих мальчишек наводит. А теперь еще пластинками увлекся. Раз в неделю, это уж точно, новую покупает и во дворе гоняет, чтоб все слышали. Это еще что! Тут он взялся в восемь утра некий «Рок ту зе беби» крутить, спать никому не давал. Так представляешь, не успокоился, пока отец ему оплеуху погромче, чем его скрипучие пластиночные записи, не закатил. Алексей тоже к этому руку приложил, пожаловался самому Свинарю, сказал, чтобы он пресек такие действия своего сына. Не так, конечно, грубо, но все же. Видишь, отреагировали на жалобу. Теперь стал, шалопай, под вечер крутить.

Как будто в подтверждение ее слов из подвешенного на яблоне динамика после небольшой паузы, вызванной, видимо, явно техническими погрешностями трофейного немецкого патефона со скрипучей иглой, снова зазвучала незамысловатая песенка ресторанного репертуара:

Ташкентские улочки, широкие проспекты,

Тенистые аллеи, прохладный наш Анхор…

Нет города на свете теплее и добрее,

Любой ташкентец скажет, о чем здесь разговор… —

продолжал тягуче под скрип патефонной иглы свою патриотическую песенку неизвестный безголосый певец.

— То, что ты мастер, известно. Но когда ж ты, Надюша, все успеваешь? — поддержала Григория только что зашедшая в дом Беккеров Паша, родная сестра Алексея. — Забот у тебя ведь и без всего того хватает. Работа, все мы знаем, у тебя важная, очень ответственная и уважаемая. Кафедрой руководишь, студентов уму-разуму учишь… Да и сама всегда выглядишь просто прекрасно — это тоже немало сил и таланта требует. А дом ведешь! Сказать «отменно» — значит ничего не сказать. Да еще Татьяне своей с внуками помогать успеваешь… А песенка всем вам напрасно не нравится. Мы недавно юбилей своей организации коллективно в ресторане «Бахор» отмечали, так ее там на «бис» армянский оркестр исполнял и их главный солист Ара Гаспарян, популярный, кстати, певец ташкентский, который, по слухам, и в Париже, бывает, поет в престижных заведениях. Говорят, его сам Шарль Азнавур приглашает туда на гастроли раз в год как минимум. Нам, например, очень понравилось. Даже наш начальник академик Юлдашев, очень серьезный человек, и то поприветствовал не раз, а исполнителю десять рублей дал. Может быть, и слова к ней сам Жорж написал. Нескладно, как говорится, но зато правда. Юлдашев сказал, что такие песни про наш город нужно всячески приветствовать и выдвигать на премии государственные. Сейчас, кстати, на рынке пластинки такие появились. Сама видела, даже купить хотела.

Как часто я бывал и в Сочи, и в Одессе,

Где ноги у девчонок прям от плечей растут,

Но все-таки расскажут вам по радио и в прессе,

Какие классные девули тебя в Ташкенте ждут… —

продолжал заливаться из патефона на всю улицу Чехова Ара Гаспарян.

Давно я дома не был, и дней я не считаю,

И не считаю буйных я ночей,

Но сердце почему-то сладко замирает

При виде с высоты твоих огней… —

в очередной раз проскрипев на старом рентгеновском снимке припев, надолго застрял он.

— Да ладно вам, успокойтесь, еще успеете за сегодняшний вечер наслушаться, могу всех заверить. Мы-то знаем, на этом дело не кончится, — отмахнулась Надежда. — А что касается моей работы, так и вы все работаете, женщины мои дорогие, и также успеваете все и дома, и по хозяйству, и с детьми, и с внуками. Не знаю, что ли? Хотя признаюсь вам положа руку на сердце: без помощи Алексея я, например, не справлялась бы абсолютно ни с чем. Григорий! — прервав разговор, достаточно властно сказала Надежда. — Ты у нас, понимаешь ли, мужчина солидный, покушать, как все знают, любишь, да и всегда был главным ценителем моей стряпни. Так что давай налегай, не сиди сложа руки. Я уж, прости, сама тебе еще кусочек пирога положу, ладно? — И с этими словами, перегнувшись через стол, Надежда потянулась за его тарелкой.

