home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Погром в фитнесе: заказчики и исполнители

— Надо же, почему-то никто и не предупредил, что клуб закроют сегодня. Даже объявления не повесили. А еще элитное заведение называется. Такой же бардак, как и везде. Хотя для них это нехарактерно. Всегда перед санитарным днем заранее даже по телефону звонили, предупреждали. Вот черт, — ругался в полный голос невысокий светловолосый крепыш, стоя с большой спортивной сумкой бордового цвета на плече у прозрачной двери входа в здание популярного фитнес-центра на Рублевке.

— Да че ты, собственно, так выступаешь, Димыч, успокойся, — отвечал тому другой постоянный и многолетний посетитель центра. — Написано же русским языком — «Санитарный день». Я тебе сейчас покажу эту вывеску. Да еще и извиняется администрация за причиненные нам неудобства. Так что напрасно ты волну погнал, приятель. Поехали лучше вместе сейчас со мной в «Губернский клуб». Он тут рядом. Оторвемся по полной программе.

— Понимаешь, я ехал сегодня не в «Губернский клуб» отрываться, а хотел в фитнесе как следует покачаться, в баньке попариться, поплавать немного, а вместо этого ты мне предлагаешь водку ехать жрать весь день. Я почти всю свою норму, учти, мой дорогой, давно выпил. Да, что ни говори, но как погибла только хозяйка нашего замечательного фитнеса, так здесь с каждым днем становится хуже и дороже. Хорошая она была все же баба. Энергичная, деловая, предприимчивая. А теперь все уже не так, за что ни возьмись. Нет, ты только подумай, ведь вчера же я был здесь. Что же эти паскуды не могли сказать мне, что ли? Или заранее объявление повесить?

— Ну и долго ты так выступать будешь, а, Димыч? Совсем терпение потерял, наверное? К кому ты обращаешь свои слова, ко мне, видимо? — проворчал его спутник, направляясь к расположенной невдалеке стоянке.

Посетителей к фитнес-центру подходило совсем немного. В основном постоянные клиенты, а больше клиентки, истово заботящиеся о своем здоровье и, конечно, о фигуре. Такие приходили с раннего утра и торчали здесь иной раз до самого вечера. Тренажеры, индивидуальные занятия с тренерами, бассейн, сауна, массаж, треп с приятельницами в баре за стаканчиком свежевыжатого сока, а вечерком итальянский ресторан с морепродуктами и фужером легкого сухого вина и бокалом минералки без газа — вот программа.

Обитательницы элитного Подмосковья молились своему идолу — 90-60-90. Выглядеть всегда «на миллион» — вот голубая мечта новых русских. Причем денег на себя, любимых, сегодняшнее поколение рублевских аборигенов не жалело. И времени, кстати, тоже. Да и сил.

— Без нашей Аллочки, к сожалению, уже нет здесь прежнего шарма, — вздыхали после ее смерти одни клиентки.

— И порядка нет тоже, — добавляли обычно при этом другие.

— Вода в бассейне стала хлоркой отдавать. Денег, наверно, на ионную очистку жалеют, экономят на нас, — с негодованием ворчали третьи.

— Персонал совсем обнаглел, тренера не дождешься. Разве это дело, Эвелина Николаевна? — с негодованием бросилась к проходящей по коридору возле раздевалки главному менеджеру клуба полная и явно молодящаяся дама. — Я вот уже, например, 20 минут жду Толика, у меня занятия с ним индивидуальные сегодня. Пришлите мне его, пожалуйста, уж будьте так любезны.

— Да не волнуйтесь вы так. Запаздывает что-то Анатолий. Сейчас я разберусь, подождите еще немножко. Все будет в полном порядке.

— Уж не сочтите за труд, разберитесь, в конце концов, — поджав тонкие, в алой помаде губки, недовольно пролепетала клиентка. — А то деньги с нас берете, и не маленькие, причем требуете, чтобы все вовремя было оплачено.

— Извините ради бога. Это моя недоработка. Сейчас пришлю вам другого тренера. Заболеть ведь может каждый, правда? Даже ваш постоянный тренер, — ответила скороговоркой та. Однако про себя мстительно подумала? «Тебе-то, идиотка старая, что возмущаться. Тебе-то никто и ничто уже не поможет, если столько жрать будешь. Видела я, сколько ты булочек с рыбой и колбасой только что смолотила за завтраком у нас в баре. — При этом для себя Эвелина тут же решила: — Разбираться, конечно, надо. И чем быстрей, тем лучше. Надо же — до чего дошли. Третья жалоба всего за полчаса».

— Марина! — громко окликнула она стройную светловолосую длинноногую девушку, спортивную, с прямой, как натянутая струна, спиной и вытянутыми вдоль туловища расслабленными руками, в красном спортивном костюме «Адидас». Со скучающим видом она прогуливалась по бортику плавательного бассейна, наблюдая за плавающими посетителями. — Ну что ты ходишь, разинув рот? Я только что, представляешь, двух клиентов видела без бахил. У нас бахилы все кончились, что ли? Или выдать уже некому? Не поверишь, с улицы зашли и ждут своего часа у раздевалки в грязных башмаках. Ну что за дела? Я тебя спрашиваю! Иди и разберись, пожалуйста, с этими клиентами, а заодно и с клиентами Анатолия, которого до сей поры почему-то нет на рабочем месте. — Эвелина довольно резко выговаривала администратору клуба Марине Сипковой, с первого дня работавшей здесь известной пловчихе, заслуженному мастеру спорта. — И не тяни! Слышишь?

