home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава XXII,

где главный герой встречается с хранителем Эрмитажа


У входа в библиотеку висела красочная афиша. Поверх цветной фотографии Колизея значилось:


Библиотека им. А.П. Чехова приглашает на традиционные концерты по воскресным дням! В ближайшее воскресенье в 15:00 в гостях студенты инструментальных классов с программой: "Россия — Италия: две души". В программе — русская и итальянская классическая музыка.

Вход свободный.


Ниже был прилеплен белый листок с объявлением об интересующей меня лекции: «Композиционный экзистенциализм: методология и особенности готического мифа в литературе постмодернизма». Еще ниже читалось мелкими буквами:


Известный искусствовед, историк культуры и живописи — Степан Алексеевич Лисков. Доктор искусствоведения, заслуженный деятель искусств, профессор.


«Надо же, — думал я, — такой молодой, а уже целый профессор!» Я почему-то полагал, что Степану лет тридцать. Только вот не спрашивайте меня, что означает название лекции, — помочь не смогу… ничего в этом не понимаю. Искусствоведов я обычно сторонился и побаивался. Почему-то представлял их себе людьми не вполне нормальными и к непринужденной беседе не приспособленными. В затейливой одежде, с причудливо накрученными шелковыми шейными платками под подбородками вместо обычных галстуков, в остроносой и неудобной обуви. Вероятно, с нетрадиционной сексуальной ориентацией. Говорить они, в моем понимании, должны вычурно и старомодно, причем мужики — бабьими голосами, а женщины наоборот — басовитыми, хриплыми и прокуренными. А вообще, по моем'y скромному мнению, искусствовед — профессия не мужская, а сугубо женская.

Доктор искусствоведения, заслуженный деятель искусств, профессор Степан Лисков устоявшиеся у меня стереотипы ломал. Причем — безжалостно. Во-первых, хранитель Эрмитажа был похож не на искусствоведа в моем представлении, а скорее на туриста-профессионала, приглашенного свидетелем на свадьбу внезапно разбогатевшего друга. Брат моей знакомой имел вид крепкого, хорошо пожившего мужика, часто бывающего на свежем воздухе под открытым солнцем. Во-вторых, он оказался не тридцатилетним, как мне поначалу представлялось, а лет на десять — пятнадцать старше. На вид — лет сорок — сорок пять или около того.  Спокойное стереотипное лицо. Тяжеловатый невыразительный взгляд. Декоративная небритость. Костюм — темно-серая классическая двойка, без каких-либо особенностей и изысков. Галстук отсутствовал, верхняя пуговица бежевой рубашки была расстегнута, чтобы не давить на толстую шею.

То оказался далеко не первый случай в моей практике — ловить нужного человека сразу после публичного выступления. Иногда прием срабатывал, иногда — нет, но, как устоявшийся консерватор, я предпочитал идти проверенными путями.

К началу лекции успеть не удалось. Это у меня тоже входит в привычку. Стараясь не шуметь, прошел к свободному месту и поудобнее устроился в кресле. Потом включил свой диктофон и приготовился получать удовольствие. Сам искусствовед вдохновенным голосом искушенного проповедника о чем-то повествовал перед небольшой аудиторией слушателей:

— …феномен психической мутации изящно используется глубоким маньеризмом готичного образа, — вдохновенно говорил искусствовед, — при этом драматизм пафоса, как бы это ни казалось парадоксальным, вызывает незначительный крен в сторону модернизма, а типическое проявляет композиционный экзистенциализм. Недаром такое направление характеризуется разрывом с предшествующим историческим опытом художественного творчества. Например, идея самоценности искусства, так или иначе, многопланово просветляет конструктивный символический метафоризм самой идеи…

Зал был небольшой, но вместительный, мест на сто. Тем не менее, большинство сидений пустовало, и только кое-где торчали головы каких-то девушек. Сначала я еще силился вникнуть в значение и суть звучащей лекции, но ничего хорошего не получалось. Понять, о чем тут вообще идет речь, почему-то не удавалось. Тема ускользала от меня. Чем дольше я вслушивался, тем сильнее росло раздражающее ощущение неясного, гнетущего уныния.