— Нет-нет, моя дорогая. Видит око, да зуб неймет. — Григорий похлопал себя по большому, вываливающемуся за пояс животу. — Ты что хочешь, Надюша, чтобы у вас на глазах конфуз какой со мной произошел, а? Я уже сегодня больше не едок, не надейтесь. — Григорий решительно отодвинул от себя свою тарелку и чайный прибор, показывая этим, что на самом деле завершил трапезу. — Ого, а фарфор-то, оказывается, у вас не какой-нибудь, а кузнецовский, того самого «поставщика Двора», — внимательно приглядевшись и прочтя все, что было написано на обратной стороне блюдца, присвистнув при этом, сказал он громко.

— Да, остатки былой роскоши, — застенчиво улыбнулся Алексей. — Не обращай внимания. Фарфор как фарфор. Только старинный.

— У нашего Алексея вкус всегда был отменный, — мгновенно вступила в разговор его сестра Паша. — Помню, и раньше, до революции он замечательный фарфор собирал, целая коллекция у него была, вещицы Фаберже даже были. Да и редкие книги тоже… НЭП-то вы хоть помните? Не забыли еще? — не унималась Паша. — Алексей, ты ведь и тогда, если память мне не изменяет, коллекции свои смог пополнить. Хорошо помню и те магазинчики в Ташкенте, которые ты открыл, мануфактуру все продавал. Эх, хорошие ткани были у тебя. Не зря же в магазины к Беккеру самые красивые и модные барышни города тогда за покупками бегали. А их здесь было немало. Сейчас бы такие отрезы нам на костюмчики и на платья совсем не помешали. Хотя бы один из тех, что ты тогда продавал. Жаль, нет давно ничего этого, — тяжело вздохнув, с горечью в голосе констатировала она.

— Да, где только те магазины и где те коллекции, где лавки, да и ткани, как и продукты, и фарфор, и парфюм? Все давно ветром сдуло, — с глубоким вздохом добавила Вера, сестра Надежды и еще одна сегодняшняя именинница.

— Ты не вздыхай так горько, Верочка, это не самое главное. Ты лучше скажи, где люди, что с нами по жизни шли? Почему многие из них сгинули неизвестно куда и неизвестно за что? Кого, сама знаешь, убили, кого сослали, а кто и бесследно исчез… А ты магазины, коллекции, фарфор, вещицы всякие вспоминаешь. До того ли сейчас, да и о каких коллекциях в наши времена может идти речь? Жаль, конечно, но что поделаешь. Да, кстати, Григорий, ты же помнишь Генриха Соломонова? — спросил, прервав неожиданно свои размышления, Алексей.

В этот момент сыну соседского Свинаря удалось, видимо, наконец-то после долгих усилий исправить иглу, или завести как следует свой трофейный патефон, и голос с пластинки опять продолжил:

Живут в Ташкенте русские, узбеки и армяне,

Евреи и болгары, и греки здесь живут.

И если плов, шашлык на вашем дастархане,

Пускай тихонько песню мне эту подпоют…

О ком ты спросил, Алексей? — дослушав до конца куплет, уточнил Григорий. — О вашем соседе, что ли? Конечно, помню. А ты почему вдруг о нем спрашиваешь?

— Да встретил я его сегодня на базаре. Пропадает человек. Не знаю, в курсе вы дела или нет. Похоронка на него еще в войну пришла. У них в доме уже все с той поры давно смирились с его смертью, оплакали, отгоревали. А тут на тебе, он возвратился совсем недавно домой. В плену, оказывается, в Германии был. А потом уж здесь, в Союзе, в лагерь его отправили. И вот надо же, уже столько лет прошло, как война окончилась. И вдруг — на пороге своего дома появляется живехонький «убитый» в 1942 году муж и отец — Генрих Соломонов собственной персоной. — Алексей замолчал, задумался. А потом тихо добавил: — Он обещал зайти к нам на днях. Расскажет, может быть, о себе поподробней. Наверное, и помощь какая ему нужна.