Зайдя после этого в свой кабинет, Эвелина устало опустилась в кресло.

«И надо же было на нашу голову такому ужасу свалиться, — подумала она. — Как при Алле все шло гладко, без особых проблем, жалоб, нареканий. Нормально работали все. Все крутилось, вертелось, как хороший часовой механизм. Да и в коллективе не было особых склок. И не возникало каждый день, как сейчас, почти неразрешимых проблем и препятствий. Взятки давались в срок кому надо и когда надо. Бандюганы прикрывали нас со всех сторон. И милиция благоприятствовала, даже благоволила. С управлением делами отношения идеальные были, чуть ли не с первых дней налажены… Клиенты — элита рублевская — валом просто валили… Работай, что называется, не хочу. Так нет же, на тебе…»

— На пол, сука, лицом вниз. Быстро! Руки за голову! И молчи, тварь. Целее будешь… О тебе, сука, не видишь, что ль, заботимся! Жить хочешь — молчи, поняла? — проорал ей в лицо один из вдруг ворвавшихся в кабинет крепких молодых парней в масках и камуфляже с оружием наперевес. Другой, отлаженным быстрым движением вытащив из кармана плотный рулон, залепил ей рот широким скотчем, а затем грубо повалил на пол, больно ударив по голове локтем и моментально заломив при этом руки за спину, которые так же крепко и больно перевязал у запястья прозрачной липкой лентой.

— Будешь орать, сучара, — зарежу, ясно? — добавил первый, вынув из чехла большой охотничий нож и оглядывая кабинет.

Второй же, усевшись в модное плетеное светлое кресло для посетителей у стены кабинета и по-хозяйски, как дома, развалившись в нем, нагло пододвинул свой широченный кованый грязный и вонючий ботинок, который раньше в народе называли говнодавом, прямо к миниатюрному шоколадному носику Эвелины.

— Да ладно тебе, Парфентий, ты че, совсем, что ли, того? Кончай братан, понял? — заржал он во весь голос. — Ты погляди лучше, какая телка у нас с тобой сегодня классная. Смотри, какие у нее ляжки, какая попка, — и, проворно нагнувшись, провел пятерней по вздрогнувшему под его грязной здоровенной рукой телу женщины. — Может, брателла, если у нас с тобой время останется, мы еще и трахнуть ее успеем?

— Да прекрати ты, кобелина. У нас с тобой сегодня другое задание. Забыл, что ли? — ответил ему первый, методично круша все подряд в Эвелинином кабинете и внимательно рассматривая полки стеллажа. — Помогай лучше, и побежим дальше. Времени не так много. Впрочем, пока я еще немного пошукаю здесь, можешь чуток позабавиться, — добавил этот бугай, кого напарник назвал Парфентием, вывалив при этом на пол все содержимое письменного стола и сбросив с полок все файлы.

Второй же, поняв слова приятеля как руководство к действию, поднял с пола почти бездыханную Эвелину, смахнул рукавом со стола все находившиеся на нем предметы и, сбросив ее со своего плеча прямо грудью на столешницу, моментально содрал с брыкавшейся что было сил управляющей фитнес-центром модные спортивные «адидасовские» бриджи с тремя белыми полосками и плотные, почти резиновые узенькие черные трусы, спустив их до самых щиколоток.

В этот момент за дверью прозвучали какие-то чересчур громкие голоса. Стала слышна изощренная матерщина, сопровождаемая криком и руганью. Братки мигом затихли. Квадрат в камуфляже и маске развернулся и подал сигнал своему напарнику, который тут же встал как вкопанный посреди комнаты. Тихо, не шелохнувшись, они постояли, прислушиваясь к голосам за дверью. Потом амбал по имени Парфентий схватил оставшийся на столе толстый розовый фломастер, начертил им почему-то большой жирный крест на голой попке Эвелины и, шлепнув со всего размаху ее по заду, немедленно выскочил вслед за своим дружком в коридор. Дверь кабинета громко хлопнула — даже посыпалась штукатурка — и закрылась за ними. Наступила полная, пронзительная тишина, изредка нарушаемая мычанием так и оставшейся лежать на столе с голым задом Эвелины. Других действий в таком виде и в таком положении она предпринять в тот момент не могла никак.

В клубе в это время царствовал полный хаос. Персонал и немногочисленных клиентов фитнеса, находившихся там в это время, амбалы, угрожая оружием, как овец согнали в раздевалку и заперли там. Сами же продолжили быстрый штурм, обыскивая практически каждый уголок и каждый закуток здания. По пути они ломали и разбивали все, что только могли.

— Ребята! Хорош! Все! Теперь уходим! В темпе! Не задерживаться! Бегом! — Связанная, со спущенными штанами, совершенно беспомощная Эвелина через дверь своего кабинета услышала, как нервно, но в то же время по-военному четко скомандовал один из главарей налетчиков поставленным армейским голосом. — Действуем строго по плану! — так же громко доложил он кому-то по телефону.

По коридору и по лестнице со второго этажа гулко прогремели быстрые шаги десятка ног в кованых ботинках на толстой подошве. Вскоре все затихло. Клуб опустел. А возле дверей фитнеса сиротливо осталось висеть объявление: «Сегодня в фитнес-центре санитарный день. Просим извинения за причиненные неудобства». И подпись под ним — администрация клуба.


Телефон продолжал звонить уже не одну минуту. Открыв глаза, Геннадий первым делом посмотрел на стоявшие на тумбочке возле его кровати часы: «Ничего себе, половина третьего ночи. Кому это я так срочно понадобился в это время?»

