home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава XVII,

где главный герой посещает дом с двумя башнями


Сначала было метро, потом уже трамвай. Старый и разболтанный, на таких еще Шурик в своих приключениях ездил. Как всегда, много бабок и пассажиров с разными узлами и свертками. Ехали, наверное, по самому разбитому в городе пути. Дело шло к вечеру, за окнами начинало темнеть. На какой-то остановке вошел модно одетый паренек, а в вагоне по-прежнему дребезжало и громыхало. Парень достал свой смартфон и сказал в него с расстановкой:

— O'кей, Гугл. Где я? — видимо, парень был приезжим и заблудился в вечернем Питере. А может, осваивал технику или просто прикалывался и развлекался. Голос из динамиков объявлял остановки, пассажиры разговаривали по своим телефонам, вагон скрипел и дрожал. Гаджет парня из-за посторонних шумов ничего не понял, и хозяин смартфона продолжал уже четче и настойчивее:

— O'кей, Гугл. Где я? — В этот момент трамвай остановился, и сделалось относительно тихо. Парень, ловя момент, снова вопросил у своего умного устройства:

— O'кей, Гугл. Где я? — на что одна из бабок громко вскричала на весь вагон:

— Да в трамвае ты, чудило! А Гулю свою на остановке, наверное, забыл…

Мы с Машей громко засмеялись, заржал кто-то еще, но многие пассажиры, похоже, так ничего и не поняли, и не оценили происходящее. Видимо, современные возможности управления гаджетами посредством голосовых команд еще трудны старшему поколению. Помню, когда устанавливал эту опцию на свой собственный телефон, то пришлось изрядно повозился. Потом, правда, выяснилось, что для активации приложения необходимо нажать значок микрофона в специальном месте. Проще всего, оказалось, включить «О'кей-Гугл» на настольном компьютере, где уже был задействован браузер Хром. Чтобы начать пользоваться «О'кей-Гуглом» ничего дополнительного не потребовалось.

— Вот, — сквозь смех сказала Маша, когда трамвай уже тронулся, — а еще уверяют, что анекдоты придумывать трудно. Достаточно внимательно по сторонам смотреть, да хорошую память иметь.

— Ну, это бывает, — признал я. — Вон, прошлым летом в Москве. Иду себе по переходу под Ленинским проспектом, что у площади Гагарина. Иду, никого не трогаю. Вижу — сидит у стеночки симпатичная такая девушка со стаканчиком. Одета хорошо, но без особого шика. Футболка, рваные джинсы, кроссовки. Ну, мало ли по какой причине человеку приходится побираться? Может, ситуация трудная, не у кого помощи попросить. Всякое бывает. Что-то жалко так ее стало, ссыпал ей туда горсть монет. Все, что было тогда в карманах. А она странно так на меня взглянула и через секунду выдала: «Вообще-то я кофе пью, сука!» Эту историю я потом записал на «Вконтакте» в группу «анекдоты ру», и никто теперь не верит, что у этого анекдота я автор. Обидно даже.

Маша ничего не ответила, просто хмыкнула.

Потом мы проехали еще, немного прошли пешком, и, в конце концов, притопали. Вот он. Старый дом на Петроградке. Пока добирались до места, Маша рассказала интересную историю этого здания. Дом этот, с двумя башнями по углам, был признан особо охраняемым памятником архитектуры федерального значения. Трудно (но можно!) представить себе петербуржца, который не слышал бы об этом похожем на з'aмок доме. Не обращал бы внимания на семиэтажную громаду, фасад которой смотрит на площадь, названную в честь известного писателя — Льва Толстого, а боковые стороны протянулись вдоль Большого проспекта и улицы имени того же писателя. У интересующего нас здания судьба сложилась непросто, и многократно кем-то уже была рассказана. Более ста лет данный дом украшал центральную площадь Петроградской стороны на пересечении главных ее магистралей. Дом завершал примечательный, хоть и недолгий, «век петербургского модерна» и являл собой архитектурную доминанту этой части Питера. Его, дома, известность выходила далеко за пределы Северной Столицы — без фотографий «Дома с двумя башнями» не обходился ни один сколько-нибудь серьезный труд и ни одно хорошее учебное пособие по истории архитектуры двадцатого века. Не случайно изображение этого удивительного дома было одним из неофициальных символов Города-на-Неве.