Глядя на него, все сидевшие за столом молчали, осмысливая сказанное. Не все, конечно, знали эту трагическую историю семьи Соломоновых, но равнодушными она даже сейчас, спустя столько лет, не оставила никого. У женщин на глазах появились слезы. Потом затянувшуюся тишину нарушил Григорий:

— Знаешь, Алексей, я попробую помочь этому бедолаге. Ему, видимо, сейчас работа больше, чем любое сочувствие, нужна. Я уже сталкивался с подобными случаями. Не с такими, конечно, ужасными, но в чем-то похожими. Так вот, у нас в музее искусств Узбекистана дворник сейчас позарез нужен. Я поговорю с начальником отдела кадров, может быть, возьмут на работу вашего соседа.

— Благое дело сделаешь, Гриша, — подала голос его жена. — После войны черствее мы стали намного, закрытее. Застегнуты, можно сказать, на все пуговицы. Бедная, бедная женщина жена его. Вроде бы радость-то какая? Муж оказался жив. Вернулся. Но вернулся-то совсем другим человеком. Покалеченным морально, а может, и сломленным. Да и сегодняшняя жизнь, получается, его еще дальше гнет, калечит. Гриша! Надо обязательно постараться помочь человеку. Выплывет, глядишь, и жизнь у него наладится. Да и все другое, смотришь, путем пойдет, как у людей нормальных будет.

— Молодежь! — Надежда обратилась к дочке и зятю. — Вы что-то сегодня всё молчите, как воды в рот набрали. Вы что думаете по этому поводу?

— Да, мам, я уже знаю эту историю. Столько раз уж с того времени, как он вернулся, на эту тему с Риткой, дочкой Генриха, моей подругой, мы говорили. Спорили даже. Понимаешь, судить мне очень сложно. Не хотелось обсуждать эту тему, но Ритка с матерью отца так и не приняли. Тетя Рая, жена Генриха, не может, например, простить ему, что после нашего, советского, лагеря домой он не сразу приехал. И даже никакой весточки не подал, что жив и здоров. А ведь потом ей он еще признался, что женщина у него была. Что с ней он и жил некоторое время, и только лишь тогда, когда они разругались, он, оказывается, домой-то вернулся. А мать его, бабушка Ритки, так и умерла, не зная, что сын жив, и не увидев его даже перед смертью. Вот ведь какая на самом деле печальная, трагическая даже история. Возможно, когда он зайдет к папе, то расскажет ему много больше, чем я знаю. Война многим жизнь переломала, искорежила.

Давно я дома не был, и дней я не считаю, —

как бы вторя ей, продолжал свою нескончаемую песню о городе певец из «Бахора», —

И не считаю буйных я ночей,

Но сердце почему-то сладко замирает

При виде с высоты твоих огней…

— К военнопленным у нас в стране всегда отношение сложное, совсем не однозначное было, — не обращая ни малейшего внимания на завывающую пластинку, поддержал Татьяну вступивший в разговор ее муж, Александр Иванович, с первых дней войны добровольцем ушедший на фронт и воевавший в тылу врага, в белорусских лесах. — Мы, например, с ребятами в партизанском отряде часто на эту тему спорили. Что делать, допустим, если фрицы в плен кого-нибудь из нас возьмут? Сдаться и остаться живым? Или ни при каких условиях не сдаваться, а застрелиться? Нас ведь как учили: «Последнюю пулю всегда береги для себя!» И то были не красивые слова. Практически все мои товарищи так и поступали. Это была священная заповедь. Но жизнь-то, сами знаете, сложнее всех инструкций, нравоучений да умозрительных схем. Хватит ли у самого мужества в себя выстрелить? Да и будет ли чем и из чего выстрелить?.. Эх, сложное это дело… — вздохнул он тяжело. — Не зря же говорят: «Не судите, да не судимы будете». Божественная заповедь просто так не рождается, она весь человеческий опыт, можно сказать, вбирает, — добавил он глубокомысленно.

— Я думаю, что нам стоит сменить тему, — предложил Григорий. — Собрались мы все же совсем по другому поводу. Не забывайте, у нас же сегодня именины трех очаровательных сестер. Прелестнейших из самых прелестных женщин, обворожительнейших из лучших, обаятельных и безмерно привлекательных, и давайте выпьем за них — за Веру, Надежду, Любовь и, как еще встарь говаривали, мать их Софью, — встав — по-гусарски — со своего стула, громко сказал он.

— Правильно. По-мужски. Пить за женщин будем обязательно стоя, причем не только чай, а вино сейчас опять принесем, да водочку, да закусочку снова наладим, — проговорил тут же поддержавший Григория хозяин дома.