— Геннадий Александрович! Это я, Эвелина. У нас беда — фитнес разгромили! Приезжайте как можно скорей, мы ждем! — нервно кричала главная менеджерша в трубку осипшим от страха и напряжения, срывающимся чуть ли не до истерики голосом.

— Как это разгромили? Кто? Почему? Зачем? — спросил Геннадий, сразу же после первых слов отойдя ото сна и рывком сев в кровати.

— Да кто же это знает? Меня саму только недавно освободили. Да и всех остальных тоже. Не представляете — чудом удалось спастись. Ужас что было. Сказать страшно. Приедете, тогда все расскажу. А сейчас у нас здесь милиция работает. Следователи всех опрашивают, протоколы ведут. С собаками по клубу ходят. Погром настоящий. Я подумала, что будет лучше, если вы здесь тоже будете.

— Спасибо тебе, Эвелина. Немедленно выезжаю. Скоро буду.

«Ну и дела, — подумал Геннадий, быстро одеваясь. — Что-то в последнее время на нас беды да неприятности сыплются со скоростью звука. Не зря говорят: „Пришла беда — отворяй ворота“. Так и есть».

Выйдя из подъезда своего дома, он зябко поежился. После теплой квартиры Геннадия сразу охватил противный ледяной озноб.

«Хорошо, что машину вчера поленился отвезти в гараж, оставил прямо под окнами», — подумал он, с шумом захлопывая дверцу автомобиля. Потом, включив движок и почувствовав тепло начавшего обогреваться салона, почему-то поднял голову вверх, нашел, глядя через большое лобовое стекло, глазами свои окна, черные, безжизненные, как и во всем доме. Он вдруг подумал, что раньше, как бы поздно он ни возвращался или внезапно ночью вдруг уезжал, что тоже бывало, в них всегда горел свет и был виден силуэт жены, встречавшей или провожавшей его.

«Да, — тяжело вздохнул он. — Жили мы, конечно, не гладко. То сходились, то разбегались в разные стороны. Все было. Но… Все, ладно, не раскисать. Отставить! — приказал он по-военному сам себе. — Пора в путь».

Уже мчась по пустынной ночной Москве, Геннадий думал о том, кому же понадобилось ни с того ни с сего громить клуб и зачем?

«И не побоялись. Ведь всего в двух шагах правительственная трасса, охраняемая в любое время суток. На каждом повороте и днем и ночью гаишники и фээсбэшники стоят. У всех подозрительных документы проверяют. Может быть, кто-то захотел таким образом прибрать к рукам доходный бизнес? Тоже вряд ли. Ведь времена „Бригад“ да „Бандитского Петербурга“ на глазах уходят в прошлое. Да и такие дела сейчас уже решаются в большинстве случаев цивилизованно, „в белых перчатках“. Но с другой стороны, ведь не случайно же кто-то отравил Аллу. А теперь — нападение на клуб. Что-то, видимо, последует и за этим? А конечная цель какова? Кто-то же за всем стоит? Кому, наконец, была выгодна смерть моей жены?»

Вопросов было много, слишком много. Да только ответы на них никак не находились в его голове.

«Тесть явно затеял собственное расследование, может, у него что-то получится», — решил Геннадий. Он совсем недавно узнал, что с помощью своих старых цековских друзей тесть уговорил заняться в частном порядке делом Аллы одного из лучших сыскарей бывшей страны Советов, только что вышедшего на пенсию. Фамилия папаши этого потомственного следака, что совсем немаловажно, была известная еще со времен Лаврентия Берия. Сам же ныне пенсионер Иван Петрович Шувалов до недавнего времени был следователем по особо важным делам Генеральной прокуратуры. Нанял анонимно, конечно, используя при этом свои огромные связи и возможности в силовых структурах. И за большие деньги.

В машине Геннадия уже давно было жарко, но внутренний озноб не проходил. Его буквально колотило. Причем чем ближе он подъезжал к фитнес-центру, тем сильней и сильней.

Он внимательно оглядывался по сторонам. Рублевка и в это ночное время не была пустынной. Нынешние хозяева жизни, герои светских тусовок, как правило, только под утро добирались домой. Ночные клубы, рестораны, казино были битком набиты. Это и понятно — затягивавшиеся до самого утра бесконечные презентации, дружеские и деловые встречи стали главной приметой и стилем новой жизни прежде всего российской «золотой» молодежи, к которой тянулись и люди постарше.

Геннадий свернул с Рублевки влево, выехав на небольшую извилистую дорожку, пересек железнодорожное полотно. Теперь и до клуба рукой подать. А вот и он — новенькое двухэтажное модерновое здание.

Фитнес-центр встретил Геннадия темными окнами. Лишь на втором этаже светились два небольших окошка. У входа в клуб стояли две машины. Одна, как отметил Геннадий, Эвелинина желтая «Хонда». А вот вторая — потрепанная темно-серая «Тойота» — была неизвестного ему происхождения. Милицейских машин да и каких-либо других он рядом с центром не обнаружил. Дверь клуба была закрыта. На звонки никто не отвечал.

«Что это может значить? Может быть, все не совсем так, как сказала Эвелина? И масштаб не такой ужасный всего произошедшего, как она нарисовала, ведь у страха, как известно, глаза велики. Или это — подстава? Нет, в том, что звонила Эвелина, далеко не паникерша и не фантазерка, абсолютно уверен. Почему же тогда не открывают? Сейчас узнаем». — И он набрал номер мобильного телефона Эвелины.