Лет несколько назад дом горел, и его тушили. Хорошо тушили, качественно. Скрупулезно пролили водой с крыши до самого основания. Главный ущерб нанес не столько пожар, сколько эта самая тщательная проливка. О последствиях много чего потом писали, говорили, просили, умоляли и спорили. Еще было немало решений, всевозможных разговоров и статей в прессе. А после начались проверки и комиссии. Они поднимались пешком, проходили мимо неработающего лифта, заглядывали почти в каждое помещение, и везде происходило одно и то же. Ахи, охи и неискренние сочувствия пострадавшим жильцам. За тем дело и кончалось. Актов о повреждениях и утратах, нанесенных огнем и водою, составлено было великое множество, но никаких реальных последствий та деятельность не возымела. По словам Маши, еще в августе 2009 года «Новая Газета» писала о пожаре. Потом, уже позже, в интернете я нашел этот текст. Статья называлась претенциозно: «Дом, не прошедший огонь и воду». И подзаголовок: «Федеральный памятник петербургского зодчества уничтожили пожар и равнодушие чиновников».


Это случилось вечером 29 мая, накануне тех двух последних весенних дней, в которые Петербург готовился отметить очередной ежегодный праздник Дня города. Пожар возник неожиданно в одном из мансардных помещений, выходящих на Большой проспект. Здесь располагались мастерские художников вперемежку с жилыми помещениями. По сигналу для ликвидации пожара прибыли 30 расчетов. С крыши дома на землю были спущены два гигантских шланга, через которые к очагу пожара подавалась вода из близлежащей речки Карповки. Воды было пролито много, очень много — была опасность, что новые очаги пожара могут появиться в массивных деревянных конструкциях, которые составляли скелет дома, ни разу не подвергавшегося капитальному ремонту. Движение транспорта по прилегающим проспектам и улицам было перекрыто, из квартир были срочно эвакуированы находившиеся там жильцы, по тротуарам вокруг площади Льва Толстого стояли огромные толпы людей, а в центре площади развернул свою работу оперативный штаб, решавший вопросы охраны огромного здания и размещения его жильцов.


Похоже, что по прошествии всех тех лет, ремонт так и не закончился. Дом почти отселили, восстановление пребывало в перманентном процессе. Нет, снаружи все выглядело вполне прилично и даже красиво. Почти как раньше. На первом этаже весело сверкал витринами частный театр имени известного советского актера, а с другой стороны — ресторан с театральным названием, зато наверху и внутри… Там оказалось не только темно, но и вообще жутковато как-то. Еще тогда, во время пожара, каким-то чудом не пострадала мастерская Маши. Никто ее не залил, двери не проломил, не разворовал и не разграбил.

— Это потому, — гордо объясняла Мария, когда мы уже подходили к дому, — что я все стены, потолки и пол загерметизировала, огнеупорно пропитала и специальным материалом отделала. Там всякую весну и при каждом ливне протекала крыша, вот я и упросила папульку с мамулькой разориться на качественную гидроизоляцию. Это они мне с этой мастерской помогли.

Театр работал, ресторан — тоже, но все прочие двери дома оказались заперты крепко-накрепко, а ажурные ворота так и вовсе выглядели неприступными. Дом смотрел на нас своими слепыми серыми окнами и, похоже, не очень-то желал пускать в собственное нутро. Оживленно разговаривая, мы подошли к хорошо забранной решеткой арке во двор.

— И как, интересно, туда попадем? — спросил я, когда Маша уже трогала решетку.

— Очень просто. Ножками. Как люди ходят.