Так и поступили, и вторая часть застолья прошла и весело, и интересно, и занимательно.

— Пора уж и честь знать, — произнесла Татьяна, первой выбираясь из-за стола. За ней потянулись и остальные гости.

Надежда Васильевна с Алексеем вышли проводить всех до трамвайной остановки и слегка удивились тому, что незатейливая песенка из дома соседа была слышна даже там… Гости сели в полупустой вагон «десятки» в направлении центра города, о котором так самозабвенно пел в этот день из соседского динамика Ара Гаспарян. А Татьяна с родителями потихоньку направилась к дому.

— Мама! Я с Сашей договорилась, что он тоже с ребятами сейчас домой поедет, сам их потом спать и уложит. А я вам немного помогу, уберем все, посуду помоем, да и заночую сегодня, думаю, у вас. Так что я их тоже сейчас до остановки провожу, хорошо?

Когда Татьяна вернулась, мать сказала:

— Спасибо, тебе, доченька. Мы ведь всегда рады с тобой подольше побыть. Поговорим хоть, пообщаемся. А то ты теперь нас не так часто балуешь своим присутствием, редко приходишь, только если ребят завезешь. Жалко, конечно, но что делать. Жизнь есть жизнь.

При этих словах Татьяна обняла мать, крепко прижалась к ней и чуть не заплакала даже.

Защита у меня на носу. Ты же знаешь, мама. Времени поэтому катастрофически не хватает. Замечания еще надо все внести. В Москву, мам, мне скоро опять придется ехать. Недавно к тому же от своего руководителя — Марии Евгеньевны — письмо получила. Пора все в темпе доделать и собираться.

— Как она там, скажи? Когда, знаешь ли, мои коллеги по инязу, кафедралы, только узнали, что у тебя руководитель — это не просто крупный ученый-литературовед, а всем известная Мария Елизарова — племянница самого Ленина, то своими вопросами просто замучили.

— Ну, мама, что в этом необычного? Преподавателей кафедры немецкого языка конечно же должны интересовать и проблемы литературоведения. На мой взгляд, это само собой разумеется, естественно и вполне понятно.

— Ладно, дочка, не лукавь. Ты-то прекрасно понимаешь, о чем я говорю, и знаешь наш контингент. Восемь женщин да двое мужчин, причем оба — после войны, и оба были ранены. А женщины, запомни, кем бы они ни были, всегда остаются в душе бабами. А бабам что интересно прежде всего знать? Замужем ли другая женщина? Кто ее муж? Есть ли у нее дети? В каком доме она живет? Как одевается, как ест, как спит… А тут не о простой женщине речь. Не обыкновенной научной сотрудницей, каких и у нас много, все интересуются, а близкой родственницей Ленина. Не каждый день же такое бывает! Вот и спрашивают поэтому многие.

Подошедший Алексей крепко обнял обеих и поцеловал дочку.

— Ленина вспомнили, девочки. К чему бы это? Неужели, Надежда, тебя опять, в который уж раз, в университет марксизма-ленинизма решили направить учиться? Или тебя, Танюша, твой муж уже заставляет даже ночами конспектировать перед поездкой в Москву труды вождя мирового пролетариата? — подначил отец дочку.

— Вот не любишь ты все-таки, папа, моего Сашу. Не пойму только, за что. Уж не за то ли, что он чуть ли не со школьной скамьи настоящий, не показной, как многие, член партии, да еще и заместитель секретаря парткома университета, да еще и преподает историю КПСС? И кстати, обожает этот предмет, считая его одним из самых главных и нужных студентам всех вузов. Потому преподает еще и в транспортном институте, где полковник Сарычев, отставник, отец моей приятельницы Людмилы, нашего районного терапевта, работает. Причем не из-за денег, как все остальные, а исключительно по убеждению.

— А он-то меня за что так не любит? За то, наверное, что я из купеческого богатого рода, бывший нэпман? Или за то, что нынче главным бухгалтером в большом магазине работаю? Может быть, он думает, что все главбухи потенциальные ворюги? Биографию, может, партийную ему порчу своим прошлым да и нынешним своим социальным положением? — довольно резко ответил дочери Алексей. — Мне еще не нравится, что он свое партизанское прошлое все время подчеркивает. Видимо, потому, что я немец. Он что думает, я тоже партизаном должен был быть, что ли? Гауляйтера Коха должен был взрывать, по его разумению, наверное? Или мину кому-нибудь другому под подушку подкладывать, так ведь?

