home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



21

Свобода в подчинении.

Покой в уединении.

Счастье в отречении.

Слова, высеченные над входом в «Крипту»

В четвертом классе нас водили на экскурсию в «Крипту». Каждый учащийся начальной школы должен хоть раз посетить это место, это часть правительственной программы по противодействию преступности и неповиновению властям. Я не очень-то помню, что там видела, остались только смутные воспоминания — ужас, холод, темные бетонные коридоры, сырые, с разводами плесени стены, массивные двери с электронными замками. Если честно, я думаю, что мне удалось заблокировать большую часть воспоминаний о «Крипте». Цель экскурсии состояла в том, чтобы травмировать нашу психику, в результате чего мы должны были превратиться в законопослушных граждан и до конца жизни вести себя тихо и смирно. Травмировать детскую психику организаторам экскурсии определенно удалось.

Что я действительно хорошо помню, так это бесконечное облегчение, которое испытала, когда мы вышли из «Крипты». Стоял прекрасный весенний день. Я еще очень удивилась, когда поняла, что, для того чтобы выйти оттуда, надо спуститься по лестнице на первый этаж. Все время, пока мы были в «Крипте», даже когда мы поднимались по лестнице, меня не покидало ощущение, что мы находимся глубоко под землей. Там было темно и так омерзительно пахло, как будто нас заперли в гробнице с разлагающимися трупами. Еще я помню, что, как только мы вышли на воздух, Лиз Биллмун расплакалась, она рыдала, а в это время у нее на плече сидела бабочка. Мы все были в шоке, потому что Лиз считалась крутой, она никогда не плакала, даже когда сломала ногу на занятиях по физкультуре.

В тот день я поклялась, что никогда, ни под каким предлогом не вернусь в «Крипту». Но на следующее утро после нашего разговора с Алексом я стою перед воротами в «Крипту», хожу туда-сюда и держусь за живот. За завтраком я не смогла запихнуть в себя ни кусочка, только выпила чашку густой черной жижи, которую мой дядя называет кофе. Теперь я об этом жалею. У меня такое ощущение, будто кислота разъедает мне внутренности.

Алекс опаздывает.

Небо заволокли черные тучи. На сегодня прогнозировали грозу, похоже, так и будет. За воротами в конце короткой мощеной дорожки возвышается мрачная громада «Крипты». На фоне черного неба это здание похоже на порождение кошмара. По стене фасада разбросано где-то около дюжины маленьких окон, они смотрят на тебя, как немигающие глазки паука. Участок земли между зданием и воротами в моих детских воспоминаниях запечатлелся как луг, но сейчас я вижу, что это обычный газон — трава скошена, проплешины там и здесь. И все же живая зеленая травка в тех местах, где она смогла пробиться сквозь землю, кажется совершенно чужой. В таком вырванном из реальности месте, на границе жизни и смерти, ничто не может рождаться, расти, расцветать.

Вообще-то «Крипта» в буквальном смысле расположена на границе — на восточной границе Портленда, задняя стена выходит на Присампскот-ривер, а дальше, за рекой, — Дикая местность. Электрифицированное (или не электрифицированное) пограничное заграждение упирается в «Крипту» с одной стороны и начинается снова с другой. Это здание — звено ограды.

— Привет.

Алекс идет по тротуару, ветер ерошит его волосы. Мне стоило надеть теплый свитер — ветер сегодня довольный прохладный. Алексу, видимо, тоже холодно, он идет, сложив руки на груди. Еще бы, на нем ведь форменная хлопчатобумажная рубашка охранника. А еще у него на шее болтается беджик. Таким я его видела только в день, когда мы впервые заговорили возле лабораторий. Он даже надел новые джинсы, с манжетами, а не какие-то там потертые и обтрепанные. Все это — часть плана. Служащие тюрьмы должны поверить, что мы здесь с официальной миссией. Меня утешает то, что Алекс все в тех же старых кроссовках с раскрашенными чернилами шнурками. Эта деталь дает мне силы быть здесь, с Алексом, делать то, что мы задумали. Я могу сфокусироваться на чем-то, зацепиться за крохотную частичку нормальности в мире, который вдруг стал чужим.

Алекс останавливается в нескольких футах от меня.

— Извини, что опоздал, — говорит он.

Лицо у него абсолютно спокойное, но в глазах я вижу тревогу. Двор патрулируется, и возле ворот стоят охранники, так что мы не можем прикоснуться друг к другу или повести себя как знакомые.

