home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



14

Дом 1600 по Пенсильвания-авеню, Северо-запад, Вашингтон, Округ Колумбия[36].

Почтовый индекс необязателен.

— Доброе утро, мистер президент, — сладким голосом произнес орлиноликий человек с золотыми звездами на плечах, входя в большую залитую солнцем комнату.

Бригадный генерал Винсент М. Бономи произнес ритуальное приветствие тем добродушным, учтивым и многозначительным тоном, каким он делал это утреннее приветствие на протяжении уже трех лет девяти месяцев и двух недель. В многозначительности его тона таилось всезнание. Бономи и человек, к которому он обращался, дружили и доверяли друг другу долгое время, еще с корейской войны, когда они летали в одной эскадрилье бомбардировщиков «Ф-86». Ныне Бономи был генералом ВВС США, на некоторое время «приписанным» к Центральному разведывательному управлению. Худощавый, умный и проницательный, он посмеивался, понимая, что сорок один месяц назад его бы преспокойно спровадили в отставку в чине полковника, если бы в ВВС и в ЦРУ не прознали о его тесных дружеских отношениях с Дэвидом Т. Стивенсом. Дэвид Т. Стивенс, красноречивый и широкоплечий уроженец Огайо, который, по всеобщему мнению, был столь же красив и обаятелен, как и убиенный Джон Ф. Кеннеди, теперь являлся президентом Соединенных Штатов. В обязанности Винсента Бономи входило проведение ежедневных брифингов для президента — кратким изложением «международной обстановки» по подготовленному ЦРУ — разумеется, совершенно секретному — докладу.

Стивенс выслушал обычное приветствие Бономи, кивнул, глядя, как генерал плотно закрывает за собой дверь.

— Доброе утро, сукин ты сын! — ответил президент Соединенных Штатов Америки.

Эта реплика также была частью их ритуала, выработанного еще на продуваемой всеми ветрами военно-воздушной базе в Корее, когда капитан Д. Т. Стивенс поведал своему ведомому и лучшему другу о своем желании стать высшим должностным лицом в Соединенных Штатах. Это была, конечно, только мечта, тайная и почти несбыточная, хотя и вовсе не совсем невероятная. Капитан В. Н. Бономи тогда пообещал другу не раскрывать тайну и сдержал слово — но каждое утро на бегу к своим истребителям он приветствовал товарища по оружию веселым и негромким «Доброе утро, мистер президент!» — на что Стивенс отвечал: «Доброе утро, сукин ты сын!» И вот два десятка лет спустя этот шутливый обмен любезностями свидетельствовал о юношеской жизнерадостности старых асов, но в то же время напоминал обоим, кем они некогда были и кем стали.

Никто не разговаривал с президентом Дэвидом Стивенсом так откровенно и прямо, как Винсент Бономи, — ибо всем прочим от президента всегда что-то требовалось, и он это знал. Он воспринимал эту особенность окружающих как естественный порядок вещей, и это ему не нравилось. Как умного и трезво мыслящего политика, это не должно было бы тревожить его, конечно.

Но тревожило.

До сих пор.

Нынешним воскресным утром это особенно его тревожило, ибо он был утомлен предвыборной гонкой и обескуражен последним опросом общественного мнения, к тому же его мучила легкая головная боль от двух бокалов шампанского, которые он вынужден был выпивать на протяжении последних вечеров. Головная боль могла бы пройти, если бы ему удалось сегодня поспать подольше, однако американский народ и лицемерная пресса — Боже, как же он ненавидел этот термин! — а также Рэй Гамбинер считали, что президент Соединенных Штатов должен хотя бы раз в неделю общаться со Всевышним. Рэй Гамбинер, председатель национального комитета партии, часто указывал, что предыдущий президент многомудро «расширял свое влияние», каждое воскресенье молясь совместно с представителями разных вероисповеданий. Но Дэвид Стивенс не намеревался имитировать этот дешевый спектакль. Стивенс и так уж совершил много такого, чем не мог гордиться, но дешевые жесты он терпеть не мог. Да он не был особенно-то набожен. Правда, в это утро он как обычно посетил церковь: до выборов оставалось две недели.