— …совокупность знаний и сведений, — продолжал профессор, — на первый взгляд недоступных непосвященным, рационально использует элитарный социально-психологический фактор, при этом эзотерическое начало инициирует конструктивный синтез искусств. Пластичность и мягкость образа всегда использует принцип комплекса композиционного драматизма, и это своего рода правило. Исключения единичны. Коллективное бессознательное относительно, а переживание и его претворение, на первый взгляд, иллюстрирует канон таким образом, что все перечисленные признаки архетипа и мифа подтверждают это обстоятельство. Действие механизма мифотворчества сродни механизмам художественно-продуктивного мышления. Так говорит теория. Причем теория вчувствования просветляет самодостаточный художественный идеал, а синтез искусств дает невротическо-онтогенетический комплекс агрессивности в художественной типологии…

Я совершенно не постигал смысла лекции. Это чувство полного непонимания возникло вовсе не от кажущейся скучности, а от неясности самих причин этой бессмысленной длинноты и утомительной сложности. Голова наполнялась тяжестью, накатила одуряющая дремота. Я быстро устал постоянно продираться сквозь хитросплетения слов и, дабы не заснуть окончательно, принялся рассматривать окружающих. В сравнительно небольшом зале сидели почти исключительно девушки, за вычетом какого-то худого женоподобного парня с жеманными движениями и вычурной походкой. Похоже, что я, при своей скуке, был одинок в этом зале: больше никто не показался мне хоть сколько-нибудь отвлеченным. Все вели себя терпеливо и дисциплинированно, с теми каменными выражениями лиц, что появляется лишь во время наиболее увлекательных чтений. В отличие от меня, прочие слушатели не томились скукой, не шептались, не изучали свои мобильники и планшеты. Внимали с явным интересом. Правда, в самом начале несколько человек сразу же ушло, но никто даже не обернулся на них.

— …подобный исследовательский подход к актуальным проблемам типологии художественной литературы, — убедительным тоном вещал лектор, — можно обнаружить еще у Карла Фосслера, причем именно об этом более обстоятельно писал Зигмунд Фрейд в своей «Теории сублимации». Однако наш подход сугубо оригинален, ибо аллегория пронизывает всю героическую эстетику самого мифа. Беспристрастный анализ любого творческого акта показывает нам, что идея образует базовый тип субъекта, который был проанализирован в известных трудах Освальда Кюльпе и Карла Бюлера. Очевидно, что фабульный каркас сам меняет готический образ. Пушкин подарил Гоголю фабулу «Мертвых душ» вовсе не потому, что аксиология возможна, а потому, что искусство параллельно, и хтонический миф делает самодостаточным художественый идеал. Развивая эту тему, мы с неизбежностью приходим к мысли, что онтологический статус литературного искусства все-таки органичен. Тем не менее, художественное восприятие трансформирует готический постмодернизм, поскольку изящно организует цикл восприятия так, что сама по себе ткань художественного произведения для нас всегда будет амбивалентна…

Когда лекция, наконец, завершилась, и вопросов не последовало, возникшая было тяжесть в голове понемногу начала рассасываться. Я подошел к оратору и после стандартных обоюдных приветствий представился.

— Мне говорили о вас, — кивнул искусствовед и сразу же спросил: — Вы сейчас как, очень торопитесь?

— Да нет, не особо. Надеялся с вами поговорить, поэтому ничего другого на это время не планировал.

— Отлично, тогда спокойно поговорим. А заодно перекусим. Вы не против? Вот и ч'yдно. В буфет не пойдем, ну его к черту, лучше в ресторанчик на Бухарестской. Там последнее время чертовски хорошо кормят. Не каждый день, правда. Да, кстати, — вас не смущает, что я постоянно чертыхаюсь? Неизбывная привычка. Не оскорбляет ваших религиозных чувств?