— Эвелина, слышишь меня хорошо? Я приехал. Да что-то в фитнес попасть никак не могу.

— Ой, Геннадий Александрович, наконец-то вы приехали. Подождите минуточку. Я сейчас, мигом. Я здесь, не волнуйтесь.

Дверь вскоре открылась. На пороге стояла сама не своя Эвелина, растрепанная, бледная, напуганная.

— Запоздали вы немного. Все уже разъехались. Милицейские тоже отчалили. Вы только не нервничайте, не пугайтесь и смотрите, не дай бог не упадите, Геннадий Александрович, а то здесь стекол полно, можно порезаться, — торопливо проговорила она, пропуская хозяина внутрь здания. — А еще лучше — даже не присматривайтесь к этому кошмару. Все это ерунда, по большому счету все поправимо. Завтра с утра мы все отмоем, отчистим, уберем и починим, что сможем… Я уже всех наших предупредила. Будут как на коммунистическом субботнике трудиться. За денек, думаю, справимся. А то и ночью поработаем.

Геннадий вслед за ней прошел вперед по темному и кажущемуся совсем чужим коридору, чувствуя под ногами хруст стекол и неприятный звук отлетавших от башмаков пустых помятых банок из-под «Пепси», «Спрайта», минеральной воды и других напитков, стоявших раньше в витрине холодильника возле самой раздевалки. Посмотрел туда, где тот всегда прежде находился. Холодильник со сломанной дверцей валялся на полу. Потом, поняв, что наступил на какую-то плотную бумагу, нагнулся и поднял ее с ковролина, покрывавшего весь достаточно узкий коридор, в котором располагалась администрация. Это был один из многих плакатиков — предметов просветительского творчества Эвелины, развешанных ею еще на заре становления клуба. Монотонно, без всякого энтузиазма прочел вслух аккуратно выведенную на нем черной тушью любимую строфу главной менеджерши из сборника молодой и модной поэтессы — модернистки Ольги Артемьевой, которую она цитировала к месту и не к месту: «Париж — для влюбленных, Лондон — для эстетов, Москва — для пьющих, Рим — для поэтов…» Наискосок через весь бумажный лист чьей-то рукой было коряво выведено фломастером огромными розовыми мазками обычно пишущееся хулиганьем на заброшенных заборах нецензурное слово из трех букв с восклицательным знаком. Прочтя почему-то также вслух и его, Геннадий бросил кусок ватмана на то же место на пол и неожиданно резко спросил свою спутницу:

— Эвелина, зачем ты меня успокаиваешь? Я же не мальчик. Ты меня не успокаивай. Переживем. Пережили голод — переживем и изобилие. Так ведь? Скажи лучше о главном, люди все живы? Как ты сама, что с тобой произошло? Как ты все это выдержала, в конце концов?

— Живы, слава богу, все живы. Вовку, охранника, избили сильно. Очень сильно. Он весь в кровоподтеках и синяках, возможно даже ребро сломано. Его в «Склиф» увезли. Обещал позвонить. У Валюши Черненко, гимнастки нашей, бывшей чемпионки страны, и у легкоатлета, мастера спорта Игната Николаевича Дробовицкого, — тоже серьезные травмы. У некоторых клиентов, находившихся в это время в клубе, сердечные приступы даже случились. У двоих, точно знаю, чуть ли не инфаркт. Врач так говорил. Всех их в разные больницы «скорая» увезла. Что касается остальных, кто был здесь в это время, то они чуть ли не до вашего прихода здесь оставались. Их милиция опросила и совсем недавно домой отпустила. А я вот решила вас дождаться. Не представляете, что они со мной вытворили. А что хотели сделать — сказать страшно и стыдно даже. Только в себя начала приходить, не знаю даже, как чувствовать себя завтра буду. Я вас, кстати, не одна дожидаюсь. Если б не этот человек, не знаю, чтобы со мной и было. Он меня первым увидел и развязал.

— О ком ты? Что за человек? — спросил Геннадий и тут же ахнул, потому что Эвелина, проведя пальцами по клавишам, включила в коридоре яркое освещение. Но не только от залившего коридор света, но и оттого, что он увидел белое, как маска, лицо Эвелины с огромным синяком на скуле и с совсем заплывшим правым глазом.

— Красивая я, правда? — спросила она его. — Как я вам такая нравлюсь? Не пугайтесь, Геннадий Александрович, все это пройдет быстро. Как на кошке заживет. А со мной здесь вас дожидается Иван Петрович, его тесть ваш в подмогу к вам прислал. Он-то меня и распутал, несчастную.

— Какой еще Иван Петрович? — не сразу понял Гена.

— Как какой? Сыщик известный. Он же Аллино убийство расследует. Крутой, видно, мужик, знающий, опытный. — Эвелина предусмотрительно распахнула дверь своего кабинета перед Геннадием. — Заходите, знакомьтесь.

— Ого, вот это да! — не сдержал эмоций Геннадий, переступив порог и едва войдя в еще недавно уютный, по-женски кокетливый и всегда до блеска убранный кабинет главного менеджера. Сливочно-кремовые стены рабочего места Эвелины на сей раз особенно ярко и впечатляюще оттеняли изувеченную до неузнаваемости светлую мебель, весь в грязных следах и пятнах от обуви, застеленный светло-голубым ковролином пол, разбросанные, порванные бумаги, каталоги, книги, файлы.