— Займемся делами государства? — поинтересовался бригадный генерал Бономи, положив черный кожаный атташе-«кейс» на край стола.

Этот «кейс», как и сам генерал Бономи и сфера его деятельности, был особого рода. Его стенки были проложены стальным листом, а номерные знаки соединены с крошечным взрывным устройством. Если перед тем, как открыть чемоданчик, не набирался нужный код из четырех цифр, секретное содержимое этого особого чемоданчика через пять секунд сгорало дотла.

— Как я слышал, вчера ты занимался здесь одним весьма серьезным государственным делом, — продолжал Бономи. — Гулял всю ночь аж до трех утра, если верить весьма достоверной «Вашингтон пост».

— Мда, очередной государственный прием в честь очередного арабского короля, — подтвердил Стивенс, осушив чашку кофе. Он взглянул на серебряный кофейник, потом на своего друга, который укоризненно покачал головой.

— На мое сострадание не надейся, — мягко пожурил его Бономи. — Что касается меня, то я считаю: если ты видел хотя бы одного арабского короля, считай — ты их всех видел. Они же как китайские обеды. Через полчаса после завершения трапезы ты уже не вспомнишь, что ел.

— Лет двадцать назад, Винс, ты говорил то же самое, — напомнил Стивенс своему бывшему ведомому, — только тогда ты вместо китайских обедов ссылался на корейских шлюх.

— Мне запретили в присутствии президента отпускать грубости.

Дэвид Стивенс налил себе еще кофе, отпил и поставил чашку на стол и вздохнул, услышав крики демонстрантов, пикетирующих Белый дом. Ну, и кто там на этот раз? На тротуаре перед оградой Белого дома всегда было так много демонстрантов, протестующих против столь многих вещей, что все их скандирования давно уже звучали одинаково.

— Это тебя тревожит? — спросил Бономи.

— Уже нет. Вот это меня и тревожит. Ведь президенту следует тревожиться — хотя бы самую малость.

— О фатальное одиночество вождя! — пошутил генерал. — Но я не могу слишком серьезно относиться к твоему ворчанью, Дейв. Ведь в конце концов тебя никто не заставлял браться за эту работу. Ты же сам сражался, как лев, лишь бы ее заполучить. И теперь ты опять сражаешься, как лев, чтобы оставить за собой это местечко. Признайся!

Президент улыбнулся и кивнул в Знак согласия.

— И тебе нравится эта работа. Ты тоже должен в этом признаться, Дейв.

— Признаюсь, — согласился Стивенс.

— Так что кончай себя жалеть, властолюбивый ты ублюдок! Тебе это нравится, и у тебя все неплохо получается. К тому же есть вещи, которые тебя тревожат. Ну, скажем, эти государственные приемы с арабскими королями, разве не так?

— Они тревожат меня так, что и сказать нельзя, Винс! Они у меня вот уже где сидят — в печенках! — взорвался президент. — Гамбинер считает, что я рискую потерять значительное число голосов евреев и либералов из-за того, что за две недели до выборов встречаюсь с Ахмедом Вторым, а ребята из госдепа уверяют меня, что с ним необходимо встретиться именно сейчас, дабы продемонстрировать ему американскую поддержку и предотвратить государственный переворот, готовящийся у него за спиной фанатиками-исламистами. ЦРУ — твоя родня — с ними согласно.