«Сейчас еще, чего доброго, спорить начнут. А то и поругаются», — подумала Надежда Васильевна и стала спешно собирать со стола грязную посуду.

— Мама! Ты что-то в наш семейно-идеологический спор сегодня совсем не вступаешь? Заступилась бы за меня, что ли? Поддержала бы дочь в кои-то веки! А ты, папа, в конце концов, будь проще и не вставай на дыбы. Вспомни анекдот, который твой брат, например, рассказывает частенько про партизана и полицая. Это когда один брат в войну был полицаем, у немцев служил, а другой — партизаном. Война закончилась. Тот, что был полицаем, надолго за решетку угодил. А тот, что партизаном, — получил орден, вернулся в родное украинское село, к земле потянуло вновь, стал бригадиром. Шли годы. Полицай, отсидев положенное, тоже вернулся в родное село, отстроился, завел семью, мирно работал вначале конюхом, навоз убирал, потом, смотришь, тоже бригадиром стал, а потом и председателем колхоза его избрали.

Мира, конечно, и раньше между братьями не было, а тут уж и вовсе раздрай пошел. Случилось им как-то по семейному поводу вместе сидеть за столом за самогонкой. Налил, значит, младший брат себе стакан, выпил и говорит:

— Это как же так получается? Я, понимаешь, воевал за советскую власть, в лесах кровью истекал, таких, как ты, с земли нашей вычищал. А ты, перевертыш, фашистский прихвостень, вроде теперь даже надо мной начальник. Хоть из села беги. Все смеются.

Ты не заводись, — отвечает ему старший брат, а скажи мне лучше: что ты в своей анкете пишешь? Я тебе напомню, если забыл: брат, пишешь ты, — полицай. А я что пишу: брат — партизан. Вот то-то и оно. Документы читать надо внимательно, вот что.

— Я к чему это, пап, тебе говорю. Ты сам тоже резко с ним не говори. Лучше обсудить все по-доброму, с юмором, по-свойски, по-родственному даже, а не так, как вы.

— Ладно, давайте, спорщики-философы, сначала все уберем, а потом, если еще силы останутся, то и поспорим все вместе. Согласны? Времени у нас с вами на это хоть отбавляй. Еще вечер не завершился и целая ночь впереди.

Когда все было убрано и маленький двухкомнатный домик опять сиял чистотой, а Алексей уже видел десятый сон, женщины все еще шептались в маленькой спаленке.

Не просто мне с Сашей, мама, — призналась Татьяна. — Понимаешь, для него партия, ее решения — это, можно сказать, высший закон жизни. Он считает, что партия, например, никогда не может принимать неправильные решения. Что высшее партийное решение чуть ли не вечно, потому что оно верно. Ты же прекрасно знаешь, как он рассказывает о войне, о партизанском отряде Медведева, в котором он воевал в Белоруссии. Его бывшие однополчане для него как родные братья. Они переписываются постоянно, ездят друг к другу в гости. Когда могут, помогают друг другу всегда и во всем. Это же не просто так… У них, представь себе, настоящее партизанское братство.

Я ведь почему отмолчаться за столом хотела, когда о Генрихе Соломонове заговорили? Дело в том, что Саша, например, искренне считает, что раз он в плен попал, сдался, значит, он — настоящий предатель. И слышать о таких людях даже не хочет.

— Странно это как-то для меня. Ведь когда спросили его мнение, он ничего плохого и не сказал.

— Он вас обидеть не хотел. Прямолинейный он чересчур стал, мама. Меня иной раз даже укоряет, что я, например, комсомолкой не была, что общественной жизнью, по его мнению, не живу и не интересуюсь. Даже не принимает во внимание, что у меня двое маленьких детей. Что Ольга совсем еще крошка. Что диссертацию пишу. И то, что дом целиком на мне. Говорит — одно другому, мол, не мешает. Что у людей и больше забот-хлопот, чем у меня, а они ведут активную общественную жизнь.