— Ужас! Как будто цунами здесь прошелся, не правда ли? — проговорил, вставая с одного из немногих уцелевших в ее кабинете плетеных стульев, стоявших когда-то шеренгой вдоль стены, подтянутый моложавый мужчина с пронзительными серыми глазами и протянул Геннадию руку.

— Меня зовут Иван Петрович Шувалов, — сказал он.

— А я, стало быть, Геннадий Александрович Усольцев. К сожалению, не могу вас принять сегодня, как подобает, но, думаю, это у нас впереди.

— Господа! Я вас ненадолго оставлю одних, — прикрывая ладонью еще сильнее припухший глаз, вокруг которого, как у очковой змеи, все четче стал проступать сизо-синий круглый синяк, сказала Эвелина. — Хочу в подсобке взять несколько целых стульев хотя бы для своего кабинета. Представляете, подсобка — единственное место, куда не добрались эти мерзавцы-вандалы. Знаете, Геннадий Александрович, там ведь наша массажистка Ванда спряталась. Знала бы — так я тоже там отсиделась бы вместе с ней, и не пришлось бы вам тогда, Иван Петрович, меня в таком виде лицезреть. А вот Ванда, молодец женщина, юркнула туда сразу, как только шум услышала, и просидела тихо, как мышь. А когда тишина наступила, рискнула выбраться, практически всех наших, которые уже Богу молились, освободила, милицию и «скорую» вызвала. Вот вам и божий одуванчик. Тихая пенсионерка Ванда Прусак. Она давно у нас работает, и ее, помнится, всё на заслуженный отдых хотели отправить, да массажистка она уж больно классная, потому и держали, — объяснила Эвелина, глядя на Ивана Петровича. — У меня еще просьба одна маленькая к вам будет, — обращаясь к нему же, добавила она уже с порога. — Если можно, вы меня потом до Москвы не довезете? Пожалуйста! Очень вас прошу! Машину я сегодня вести не смогу.

Услышав утвердительный ответ, Эвелина не торопясь, прихрамывая, заковыляла из своей комнаты в подсобку.

— Ну что ж, перейдем к делу, Геннадий. Александрович. Думаю, вы уже обо мне слышали, во всяком случае, знаете, кто и что я есть. Ваш тесть попросил меня по старой памяти помочь в расследовании убийства его дочери. То есть вашей покойной жены. Теперь, как мы видим, к этому прибавилось еще и нападение на фитнес-центр. Вот поэтому я сейчас здесь.

— Да я в курсе. Эвелина мне все сообщила.

— Когда я приехал, ребята из милиции были еще здесь. Особого рвения расследовать это дело я у них, естественно, не обнаружил. А как такие дела сворачиваются и закрываются, я знаю преотлично и по собственному опыту.

— Теперь это мы все знаем. Хорошо поняли за годы реформ, как это делается.

— Ничуть в этом не сомневаюсь. Хотел вам не сегодня завтра в любом случае звонить, договориться о встрече. Так получилось, встретились раньше.

— Иван Петрович, об Алле я сегодня в этой обстановке говорить не хотел бы…

— Я вас хорошо понимаю. И вовсе не настаиваю на этом. Встретимся, когда вам только будет удобно. Вы же знаете, я-то пенсионер. Поэтому времени у меня много. А сейчас хотел бы спросить, что вы думаете о погроме? Как это может быть связано с гибелью вашей жены? У вас есть мнение на этот счет?

— Честно говоря, пока даже не представляю себе. Когда сюда ехал — крутил и так и этак. Но пока не складывается. Завтра постараюсь поговорить с сотрудниками, а потом покумекаю. Может, что и выйдет. А вы сами что думаете? Успели вы с кем-нибудь уже побеседовать? Может быть, и улики обнаружили? Я увидел матерную надпись на плакате со стихом, фломастером выведенную, и подумал, что неплохо было бы найти этот фломастер. Может быть, пальчики на нем представят для вас какой интерес?

— Пока, к сожалению, особых зацепок у меня нет. С некоторыми из ваших сотрудников я, конечно, поговорить успел, да все они так напуганы, что ничего вразумительного рассказать еще не могут. А вот Эвелина, к сожалению, опять забыл ее отчество, скажу я вам, на мой взгляд, очень даже занятная девушка. Очень занятная! И явно многое не договаривает. Что-то знает об этом наверняка, но не договаривает. Вы ее хорошо знаете?

Геннадий задумчиво потер подбородок:

— Пока моя жена Алла была жива, я, честно, даже не задумывался об этом. Хотя, по моему мнению, их отношения все годы были, похоже, скорее дружескими, чем служебными. Эвелина, думаю, находилась в курсе всего, что здесь происходило. Сплетни, новости, слухи стекались прежде всего к ней. Это уж потом она докладывала все своей любимой хозяйке. Так что знала — вы правы — она совсем не мало. Да и Алла ей всегда доверяла, почти как самой себе.

Геннадий медленно, как старик, встал со стула. Озноб никак не проходил. Вдобавок к этому у него еще и голова разболелась. «Не хватало мне сейчас еще заболеть», — подумал он.

— Иван Петрович! Вы уж меня извините. Чувствую, что ни до чего путного мы с вами сегодня не дойдем. Давайте лучше действительно встретимся через несколько дней. Может быть, и картина для нас с вами уже намного яснее станет. Согласны?