— Все это чушь собачья, мистер президент. Моя родня держит сеть пиццерий в Бронксе за исключением младшего братишки, который работает хирургом в Питтсфилде, штат Массачусетс. Какая «моя родня»? Да знаешь ли ты, парень, что, если тебя не переизберут, «моя родня» вышвырнет меня через восемь минут после того, как ты покинешь Белый дом. И не пытайся крутить мозги старому приятелю, Дейв. Король приехал сюда, чтобы обсудить танки и самолеты, а не просто мило поболтать. Ты это знаешь, и я это знаю, и ушлые ребята из госдепа это знают. И израильтяне это знают тоже, и можешь поспорить на президентское кресло, что они сейчас пыхтят не меньше, а то и больше твоего!

— У тебя по-прежнему лексикон пилота-истребителя, Винс.

— А я никогда не корчил из себя что-то большее, чем я есть на самом деле — и за штурвалом я был очень неплох!

— Очень неплох! — вспомнил Стивенс.

Винс Бономи спас ему жизнь — не однажды, а раз десять — в страшных поединках с МИГами, но никто из них об этом никогда не говорил. Разговор на эту тему смутил бы обоих, а в этом не было необходимости.

— Да ладно, ладно! Ты и сам был хорош! — заметил Бономи. — И как президент ты тоже неплохо справляешься со своими обязанностями. Сейчас ты малость выдохся и малость наклал в штаны из-за того, что этот старпер Колдуэлл настигает тебя — но я готов поспорить, что ты не уронишь своего президентскою достоинства до самой последней минуты пребывания на этом ответственном посту.

— Спасибо за дешевую лесть, Винс!

Бывший ведомый хмыкнул.

— Слушай, Христа ради, давай наконец перейдем к брифингу. Согласны, мистер президент?

— Согласен, генерал.

Бономи раскрыл «кейс» и выудил оттуда пять листков бумаги с машинописным текстом через два интервала, сел и зачитал рапорт Центрального разведывательного управления Главнокомандующему вооруженными силами США.

Перспективы очередной девальвации французского франка и оценка действий китайских партизан в Таиланде.

Состав и политическая характеристика нового чешского кабинета министров, о котором будет сообщено на будущей неделе.

Ухудшение состояние здоровья президента Аргентины, источник оружия, тайно поставляемого сепаратистам в Судан, значение недавних космических фотосъемок нового индустриального комплекса русских близ Камышлова — завода по производству межконтинентальных ракет СС-16.

Возможный исход промежуточных выборов в Англии, назначенных на декабрь, перевооружение корейских ВВС новыми советскими МИГами-23, французские поставки вооружения на Ближний Восток и — напоследок — смешной анекдот о сексуальной жизни Фиделя Кастро. Имея представление о чувстве юмора президента, аналитики ЦРУ, составлявшие эти рапорты, обыкновенно завершали их на веселой ноте. В соответствии со старинным правилом эстрадных комиков они пытались «рассмешить публику перед занавесом».

— Это все, Винс? — спросил президент.

— Все — на сегодня. А что?

— Ну, я бы хотел услышать, как продвигаются дела с «Купальником», — ответил Стивенс. Бономи улыбнулся: «Купальник» был тайной и несколько сомнительной операцией ЦРУ в Египте, о которой уже несколько недель в рапортах не было ни слова, и генерал ВВС догадался, что в ЦРУ, возможно, хотели бы, чтобы хозяин Белого дома о ней забыл. Но у нынешнего хозяина Белого дома была отменная память.

— А что там слышно о саммите стран коммунистического блока в Бухаресте, намеченном на 8 ноября? — продолжал президент. — Я бы хотел узнать об этом больше — не просто список номеров в отеле, где они все расположатся, черт побери! Госдеп считает, что, может быть, там появятся китайцы. Да или нет? Какая у них повестка дня? Что там за слухи о жене Мао Цзэдуна?

— Я составлю список интересующих вас тем, — пообещал Бономи.

— Хорошо. Да, Винс, насчет короля Ахмеда…

Тут зазвонил телефон, и оба повернулись к столу у окна.

Оба недоверчиво вытаращили глаза.