С этими словами она набрала какой-то код на имевшемся на решетке кодовом замке, тот щелкнул, и неприступная с виду калитка открылась. Сейчас весь европейский лоск с моей бывшей подруги временно слетел, и это снова стала прежняя Маша. Склонная к авантюрам безбашенная петербурженка, что могла красить волосы синей краской, носить разноцветные кеды, расписные легинсы и всю ночь напролет отплясывать джигу в каком-нибудь сомнительном полуподвальном клубе.

— Как это ты так? — удивился я.

— А вот так. Уметь надо. Тут годами ничего не меняется, я же говорила, что здесь вход есть. Давай быстрее, нечего нам отсвечивать.

У Марии в руках вдруг оказался мощный фонарь, какими пользуются автолюбители. Мы сразу стали похожи на двух жуликов, решивших под покровом ночи похитить чье-нибудь имущество.

— Вечно у них что-то перегорает, темно на лестнице, как в жопе у негра, вот фонарь и взяла, — будто оправдываясь, зачем-то пояснила моя спутница.

Тем временем по темным и затейливым лестницам мы поднялись на последний этаж и остановились перед массивной железной дверью. Маша взяла из моих рук ключ и долго ковырялась в замке. Сейфовый замок в двери потребовал особых усилий. Мария вначале повернула ключ слегка вправо, потом — немного влево, чуть сдвинула на себя, нашла нужное положение и снова повторила эти действия. Так продолжалось неоднократно. Послышались тихие нецензурные ругательства вперемешку с междометиями и тяжелыми вдохами. Наконец, замок сдался, и дверь с противным скрипом открылась.

— Ну, слава богам. Вот про это я и говорила, что один ты тут не справишься, привычку надо иметь. Старая дверь, старый зам'oк, да еще и с причудами разными. Ему уже четверть века, наверное, а может и больше. Он всегда плохо открывался. Давай, заходи. Давно никого сюда не приводила, да и сама черт знает когда была.

Как только мы ввалились, Маша сразу же заперла упрямую внешнюю дверь на массивный стальной засов и включила свой яркий фонарь.

— Входную дверь, — словно извинялась моя подруга, — всегда запертой надо держать, а то мало ли что. Придет кто-нибудь. Тут иногда такая разная сволочь шляется, что ой. На, держи ключ, пусть у тебя будет. Спокойнее так.

Я не стал спрашивать, почему спокойней, и начал осматриваться и принюхиваться. Луч света от мощного фонаря выхватывал разные любопытные подробности интерьера. Вдоль стен все было завалено каким-то хламом, какой часто можно встретить в мастерских не очень аккуратных художников. Всюду громоздились пустые и сломанные рамы, подрамники, куски пластика, какие-то палки, листы картона и ДВП, рулоны плотной бумаги и грунтованной холстины. У другой стены стояла укрытая серым ворсистым одеялом продавленная тахта с двумя серыми подушками, а в середине свободного пространства, прямо под лампой, возвышалась заляпанная красками деревянная табуретка с перекладинами между ножек. По стенам висели разные рисунки и картины маслом, — видимо, ученические работы. Питерский двор-колодец, карандашный набросок какого-то мужика, масляный портрет голой женщины на табуретке. Женщина была толстая и некрасивая, с отвисшей грудью и забранными в пучок волосами. К стене у входа кто-то приколотил здоровенную лесную корягу, которую использовали вместо вешалки. Сейчас на ней одиноко висел испачканный краской синий халат. Ни мольбертов, ни этюдников не было. Видимо, самое ценное Маша все-таки увезла с собой. Воздух в мастерской казался застоявшимся и плотным, словно в гробнице Тутанхамона, еще до ее вскрытия археологом Говардом Картером.

— О, мои подрамнички! — вдруг громко обрадовалась Маша. — Знаешь, сколько такие новые сейчас стоят?

— Сюда что, никто и не входил после твоего отъезда?