— Думаю, вы правы. Так и поступим. Не забудьте заодно про вашего менеджера. Подумайте хорошенько о том, что я вам говорил. Очень эффектная, кстати, девушка, даже с синяком на лице и то смотрится неплохо. А вы бы видели, в каком я ее виде застал. Ничего. Стойкая. Даже мужественная, можно сказать. Мне такие нравятся. Думаю, что она нам в конце концов многое поможет и узнать, и найти, и сделать, и предпринять. Так-то вот, дорогой Геннадий Александрович! Кстати, я обещал ее домой, помнится, отвезти. Вы уж позовите ее тогда из подсобки, как она просила, позвоните ей. Или эту почетную миссию вы за меня сами выполните? Ну, тогда я буду одеваться.

Иван Петрович не спеша оделся. Тщательно застегнулся на все пуговицы.

— Теперь выпустите меня отсюда, пожалуйста, Геннадий Александрович. Уж не сочтите за труд, сделайте доброе дело, — шутливо-иронично попросил он.

— Ключи, видимо, у Эвелины… Пойду все же позову ее.

— Нет, не стоит. Я видел, она их где-то здесь оставила. Нужно посмотреть внимательно. Вот же они, на подоконнике, за жалюзи лежат. Ну, тогда я пошел?

Проводив сыщика до входной двери и попрощавшись, Геннадий постучал в подсобку.

— Эвелина, ты здесь еще? Собирайся побыстрей! Я жду тебя на стоянке в своей машине.

Уже светало. Не хотелось ни о чем думать. Поскорее только отвезти девушку, а потом бултыхнуться в теплую постель, под одеялко, поспать хоть часок-другой.

— Геннадий Александрович! — нарушила затянувшуюся тишину вышедшая из машины возле своего подъезда Эвелина. — Мне очень неловко, извините, но я сумочку оставила в клубе, ключи от дома у меня в ней. Можно я сегодня до утра у вас побуду, а потом вместе поедем на работу? Потом, мне одной к тому же страшно оставаться после всего произошедшего. Да и чувствую себя совсем неважно. Заодно и расскажу вам многое из того, что еще не успела рассказать. Вы даже себе не представляете, что я вам расскажу.

— Ну конечно, конечно, Эвелина, о чем ты говоришь. Само собой разумеется. До меня отсюда рукой подать. Пять минут, и мы на месте.

— Как хочешь, но, думаю, после всего этого нам с тобой не мешало бы чего-нибудь крепенького выпить, — сразу же сказал Геннадий, входя в квартиру и раздеваясь. — Что ты больше любишь или хочешь сегодня — джин, виски, коньяк, водку?.. Что?

— Да то же, что и вы.

— Ну, тогда давай водочки, для телесного сугрева и обретения душевного равновесия и спокойствия. Идет? По одной стограммульке сейчас жахнем, а для второй я чего-нибудь закусить принесу. Садись, я мигом.

Эвелина и оглядеться толком не успела, как Геннадий уже вернулся в комнату с тарелкой бутербродов. Они вскоре лихо выпили по второй, а потом и по третьей «сотке». Пили молча, как на поминках. Пока наконец немного не расслабились и не стали приходить в себя.

— А дома я у вашей Аллы почему-то ни разу и не была, — первой разрядила тишину Эвелина, медленно, еле-еле ворочая языком. И так же медленно, молча, спокойно стала снимать с себя одежду. Сбросила спортивную кофту «Адидас», бюстгальтер, а уж потом принялась за брюки и трусики. Когда Эвелина сбросила с себя окончательно всю одежду, повернувшись к нему спиной, Геннадий ошалел. Через весь зад вплоть до самой спины у нее был жирным фломастером начерчен большой розовый крест. Точно такого же цвета, что и нецензурная надпись на ватмане с четверостишием любимой ее поэтессы.

— Боже мой, дорогая моя! Какой ужас! — только и проговорил мгновенно догадавшийся обо всем Геннадий. Больше ничего рассказывать ему о происшедшем уже было не нужно. Все стало ясно и так. Встав с дивана, он махнул еще сто грамм припасенного когда-то «Белого золота». А потом, подойдя к ней вплотную, обнял ее и начал жадно, с нескрываемой похотью целовать ее плечи, руки, ноги, поглаживая синяки и ссадины.

— Какая же ты, Эвелина, смелая, какая красивая, прекрасная и нежная, — не уставал повторять он при этом. — И как же я, дурак набитый, мог этого раньше не замечать, не видеть? — говорил и говорил он, поглаживая ее плотную спортивную попку с розовым крестом, целуя большую грудь, длинные стройные ноги, все в синяках и ссадинах, расслабленные руки, брови, глаза, распущенные волосы.

— Какой же я идиот, дебил проклятый, и только! Бедная, бедная девочка! Сколько же ты испытала за эти часы? Это все я виноват, больше никто, — повторял и повторял он.

— Я в ванну побегу. А ты не пей больше без меня и смотри не вздумай уснуть. Подожди меня. Я сейчас вернусь, долго не буду, у меня все тело болит, будто мешками с цементом меня колотили, — слегка отстраняясь от него рукой, прошептала потрескавшимися, воспаленными губами Эвелина.

«Ну и девка! Настоящий вулкан. Везувий, а не девка», — подумал Геннадий, с восхищением в очередной раз за несколько часов, что у него раньше крайне редко когда получалось, входя в Эвелину с какой-то неведомой для него страстью.

— Глубже, милый, глубже, — шептала она, царапая своими острыми коготками его большую мускулистую спину. — Давай, еще давай, — не унималась она, лаская его руками и губами, чтобы он не останавливался и не мог опомниться ни на минуту. Предлагая ему в себе все то, что он только пожелает. Лишь бы он не уходил и не бросил ее здесь одну.