Звук исходил из закрытого ящика — там находился телефон «горячей связи» со штабом Стратегического авиационного командования в Омахе. У этого телефона был особый резкий звонок, куда более могучий, чем зуммер обычного телефона.

Стивенс поспешно подошел к столу, сел, выдвинул ящик и снял трубку красного телефона.

— Алло?.. Да, генерал Маккензи, это президент, — услышал Бономи. — Да… Что-о? Мне казалось, это невозможно!

Лицо Дэвида Стивенса вдруг приобрело такое выражение, точно его ударили в солнечное сплетение. Бономи никогда еще не приходилось видеть такое выражение на лице у президента.

— Так, договаривайте!.. Понятно… Понятно… И кого же они требуют?.. Да это же чистейшее безумие!.. Это несерьезно! Да кто они такие?.. Нет, имена мне ничего не говорят… Я жду полный отчет о них в ближайший час… Генерал, я хочу быть уверен, что все правильно понял. Повторите, пожалуйста.

Президент Соединенных Штатов минуту молча слушал и был, очевидно, ошарашен тем, что доносилось из трубки.

— Хорошо, я свяжусь с вами в самое ближайшее время, — пообещал он главкомстратаву. — Об этом кому-нибудь еще известно?.. Кому еще?.. Понятно. Да. Нет, я никого не виню — пока, во всяком случае… Как там сейчас?.. Понятно… В этом есть смысл — даже если все прочее кажется просто бессмыслицей… Генерал, вам известна обстановка, и я целиком полагаюсь на ваше мнение. У вас есть какие-нибудь предложения?.. Есть какая-нибудь возможность их оттуда выкурить?.. Спасибо за откровенность! Да-да. Я перезвоню вам, как только мы тут что-нибудь решим.

Стивенс положил красную трубку и покачал головой.

— Что-то случилось? — спросил Бономи.

— Винс, что тебе известно о подземных шахтах пусковых установок ракет «минитмен» и их укреплении?

Бывший пилот подумал и пожал плечами.

— Да, не больше, чем ты знаешь из газет или из журналов по авиационной технике. Я же никогда не служил в ракетных частях, сам знаешь. Ребята-ракетчики говорят, что эти шахты взрывостойкие и практически неуязвимы, за исключением разве что случаев прямого попадания ядерной боеголовки.

Мужчина, о котором кое-кто поговаривал, что он почти так же красив, как Джон Ф. Кеннеди, вздохнул.

— Не так уж неуязвимы, как выяснилось, — объявил он мрачно. — Маккензи только что сообщил мне нечто совершенно фантастическое… Впрочем, не то чтобы фантастическое, но тем не менее… как там мы говорили… опупительно-офигительное…

Президент был глубоко взволнован, опечален и потрясен.

— Ну, по крайней мере это отвлечет тебя от арабского короля, — заметил Бономи, пытаясь разрядить атмосферу.

— Какого арабского короля?

И затем президент рассказал ему то, о чем сообщил главкомстратав, и, пересказывая сообщение, Стивенс с каждым словом обретал присущую ему властность и трезвомыслие.

— Да, вот уж действительно опупительно-офигительно, — согласился Бономи.

— Теперь я могу себе представить, что чувствовал Кеннеди, когда ему показали фотографии русских ракет на Кубе, сделанные с «У-2», — задумчиво пробормотал Стивенс.

Некоторое время оба молчали.

— В два часа. Встречаемся здесь в два, — решил Дэвид Стивенс. — Гросвинор, Дарби, Крейн, Майклсон… и Билл Фрост. И ты никуда не отлучайся, Винс. Возможно, это будет историческое совещание, и я не хочу, чтобы ты его пропустил.

Старый друг улыбнулся.

— Конечно, мистер президент, хотя я не совсем понимаю, зачем вам звать какого-то занюханного однозвездного генералишку в компанию столь значительных государственных мужей.