— Все нормально.

Голос у меня срывается, кажется, меня лихорадит. После нашего вчерашнего разговора у меня постоянно кружится голова, тело то огнем горит, то словно погружается в ледяную воду. Я почти ничего не соображаю. Чудо, что я смогла сегодня выйти из дома. Чудо даже то, что я надела брюки, чудо в квадрате то, что я не забыла обуться.

«Мама, может быть, жива. Мама, может быть, жива».

Вот и все, о чем я способна думать, это предположение вытесняет из моего мозга все здравые мысли.

— Ты готова?

Алекс говорит тихо, без выражения, на случай, если охранники держат ухо востро, но я улавливаю в его голосе нотки беспокойства.

— Кажется, да, — я пытаюсь изобразить улыбку, но губы словно превратились в потрескавшийся камень. — Это ведь, возможно, и не она. Ты мог ошибиться.

Алекс кивает, но я вижу — он уверен, что не ошибся. Он уверен, что моя мама здесь — в этой возвышающейся над землей могиле. И она была здесь все это время. Я не в состоянии думать ни о чем другом. У меня нет сил решать, насколько велика вероятность правоты или неправоты Алекса. Я должна сконцентрироваться и направить всю свою волю просто на то, чтобы устоять на ногах.

— Тогда идем, — говорит Алекс.

Он следует впереди, как будто сопровождает меня по официальному делу. Я, как мы договаривались, смотрю в землю. Я почти рада, что Алекс вынужден делать вид, будто мы незнакомы. Не уверена, что смогу сейчас поддержать разговор. Тысячи ощущений, тысячи вопросов атакуют меня. Тысячи давно похороненных надежд и желаний… Но я не могу ни за что зацепиться, не могу найти ни одной теории или причины.

Вчера Алекс отказался что-то мне рассказывать. Он все повторял: «Ты должна сама увидеть, не хочу тебя обнадеживать». Как будто забыл все другие слова. А потом сказал, что мы должны встретиться у «Крипты». Наверное, у меня был шок. Я все гордилась, что не стала впадать в истерику, не стала рыдать, орать, требовать объяснений, но, когда оказалась в своей спальне, поняла, что совсем не помню дорогу домой и мне было плевать на регуляторов и патрули. Наверное, я шагала, как робот, по улицам, ничего не видя перед собой.

А к утру я, похоже, достигла пика шокового состояния или потери чувствительности. Иначе я вряд ли смогла бы встать с постели и одеться. Я бы не смогла найти дорогу к «Крипте», не смогла бы идти сейчас за Алексом и держать дистанцию. Алекс показывает свое удостоверение охраннику у ворот и указывает на меня. Объяснение он явно отрепетировал заранее.

— С этой девушкой во время эвалуации… случился инцидент, — бесстрастным голосом говорит Алекс.

Они оба смотрят в мою сторону: охранник подозрительно, Алекс, насколько это возможно, безразлично. Его глаза холодные, как сталь, в них нет и капельки тепла, это заставляет меня нервничать. Неприятно сознавать, что он так мастерски способен превратиться в кого-то чужого, в человека, который не имеет ко мне никакого отношения.

— Сюда за такое не сажают. Но ее родители и мое начальство решили, что ей будет полезно вспомнить о том, к чему может привести неповиновение.

Охранник переключает внимание на меня. У него толстое красное лицо, кожа вокруг глаз напоминает дрожжевое тесто. Я представляю, как его глазки утопают в этом тесте навсегда.

— Что за инцидент? — Охранник надувает пузырь из жевательной резинки и перекладывает здоровенную автоматическую винтовку с одного плеча на другое.

Алекс наклоняется вперед, так что его и охранника за воротами разделяет всего несколько футов, и понижает голос. Но я все равно слышу, как он говорит:

— Сказала, что ее любимый цвет — цвет рассвета.

Охранник сморит на меня еще секунду, а потом машет рукой, чтобы мы проходили.

— Постойте там, пока я открою.

Охранник уходит в сторожевую будку, она один в один такая же, как пост Алекса у лабораторий, и через несколько секунд электронные ворота, вибрируя и содрогаясь, открываются вовнутрь. Мы с Алексом идем через двор к входу в здание тюрьмы. С каждым шагом мрачный силуэт «Крипты» увеличивается в размерах. Ветер усиливается, поднимает пыль в унылом дворе, гоняет полиэтиленовый пакет по траве, а воздух наэлектризован, как всегда бывает перед грозой. Кажется, эта безумная вибрирующая энергия может в любую секунду превратить весь мир в хаос.