— Ох! Ох! Ох! — вдруг раздался ее громкий хриплый возглас. — Я все! Кончаю… — Она медленно откинулась в сторону.

— Да, мой милый котик, киска, да, да, я тоже… — повторил тихо вслед за ней Геннадий.

Когда, обессиленные и измученные, они лежали обнаженные на постели и Геннадий уже начал засыпать, Эвелина вдруг совершенно неожиданно попросила его:

— Генусик, дорогой, давай еще выпьем немножко, а то я в таком состоянии, что никак в себя не приду. Тебе не ровен час еще и «неотложку» вызывать для меня придется, не дай-то бог. Ты не представляешь даже, каково мне сейчас.

Махнув прямо в постели, чуть подняв для этого голову, фужер водки и закусив только кружком лимона, который она съела с кожурой, Эвелина вдруг нежно-нежно коснулась пальцами его губ.

— Послушай, — сказала она практически шепотом: — «В беду я ноги ваши спиртом или слезами оботру. Я в дырки или полудырки прозрачной дудочкой зайду…» Как, нравится? Это моя любимая современная поэтесса Ольга Артемьева. Ее мало кто знает. А мне она своим авангардизмом нравится, попыткой выйти за привычный круг… Или вот еще, например, из ее сборника «Фью»: «Входите, пейте. Выпей чаю! Любви хотите или пить? Я вас почти не замечаю, И не могу без вас прожить…» А вот такое, как, например: «А я вам рты словами закидаю. Зеленкой вам накрашу нос…» Здорово, правда? Годится, да?

— Я думаю, что зеленкой тебе нос не мешало бы намазать, вон он какой картошкой раздулся, кровь, наверное, из носа шла. А кроме носа еще и ссадины на руках намазать бы неплохо, а уж попку твою крепкую тем более. Тебе удалось отмыть художества этого налетчика?

— Не совсем. Плохо фломастер смывается, к сожалению.

Спустя несколько минут и выпив еще по паре рюмок самого обожаемого на Руси напитка, Эвелина повернулась на кровати лицом к Геннадию и совершенно другим, спокойным и привычно-будничным голосом, абсолютно лишенным прежней романтики, вдруг проговорила:

— Ты ведь знаешь, Гена, что Алла твоя последнее время совсем голову потеряла из-за поисков вашей семейной иконы? Всего она мне, конечно, как ты догадываешься, не рассказывала, но говорила не раз, что именно она ее найдет, что добралась почти до самой цели. И еще о том, что когда найдет ее, то еще подумает, отдавать ли вам ее или нет. Очень хотела всем вам нос утереть. Родственников же твоих, сам знаешь, она ведь не очень-то любила, особенно сестру Ольгу. Она мне часто, кстати, о вас двоих рассказывала. Была уверена, например, что ты ее, что бы она ни выкинула по отношению к твоей семье, все равно, никогда не бросишь. Причем только из-за секса, как она считала. Говорила, что тебе безумно нравится секс с ней. Ты же ее лучше меня, конечно, знаешь, вернее — знал. Знал, конечно, и то, что мужики ее тоже только назло тебе, в отместку можно сказать, интересовали. А в самое последнее время она активно с Серегой-Албанцем любовь крутила, знаешь почему? Как мне, например, она не раз за последние дни говорила, потому что без Албанца ей к Вогезу покойному было не подступиться. Хитер, говорила, он уж очень. А Серегу она, как ей казалось, таким нехитрым способом к рукам прибрать надеялась. Считала, что тот поможет ей икону получить без особых осложнений. Вот так-то. Да видно, не рассчитала что-то впервые в своей жизни. А я думаю, Серега-то не так прост оказался, как Алла думала. Он тоже в свою собственную игру, конечно, играл. А ты, Гена, молодец. Боец настоящий. Как юноша все равно. Не зря она так тебя превозносила.

Сон как рукой сняло. Геннадий встал с кровати, нервно закурил. А потом стал голым расхаживать из одного конца комнаты в другой, закуривая одну за другой сигареты «Мальборо» из пачки на столе.

— Эвелина, не таись, скажи мне прямо, что ты конкретно знаешь?

— А я и не скрываю ничего, просто меня еще никто пока не спрашивал об этом. Так вот знай, что после убийства Вогеза в «Кольце» его ребята и дружбаны, которые у нас раньше паслись, в фитнес больше почти не заходили. Ветер для них совсем в другую сторону подул. Албанец же, как Алла мне говорила, все время хотел место покойного Деда занять. Да все не так просто оказалось для него. Знаю только, что именно он наводку Алле на местонахождение иконы вашей семейной дал. Я бы об этом, конечно, никогда и не узнала. Но я случайно совершенно услышала один интересный разговор. — Эвелина тут вдруг замялась, встала с постели, осторожно босиком прошлась по комнате, зажгла свет и подошла к столу, поцеловав в спину стоящего возле него с сигаретой во рту Геннадия. Потом сама налила себе маленькую хрустальную рюмку «Белого золота», съела очищенную заранее мандаринку и тоже закурила сигарету.