Стивенс пожал плечами.

— Винс, — заметил он, потянувшись к черному телефону, — взрослый мужчина с богатым жизненным опытом, который осмеливается сказать президенту «чушь собачья», всегда может оказаться полезен.

— Я бы не стал употреблять таких выражений, Дейв, в присутствии посторонних, — запротестовал Бономи.

Президент не ответил.

Он уже говорил по телефону, отдавая указания насчет предстоящего в два часа экстренного совещания.

Примерно в 1800 милях к северо-западу от Белого дома лейтенант Филип Канеллис начал постанывать. Из его разбитых, окровавленных губ вылетал не то чтобы стон, ибо нанесенный Деллом удар ребром ладони по шее повредил лейтенанту ларинкс. Пленник, лежащий на двухъярусной койке, снова издал скрежещущий звук, и Фэлко отправился через зал контрольно-пускового центра посмотреть, что там такое.

— Похоже, он приходит в себя, — сообщил наемный убийца.

— С ним все в порядке? — спросил Делл, не покидая красного вертящегося кресла командира боевого расчета.

— Сам посмотри. Я же не врач.

Бывший зам. начальника разведки 168-го крыла встал, закурил и подошел к Фэлко.

Канеллис дернулся и, насколько это ему позволили путы, зашевелил кистями рук и ступнями. В углу рта у него запеклась кровь, и, заметив это, Делл подумал, что сломалось у молодого офицера от первого удара — удара автоматным прикладом, имевшим цель заглушить его крик у двери, — челюсть или зуб. В этом не было никакой необходимости, и то, что случилось, было просто печальным недоразумением. Делл лично не имел ничего против этого боевого расчета, ни против людей, которых беглецы нейтрализовали в караулке и по дороге сюда. Как и все прочие в сегодняшней Америке — включая и членов партии «Черные пантеры», и сотрудников чикагской городской полиции, и ополченцев взвода самообороны «Миннесотских викингов», — он считал себя добропорядочным гражданином, который в редчайших случаях позволял себе применять силу сверх допустимых пределов. Разумеется, в иных ситуациях прибегать к силе приходилось, так как другие люди — поглупее и менее добропорядочные — мешались под ногами, вставали на пути и препятствовали реализации его законного права наслаждаться жизнью, свободой и стремлением к счастью. Да это же понятно любому бюрократу среднего звена, любому студенту — активисту движения протеста, любому профессору философии.

Канеллис шевельнулся, и его правое веко дрогнуло.

— С ним все будет в норме, — предсказал Делл.

Хокси, наблюдавший за этой сценой издалека, улыбнулся. «Дьякон» Хокси мог поджигать церкви и убивать полицейских, но он, конечно же, никогда не хотел никому причинить боль. Он всем и каждому желал только хорошего, за исключением тех грешных, поврежденных в душе субъектов, кто столь богохульственно сопротивлялся воле Господа. А их было так много, слишком много. Это просто какой-то кошмар. А сколько еще болванов и атеистов, мечтавших хлорировать воду и поклоняться фальшивым богам и смотреть богомерзкие фильмы. Такие людишки часто печалили Хокси, а иногда даже гневили.

На верхней койке застонал второй пленник.

«Дьякон» Хокси сострадательно закивал головой, подошел к раковине и вернулся с двумя наполненными водой картонными стаканчиками. Он присел на корточки, мягко приподнял голову Каннелиса и осторожно, почти нежно влил жидкость в полураскрытые губы лейтенанта. Затем он повторил то же деяние, склонившись к капитану Тауну, командиру боевого расчета, которого огрел автоматным прикладом Фэлко.

— Вот это ты правильно сделал, — похвалил Делл.

Безумец скромно улыбнулся и продолжал оказывать гуманитарную помощь пострадавшим.


предыдущая глава | Операция «Молот». Операция «Гадюка-3» | cледующая глава