Я все готова отдать, только бы Алекс оглянулся, улыбнулся мне и взял за руку. Естественно, он не может этого сделать. Он быстро шагает впереди меня, спина ровная, смотрит прямо перед собой.

Я не знаю точно, сколько в «Крипте» заключенных. По прикидкам Алекса — около трех тысяч. Благодаря процедуре исцеления в Портленде практически не совершаются преступления, но время от времени совершаются кражи, акты вандализма, люди порой не подчиняются полиции. Кроме того, есть еще Сопротивление и сочувствующие. Если их не казнят сразу после задержания, то бросают гнить заживо в «Крипте».

«Крипта» также выполняет функции городской психиатрической лечебницы, и если с преступностью все в порядке, то, несмотря на процедуру, сумасшедших у нас хватает. Алекс сказал бы, что наших психов плодит процедура. И это правда — процедура, проведенная раньше срока, или ошибка во время операции могут привести к ментальным проблемам или к психическому расстройству. Плюс ко всему некоторые люди навсегда перестают быть собой. Они впадают в кататонию — сидят, смотрят в одну точку и пускают слюни. Если их родственники не в состоянии ухаживать за ними, их тоже заключают в «Крипту», где они и умирают.

В «Крипту» ведет массивная двустворчатая дверь. В небольшое окошко с пуленепробиваемыми, как я догадываюсь, стеклами, грязное и засиженное мухами, с трудом можно разглядеть длинный темный коридор и несколько мигающих лампочек под потолком. К двери скотчем прилеплено подпорченное дождем и ветром объявление: «Все посетители должны проследовать на контрольно-пропускной пункт».

Алекс на мгновение задерживается перед дверью.

— Готова? — спрашивает он, не оглядываясь.

— Да, — сдавленным голосом отвечаю я.

Запах, с которым мы сталкиваемся, войдя в «Крипту», едва не отбрасывает меня обратно за порог, назад в прошлое, в то время, когда я училась в четвертом классе. Пахнет тысячами немытых тел, помещенных в тесное пространство, и на этом фоне — едкий запах хлорки и моющих средств. И все это перекрывает запах сырости — стены в коридорах влажные, трубы текут, повсюду, во всех закутках, куда не заходят посетители, — плесень. Контрольно-пропускной пункт слева. За перегородкой из пуленепробиваемого стекла стоит стол, за столом сидит женщина-контролер в медицинской маске. Я ее понимаю.

Странно, но, когда мы подходим к КПП, женщина смотрит на нас и обращается к Алексу по имени.

— Алекс, — женщина коротко кивает и переводит взгляд на меня, — кто это?

Алекс повторяет историю об инциденте во время эвалуации. По всей видимости, он неплохо знаком с этой женщиной, потому что он дважды обращается к ней по имени, хоть на ней и нет беджика. Женщина вносит наши имена в допотопный компьютер и машет рукой в сторону контроля. С персоналом охраны Алекс тоже здоровается, как со знакомыми. Меня восхищает его самообладание. Перед металлодетектором я с огромным трудом, так трясутся руки, расстегиваю пряжку ремня. Охранники в «Крипте», кажется, раза в полтора больше обычных людей, руки у них как теннисные ракетки, а грудь широкая, как корма у лодки. И все они вооружены автоматами. Большими автоматами. Я изо всех сил стараюсь не показать, насколько мне страшно, но как оставаться спокойной, если надо практически до трусов раздеться перед здоровяками с автоматическим оружием?

Наконец контроль позади. Мы молча одеваемся. Я удивлена и даже горжусь, что смогла самостоятельно зашнуровать кроссовки.

Алекс жестом приглашает меня следовать за ним.

Стены в коридоре окрашены в тошнотворный желтый цвет. Может, дома, или в ярко освещенной детской, или в офисе желтый смотрелся бы жизнерадостно, но при свете мигающих и жужжащих флуоресцентных ламп эти заляпанные стены с грязными разводами и следами раздавленных насекомых производят гнетущее впечатление. Как широкая улыбка человека с гнилыми зубами.

— Только до пятого отделения! — кричит нам вслед один из охранников.

— Ясно, до пятого, — отзывается Алекс.

Из этого я делаю вывод, что в «Крипте» есть отделения, куда посетители не допускаются.