— Похоже на то. Что, страшно?

Мне было не столько страшно, сколько любопытно.

— Да, ты прав, — после некоторого раздумья продолжила Маша. — Скорее всего, никто сюда не… странно, да? Я думала, тут давно растащили, разворовали все, а помещение кому-нибудь перепродали. Это, конечно, моя частная неприкосновенная собственность, но я же давным-давно не плач'y налог за эту недвижимость. Приватизировала давно, много лет назад стала собственницей, но не владелицей.

— Это как это?

— А вот так это. Владелец именуется Комитетом администрации города по управлению государственным имуществом, если ничего не путаю. Мои же влияния на судьбы и характеры пользований этим помещением ничтожны — ограничиваются пределами принадлежащей мне площади, причем без права перепланировки.

— Ты же тогда почти без денег сидела, я же помню.

— Сидела. И что с того? Не знаю, как теперь, но тогда на приватизацию много тратиться не приходилось. Главное — прописка. А я здесь прописалась, хоть это и не вполне законно. Помещение считалось нежилым, и пришлось повозиться, дабы перевести комнаты в жилой фонд. Все же знали, что эти помещения сдают художникам под мастерские. Вот тут мне снова папулька с мамулькой помогли, боюсь, не обошлось без коррупционных составляющих. У них в администрации города толстая волосатая «лапа» тогда имелась.

— Теперь уже не имеется?

— Нет. Администрация сменилась, и «лапу» выперли на пенсию… кажется. Короче! Я тогда даже жила тут некоторое время, встречалась с одним парнем. Знаешь, как мы познакомились? Очень прикольно. Пришла в поликлинику на прием, сижу в очереди, жду. Тут появляется он. Симпатичный такой, ну прям о-очень симпатичный. «Гей», — подумала я. А так как мне с такими личностями встречаться не выдавалось возможности, я решила не упускать шанс. Сижу, гляжу на него во все глаза, так он стал замечать пристальное внимание, а я сделала вид, что задумалась. Он успокоился, после чего история повторилась. Он, бедный, уж и не знал, куда себя деть. Весь испроверялся, решил, что ширинка расстегнута. Потом, правда, начал так же пристально меня разглядывать. Ну, закончилось тем, что никакой он не гей оказался, а очень даже гетеро, а еще потом стал мой. Спросил как-то утром, почему так смотрела на него тогда? Соврала, что судьбу почувствовала. Правду признать боялась, обидится еще. Мы полгода встречались в этой моей мастерской.

— Так почему же расстались? — спросил я, а сам с удивлением заметил, что слушаю об интимных делах своей бывшей подруги без всякого раздражения. Спокойно и без тени ревности. Ну, да все верно. То, что было, уже прошло. Сама она рассказывала мне все эти личные подробности легко и абсолютно свободно, как близкой подружке или анонимному френду из социальной сети.

— Не расстались, а поженились, — пояснила Маша. — Это был мой бывший, если ты еще не понял. Потом он стал вести себя по-свински, работать не хотел, сидел на моей шее. Прошло полгода, работу он так и не нашел, и я объявила ему ультиматум — либо идет работать куда угодно и кем угодно, либо я от него ухожу. А позже мы уже официально развелись, как ты уже знаешь. Совместная жизнь — это или развитие, или деградация. Обоих. Если один идёт вперед, а другой топчется на месте, то люди расходятся. Закон жизни. Теперь он со своей новой бабой в Финке живет… Или уже не живет, не знаю даже, не суть. А я перебралась на ту дачу в Шувалово, а потом уже к тебе. Но это, как говорится, совсем другая история. Короче, в этой двухкомнатной мастерской я прожила примерно с год. У меня еще комната оставалась в коммуналке на Кондратьевском, но там вечно пьяный сосед, теснота жуткая и бытовая неустроенность.

Действительно, в мастерской вполне можно было бы жить. Там даже наличествовал крохотный санузел с железной раковиной и унитазом. Маша открыла скрипучий сухой кран, который не проявил никаких признаков жизни.