Отец прав, Танюшка. По-настоящему прав.

Я сама тоже чувствую, что настороженно твой Саша к нам относится. Боится чего-то, что ли? Ты ведь посуди сама. Я из дворян, в роду у нас до революции были даже царские генералы и золотопромышленники. У отца тоже богачи одни: купцы да торговцы крупные. Сами же мы — что нынче не в почете — совершенно аполитичные люди. А ему это совсем не нравится.

У Саши же — отец обыкновенный сельский кузнец. А дед и прадед его не в канцелярии генерал-губернатора, а на шахте работали водовозами… Да и с грамотенкой у них у всех, судя по всему, совсем не лады были в роду. Он единственный в люди вышел именно благодаря этой самой партии. Не будь революции, разве бы он когда-нибудь преподавал в университете? Да ни в жизнь…

А теперь еще и сам партийным трибуном стал. Это великолепно, конечно, что он так свой предмет любит и преуспел в его изучении. Скажу тебе больше. Только благодаря твоему мужу я, например, тоже серьезно к этому предмету стала относиться. Я же знаю, слышала от наших преподавателей, на его лекции студенты даже из других вузов приходят. На полу да на ступеньках, подложив газеты, сидят. Такой успех, дорогая моя, далеко не к каждому педагогу приходит. Это дорогого стоит. Знаешь, как между собой его называют в университете? Не догадаешься? «Красный Марат» — вот как. Все это, конечно, очень хорошо, доченька, но сейчас, пойми меня правильно, не тридцатые годы. И за происхождение, как раньше, давно не сажают, слава богу! Тьфу-тьфу. Наоборот, думаю, многие давно уже вновь гордятся своими корнями да своей родословной. Так что если тогда нас с твоим отцом за это не посадили, то надеюсь, что сейчас и подавно пронесет. Главное, дочка, что он тебя и детей любит. А с нами вежлив, выдержан, даже внимателен. Ничего плохого сказать не могу. Да и к твоей чести могу сказать, ты его как следует пообтесала, к культуре приобщила. А для детей его рабоче-крестьянское происхождение только плюс большой. В будущем им все это должно не только пригодиться, но и существенно помочь.

В доме наступила полная тишина. Но ни Надежда Васильевна, ни Татьяна Алексеевна никак не могли заснуть. Ворочались, крутились с боку на бок. Осмысливали, переваривали в голове все слышанное и высказанное сегодня. Слишком уж суматошным, насыщенным выдался этот день. Да и ночной разговор не на шутку взбудоражил обеих, лишил покоя и ту, и другую.

Первой не выдержала Татьяна. Устав ворочаться от одолевших ее мыслей и высунув голову из-под одеяла, полушепотом прерывая установившуюся в доме тишину, вновь обратилась к матери, устроившейся в другой комнате:

— Мамуля, ты не спишь? Ну, хорошо. Послушай, все хочу тебе сказать. Я как-то, понимаешь, решила Саше про нашу икону пропавшую рассказать. И знаешь, что он мне ответил?

— Могу только догадываться. Бредни, мол, все это, наверное, сказал. Фантазии всякие. Так, да?

— Примерно так, только гораздо покрепче. Больше на эту тему я с ним не говорила. Но когда Генрих вернулся домой и Ритка мне всю его историю пересказывала, особенно про икону «Спас Нерукотворный», которую он в Германии видел, упомянула… Ты понимаешь меня? Я, помню, после ее рассказа под большим впечатлением, конечно, была, а потом дома все мужу и выложила… Но после этого, увидев его реакцию, мамуля, я окончательно поняла, что не все, что мне известно, надо ему рассказывать. А уж то, что с нашей семьей, с ее прошлым связано, и подавно.

— Ладно, доченька, успокойся. Я уже засыпаю. Завтра договорим. Спокойной ночи! — сквозь сон еле слышно прошептала мать.

За выходящими в небольшой садик окнами стояла глубокая, по-восточному черная ночь с ее пронзительной тишиной, лишь изредка прерываемой пением цикад и треском кузнечиков.


ГЛАВА ПЕРВАЯ Ташкентская речка Салара | Семейная реликвия. Ключ от бронированной комнаты | ГЛАВА ТРЕТЬЯ Путешествие в прошлое…