— Признаюсь тебе, Гена, — вдруг выпалила она, глядя прямо ему в глаза, — я подслушала однажды обрывок разговора Аллы с Серегой в нашем клубе вскоре после смерти Вогеза в «Кольце». Серега тогда напуган очень был. Матерился безбожно всю дорогу. Я его, честно, таким никогда даже и не видела. И я запомнила тогда очень хорошо, хотя и не совсем поняла его слова о том, что якобы Вогезу незадолго до его убийства было видение. Как говорил Серега, Вогез решил икону Спасителя — она у него в особняке на Рублевке находилась — почему-то перепрятать. И вдруг, как он якобы сам рассказывал, увидел он вспышку ярко-золотистого цвета и ощутил движение воздушной волны, сопровождавшейся тихим шелестом и каким-то неведомым ему благовонным запахом. А потом — ему был голос свыше: «Недолго тебе жить осталось на земле. Знай это!» После этого икона пропала, как сказал Серега Алле, а совсем вскоре и Вогеза расстреляли. Если Алла поможет, то вместе они могут эту икону найти и получить. «Трудностей не будет», — сказал Серега. Больше, Гена, я ничего не услышала.

— А что случилось, застукали, что ли? — саркастически улыбаясь, спросил Гена.

— Да нет, что ты, я же осторожная, не видишь, что ли? — замялась вдруг Эвелина, махнув еще рюмашку. — Просто говорить они стали совсем шепотом, ничего слышно не было. Да и мне вскоре пришлось уйти. Клиенты ждали. Требовали менеджера. Что было делать? Замучили меня вконец эти клиенты, спасу от них нет никакого.

— Послушай, и часто ты так за своей хозяйкой-подружкой шпионила, сознайся?

Эвелина потупила глаза, решила уйти от ответа, спросив, нет ли у Геннадия какой-нибудь мази от синяков.

— Я же тебе сказал достаточно внятно, — ответил он, — спортсменка несчастная, зеленкой нужно или йодом. А кремы разные у меня есть, все их тебе отдам. Можешь представить, сколько кремов у меня после Алки осталось. Целый склад. Думаю, что утром, а оно совсем скоро наступит, мы с тобой, Эвелина, на работу не пойдем. Отдашь приказания, подлечишься, очки тебе темные подберем. А завтра выйдем вместе. Теперь уже все равно: один день пропал или два. Ты мне лучше расскажи все, что ты об этом думаешь. Пойми, это очень важно, в том числе и для тебя.

— Геннадий Александрович, хоть вы и думаете так, но я не шпионила, бог с вами. А было это раз или два всего, когда я краем уха кое-что слышала. И то, я же говорила, так случайно вышло. Стечение обстоятельств.

«Врет. Брешет как сивый мерин, — решил для себя Геннадий. — Ну и штучка, однако, эта Эвелина. Наверное, не за одной Аллой так следила, подсматривала, выведывала, подслушивала. Тут подслушает, там подсмотрит. Вот тебе и „кладезь информации“, о которой говорила часто Алла. Не зря Иван Петрович зорко подметил, что недоговаривает что-то наша красотка. Он опытный мужичок, все наперед видит. В такие времена работал — не чета нашим сегодняшним. Даже сравнить нельзя. И не такие орешки раскалывал».

— Милая, а почему ты мне вдруг только сейчас решила все рассказать? Раньше не могла, что ли? Мы бы с тобой меры необходимые приняли. А сейчас что? — спросил он.

— А кому же еще, если не вам, то есть тебе, Гена, мне такое рассказывать? Я подумала и решила: может быть, это как раз поможет выйти на след того, кому была выгодна смерть Аллы.

— Я понял, Эвелина, спасибо. Но все же считаю, что ты не одну тайну нашего фитнес-центра знаешь. Ведь правда? Не предполагаешь ли ты еще, кто же погром в клубе устроил и зачем?

— Генусик, ну что ты, лапусик. Мне и думать-то некогда было. Сам видишь — времени не было. Но обещаю тебе — обязательно подумаю. Помогу чем только смогу и тебе, и твоей сестре ненаглядной заодно, а может, и себе тоже. А следователю — так это на все сто, а может, и на двести процентов.

— Ну, что там у тебя еще? — спросил Геннадий, глядя в загадочные, блестящие глазки Эвелины. — Что-то забыла сказать, да?

— Конечно, забыла. Знаешь, я снова хочу. Причем очень сильно. Может, перед сном ты меня все же немножко еще побалуешь, а?

Эвелина махом опрокинула свой недопитый хрустальный фужер и, блеснув на свету слегка заметным розовым крестом на своей попке, умчалась в спальню. Когда Геннадий, выкурив от волнения еще одну сигарету, вошел туда, он увидел с головой накрывшуюся главного менеджера своего фитнеса, посапывающей в свой разбухший после вчерашнего нос. Ей снился уже, наверное, не первый сон.

После этого страшного дня прошло не так много времени, но Геннадий, на удивление, стал чувствовать себя намного уверенней и спокойней. Дела в фитнес-центре вошли в привычную колею. Как в хорошо отлаженном механизме, все винтики и шестеренки крутились и вертелись без особых сбоев и поломок…

И в этом не последняя роль принадлежала той же Эвелине, ставшей теперь его верной помощницей во всех делах, без которой довольно скоро он просто не представлял уже своей жизни.

Банально начавшаяся их связь, казалось бы не имевшая никакого будущего, стала со временем прочным деловым союзом. В постели они так же прекрасно подходили друг другу. Геннадия уже не тянуло к другим женщинам. Эвелина была для него, особенно в сексе, которому она уделяла далеко не последнюю роль в своей жизни, незаменимым партнером.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ Сыновний долг | Семейная реликвия. Ключ от бронированной комнаты | ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ Венский дебют Олега Потапова