Я иду за Алексом по узкому коридору, потом по другому. В коридорах пусто, камер тоже не видно, но, по мере того как мы идем дальше, я все явственнее слышу странные звуки — блеяние, мычание, карканье, словно люди изображают скотный двор. Должно быть, где-то рядом психиатрическое отделение. По-прежнему никто не попадается нам на пути — ни медперсонал, ни охранники, ни пациенты, тишина такая, даже жуть берет… если не считать эти ужасные звуки, которые словно бы исходят из стен.

Мне кажется, что здесь нас никто не подслушает, и я спрашиваю Алекса:

— Откуда у тебя здесь знакомые?

— Я часто тут бываю, — отвечает он, будто это все объясняет.

Люди не «бывают» в «Крипте», это не пляж и даже не общественный туалет.

Алекс явно не собирается углубляться в подробности, и я уже готова надавить на него, но тут он шумно выдыхает и говорит:

— Здесь мой отец. Поэтому я сюда и прихожу.

Я думала, что меня ничто уже не удивит, но у Алекса получилось.

— Ты же говорил, что твой отец умер.

Алекс давно сказал мне об этом, но в детали не вдавался. «Он так и не узнал, что у него есть сын». Это все, что он мне сказал, и я решила, что отец Алекса умер до его рождения.

Плечи Алекса поднимаются и опускаются, я понимаю — это вздох.

— Так и есть, — говорит он и сворачивает в короткий коридор, который упирается в железную дверь.

На двери очередная, распечатанная на компьютере табличка: «Пожизненное». Кто-то приписал там же ручкой: «ха-ха».

— Что ты…

Я совсем запуталась, но у меня не хватает времени, чтобы сформулировать вопрос. Алекс толкает дверь и выходит наружу. Волна ветра и свежего воздуха лишает меня дара речи, я непроизвольно дышу через рот.

Мы стоим в небольшом внутреннем дворике. Со всех сторон нас окружают грязно-серые стены «Крипты». Трава здесь на удивление сочная и доходит мне почти до колен. Слева растет одинокое деревце, на его ветке щебечет птичка. Поразительно симпатичное место — садик, окруженный массивными тюремными стенами. Такое ощущение, что в эпицентре урагана вдруг возник тихий райский островок.

Алекс сделал несколько шагов к середине двора. Он стоит, склонив голову, и смотрит под ноги. Должно быть, на него тоже подействовала умиротворяющая атмосфера этого места. Небо у нас над головами становится все темнее, трава на общем мрачном фоне словно наливается электричеством, она светится изнутри. В любую секунду может разразиться гроза. Мир словно затаил дыхание и балансирует перед выдохом.

— Это здесь, — голос Алекса звучит неожиданно громко, я вздрагиваю. — Здесь мой отец.

Алекс указывает на торчащий из земли кривой осколок камня. По всему двору разбросано множество подобных камней. На первый взгляд они разбросаны как попало, но, присмотревшись, я понимаю, что их воткнули в землю с определенной целью. На некоторых камнях видны полустертые черные надписи. На одном камне мне удается прочитать «Ричард», на другом — «умер».

Надгробия. Вот для чего служит этот дворик. Я стою посреди кладбища.

Алекс смотрит вниз на плоский, как поверхность таблетки, кусок бетона под ногами. На этом надгробии все буквы видны отчетливо, их, скорее всего, написали черным маркером, по краям они немного размазаны, как будто их обновляли в течение долгого времени.

«Уоррен Шитс. Покойся с миром».

Я читаю имя вслух. Мне хочется взять Алекса за руку, но я не уверена, что это неопасно. В стенах, окружающих дворик, на уровне цокольного этажа несколько окон, они буквально заросли грязью, но все равно кто-нибудь может выглянуть и увидеть нас.

— Твой отец?

Алекс кивает, а потом встряхивается, как будто хочет очнуться от сна.

— Да.

— Он был в «Крипте»?

Алекс слегка кривит губы, но в остальном его лицо остается абсолютно спокойным.

— Четырнадцать лет.

Алекс рисует носком кроссовки круг на земле, с тех пор как мы пришли в «Крипту», это первый физический признак дискомфорта. Алекс достоин восхищения — с первого дня нашего знакомства он постоянно поддерживал меня, утешал, выслушивал, а все это время на душе у него лежал тяжелый груз.

— Что произошло? — тихо спрашиваю я. — За что…

Я не могу закончить фразу, не уверена, что хочу услышать ответ.