— Нет, почему? Да и чувств таких у меня нет.

Со мной нечто подобное уже случалось. Тоже вот так: человек, захваченный врасплох по окончании лекции, сначала предложил вместе перекусить, а потом неожиданно сбежал, как только я задал интересующий меня вопрос. Как бы сейчас такого не произошло.

Искусствовед оказался вполне свойским парнем. Несмотря на профессорское звание и прочие регалии, в нем не ощущалось ни излишнего пафоса, ни индюшачьей надутости — качеств, столь свойственных некоторым представителям его гильдии.

Некоторое время мы ни о чем не говорили, а просто молча шли какими-то коридорами и переходами. Через какой-то незаметный боковой выход покинули библиотеку и оказались на улице у автостоянки.

— Кстати, — совсем некстати спросил искусствовед, — вы знаете первое имя моей сестры? То, что было дано при рождении?

— Ольга… как у моей бывшей жены.

— Значит, знаете. А что подвигло к ее профессии?

— Она, по ее собственным рассказам, чем-то опасно заболела, едва не померла, но внезапно выздоровела. Это сильно изменило ее характер, образ жизни и взгляд на мир. Потом, вроде бы сразу после этого события, у нее прорезались разные экстрасенсорные способности.

— Ага, тоже знаете. Извините за эту маленькую проверку, просто такие вещи она никому обычно не рассказывает. В курсе только действительно близкие друзья. Те, что болтать не любят. Зато о вас она немного говорила, объяснила, что доверять вам можно, и попросила помочь. Такое редко когда случается, обычно никому не верит, — специфика ремесла. Может, сразу перейдем «на ты»?

Чувствовалось, что за сестру он кого угодно на части порвет. Его спокойная, уверенная манера разговора импонировала и вызывала невольное доверие. Только вот обедает в «ресторанчике». Я прекрасно знал этот «ресторанчик», а также размеры зарплат коллег моего собеседника, поэтому насторожился. Машина у Степана оказалась тоже вполне ничего: cветло-серый хендай-солярис прошлого года. Я кратко пояснил, что хотел поговорить с его бабушкой, на что Степан молча кивнул. Как оказалось, он хорошо подготовился к встрече и уже обо всем договорился.

— Там у них строгий режим, поэтому о визитах принято предупреждать заранее. Я на сегодня записался, на вторую половину дня. У нас еще масса времени до прекращения посещений, так что успеваем спокойно пообедать. Тут ехать вообще ничего, можно было и пешком дойти, просто машину лучше в другое место переставить.

Несмотря на мой вопросительный взгляд, искусствовед так и не пояснил, почему лучше переставить, а ехать оказалось действительно мало — метров триста. Потом я объяснил, что именно хочу узнать у его бабушки. Степан ничего не сказал, молча кивнул в знак согласия.

Уже сидя за столиком, мы заказали три вида пиццы, салат и по бокалу красного виноградного сока. Надо бы столового вина, но Степан был за рулем, а я — так, за компанию. Выбор был очевиден и, как мне показалось, очень удачен. Но потом, когда официант принес заказ, первое, что пришло в голову: — что-то не то! Я даже принялся спорить, потому как в моем привычном понимании то, что принесли, было скорее домашним дрожжевым пирогом, но никак не пиццей. В общем, обед был немного испорчен, потому как на вкус пицца ею не оказалась. Стало почему-то обидно и за Петербург, и за своего собеседника. Неужели здешний повар не знает, какое должно быть тесто для пиццы, и из каких продуктов ее нужно делать? Потом я запретил себе расстраиваться из-за всякой ерунды, расслабился, облокотился на стол, оперся подбородком на кулак и приготовился слушать. Вообще-то этикет запрещает ставить локти на стол, руки прятать под стол, разваливаться на стуле и низко наклоняться к тарелке. В ресторане принято сидеть ровно, не сутулиться, как на великосветском приеме, однако при этом важно чувствовать себя свободно. А я не чувствовал. Впрочем, во время смены блюд разрешается слегка откинуться на спинку стула, но это все в идеале. Посетители этого заведения плевать хотели на правила и сидели так, как им удобно, что меня очень даже устраивало. Ресторан больше всего походил на столовую. Хорошую, недешевую, но все-таки столовую.