— Ну, точно! Так и знала, что воды нет. Наверное, после пожара отключили… Скорее всего, трубы где-нибудь перерезаны…

— Зачем? — не понял я. Идея перепиливать тубы показалась мне дикой.

— Боялись затопления, видать. Это часто так делают, когда помещение по какой-либо причине вскрывать нельзя, — подводящие трубы спиливают, если они никуда больше не ведут. Последний этаж. Еще электричество отключить могли… чтобы проводка случайно не загорелась.

Маша щелкнула выключателем, и под потолком на витом старомодном проводе ярко засияла огромной величины лампа накаливания. Чуть ли не литр объемом. Она была похожа на круглую химическую колбу с длинным горлышком.

— Ого! — удивился я. — Неслабая такая лампочка.

— Ага! Очень даже сильная, от прожектора. Две тысячи ватт. Сейчас таких давно уже не делают. Там даже широкий патрон из особой жаростойкой керамики. Смотри, а вон мой тубус с картинами под спальным местом лежит. Даже кисти сохранились, и растворитель не испарился!

С этими восклицаниями Маша подошла к здоровенной цилиндрической склянке с жидкостью неопределенного цвета, где мокли несколько кистей, и зачем-то стала ее откупоривать. Притертая крышка присохла и не поддавалась. Маша поднажала.

— Осторожнее! — заорал я, но, как пишут в авантюрных романах, было уже поздно.

Вдруг стекло резко хрустнуло, склянка треснула, вверх и вбок брызнула жидкость с резким химическим запахом. Брызги растворителя разлетелись в разные стороны, но основная масса потекла на пол. Часть попала на лампу, на патрон и на витой провод. Лампа взорвалась, растворитель сразу же вспыхнул, и огонь весело побежал по проводу вверх. Как-то неожиданно и сразу пламя заструилось по стенам. Полыхнул халат на коряге. Занялось пламенем пыльное барахло вдоль стен. Загорелись занавески. Огонь распространялся удивительно быстро, если бы не видел сам, ни за что бы не поверил. Мы дружно отскочили от опасной лужи на полу и инстинктивно бросились к выходу. Но тут Мария остановилась. До картин мы так и не добрались — и между нами и остальной комнатой оказалась полыхающая лужа растворителя, в комнате вовсю бушевала огненная стена. Тушить было нечем.

— Валим быстро, — сказал я, потянув свою подругу к выходу.

Я выпихнул Машу на лестничную площадку, захлопнул дверь и запер ее. Художница выхватила из моих рук ключ и стала пытаться отпереть замок. Тот, к счастью, опять заело. Видимо, упрямился лишь при открывании. Мария нервничала, и от этого никак не могла сладить с ключом.

— С ума сошла? Вниз давай!

— Там картины мои!

— От них не осталось уже ничего! — что есть мочи орал я. — Сгоришь! Бегом на улицу!

— Ты не понимаешь! Они в стальном тубусе! Уцелеть могли!

— Сгоришь, говорю!

Судя по звукам, пламя за дверью только разгоралось. В мастерской бушевал огонь, и чего-либо спасать было уже поздно и абсолютно невозможно. Я буквально силой потащил Машу по лестнице вниз. Пока спускались, художница смирилась с потерей и не очень-то сопротивлялась. Каким-то чудом мы не пострадали, лишь волосы моей подруги слегка обгорели на кончиках.

Опять пожар, не везет этому дому. Мы кубарем скатились с лестницы и едва успели выбраться на улицу. Перед домом уже собиралась толпа, все смотрели вверх, и на нас никто не обращал никакого внимания. Пара полукруглых окон под крышей светилась пламенем, стекла полопались, и огненные языки уже вырывались наружу. На сей раз пожар не пощадил мастерскую Маши. Сгорело все.


Глава XVI, в которой главный герой слушает о короле Артуре | Музей богов | Глава XVIII. Двери