— Сестра говорила, — обратился ко мне искусствовед, — что ты прежде собирал разные артефакты. Было?

— Было дело… — охотно ответил я, — но давно. Все уже в прошлом. Почти все раздал, раздарил и распродал.

— Почти?

— Оставил себе несколько предметов на память.

— А что так? Почему прекратил?

— Надоело. Интерес пропал, да и деньги понадобились. Продал коллекцию.

— Это бывает, — легко согласился искусствовед. — Дело обычное.

— Угу… Среди моих бывших друзей тоже дело обычное.

— Слушай, а как вообще тебе моя лекция? — с некоторой хитринкой в голосе спросил мой сотрапезник.

— Видишь ли… — замялся я, — ведь не специалист я в данной области, поэтому не могу в полной мере оценить…

— Не соврал! — вдруг засмеялся мой собеседник. — Вот это — уважаю! А то все такие: «было очень увлекательно!» или: «вас слушать — искреннее наслаждение!» или: «вы так интересно говорите!» Чушь какая! Все привыкли врать по всякому предлогу и без всякого повода. Многие давно уже не мыслят себя без вранья, только и думают: с какой целью собеседник врет? Ладно, это я так… Не было там ничего интересного в моей лекции… да и не могло быть. Сплошной филологический мусор и словоблудие. Не моя тема вообще. Это — халтура, за которую немного платят в рамках проекта — «Открытые университеты Санкт-Петербурга». Да, читаю не по своему предмету, да и вообще не поймешь по какой тематике и о чем. Зато главное — всегда могу сказать на собственной службе, что занимаюсь преподавательской и просветительской деятельностью, за что положены разные бонусы. Лекции у меня нечасты, усилий не требуют. А болтать вот так ни о чем, «плести кружева», я сколько хочешь могу — специфика работы, переходящая в профессиональную деформацию. Ладно… Тебя сильно беспокоят нарушения в здешнем меню? — спросил Степан, с интересом разглядывая мою поскучневшую физиономию.

— Да нет… — спокойно ответил я, — просто как-то не так настроился.

— Я тоже так не настраивался. День сегодня неудачный выдался. Не та смена готовит. Надо было вчера приходить. Ну, или завтра. Как любит говорить моя жена, «каждому месту своя цена, а каждому времени свое место». Вот если бы мы захотели не просто поесть, а действительно вкусить полноценной итальянской пищи, то надо было идти совсем в другое заведение. На Фонтанке имеется одно приятное местечко, там даже шеф-повар — итальянец. Настоящий! Марку держит. Как и принято в подобных заведениях, он постоянно выходит пообщаться с гостями. Отличная пицца, мороженое, десерты, кофе. Пробовать-выбирать можно сколько угодно, пока не определишься с заказом. Удачное расположение, милая атмосфера…

«Интересно, — думал я, — как его подвести к нужной мне теме?»

Но искусствовед меня опередил.

— Так, что? — спросил Степан, когда мы все съели и даже выпили, а обсуждение еды обоим начало надоедать. — Поехали к бабушке? Только сразу предупреждаю — ты передашь мне все вопросы, а говорить буду я. Она сейчас не очень-то жалует неизвестных ей людей.


Глава XXI, в которой главный герой отдает старинный долг и тут же зарабатывает новый | Музей богов | Глава XXIII, где главный герой попадает в дом ветеранов