Алекс мельком смотрит на меня и сразу отворачивается.

— За что его сюда посадили? — Голос Алекса снова делается жестким. — Не знаю. За что сажают людей в шестое отделение? Он думал своей головой. Отстаивал свои убеждения. Он не сдавался.

— Шестое отделение?

Алекс старается не встречаться со мной взглядом.

— Отделение смертников, — тихо говорит он. — В основном туда бросают политических. Они сидят в одиночках. Из этого отделения еще никого никогда не выпускали на волю, они здесь навсегда. — Алекс обводит рукой двор и повторяет: — Навсегда.

Я вспоминаю табличку на железной двери: «Пожизненное». И приписка — «ха-ха».

— Мне так жаль, Алекс.

Мне безумно хочется дотронуться до него, но все, что я могу себе позволить, — это придвинуться чуть ближе, чтобы между нами осталось только несколько дюймов.

И тогда Алекс смотрит мне в глаза и грустно улыбается.

— Им с мамой было по шестнадцать, когда они познакомились. Представляешь? Когда я родился, маме было всего восемнадцать.

Алекс садится на корточки и проводит большим пальцем по надгробию отца. Теперь я понимаю, что он приходит сюда, чтобы обновлять надпись и не забывать об отце.

— Они хотели убежать вдвоем, но отца поймали до того, как они смогли осуществить свой план. Я и не знал, что его бросили в тюрьму, все время думал, что он умер. Мама считала, что так для меня будет лучше, а в Дикой местности, кроме нее, никто ничего толком не знал. Наверное, маме было легче верить, что отец умер, чем жить с мыслью, что он гниет в «Крипте». — Алекс продолжает водить пальцем по буквам на надгробии отца. — Тетя и дядя рассказали мне правду, когда мне исполнилось пятнадцать. Они хотели, чтобы я знал. Я пришел сюда, чтобы увидеть его, но… Было уже поздно. Он умер, умер за несколько месяцев до моего прихода. Здесь его и похоронили, чтобы его останки не могли никого и ничто заразить.

Меня начинает подташнивать. Стены словно сдвигаются и становятся выше, а небо отдаляется и превращается в точку.

«Мы никогда отсюда не выберемся», — думаю я, но потом делаю глубокий вдох и стараюсь взять себя в руки.

Алекс выпрямляется и во второй раз за утро спрашивает:

— Готова?

Я киваю, хотя совсем не уверена в своей готовности. Алекс позволяет себе мимолетную улыбку, я вижу в его глазах искру тепла, а потом лицо его снова становится непроницаемым.

Перед уходом я в последний раз смотрю на могильный камень, пытаюсь вспомнить какую-нибудь молитву или еще какие-нибудь подобающие случаю слова, но ничего не приходит в голову. В учебниках не говорится, что конкретно происходит, когда ты умираешь. Предполагается, что человек растворяется в небесной субстанции, имя которой Бог, он как бы поглощается Всевышним. Но в то же время ученые говорят нам, что исцеленные после смерти отправляются на небеса и живут там в счастье и гармонии.

Алекс уже прошел мимо меня в направлении к двери. Я поворачиваюсь к нему и спрашиваю:

— Тебя зовут Алекс Уоррен?

Алекс едва заметно качает головой.

— Это псевдоним.

— На самом деле ты Алекс Шитс.

Алекс кивает. У него есть второе имя, настоящее, как у меня. Мы стоим и смотрим друг на друга, и в этот момент я чуть ли не физически ощущаю нашу связь с Алексом, наша близость защищает нас, как сильная рука. Это ощущение пытаются передать люди, когда говорят о Боге. Такое чувство возникает во время молитвы. Я возвращаюсь вслед за Алексом в коридоры «Крипты» и стараюсь не дышать, когда на нас вновь обрушивается волна зловония.

Мы идем по извилистым коридорам. Ощущение умиротворенности, владевшее мной во внутреннем дворике, мгновенно сменяет страх, он, как острый клинок, проникает в самое сердце, душит, не дает идти дальше. Человеческий вой временами набирает высоту и переходит в такой пронзительный визг, что я вынуждена затыкать уши руками, а потом он опять стихает. Один раз мимо нас проходит человек в белом лабораторном халате, халат в пятнах, похожих на кровь, человек ведет на поводке пациента. Ни тот ни другой не смотрят на нас.

Мы так часто поворачиваем то направо, то налево, что я уже начинаю подозревать, что Алекс заблудился в этом лабиринте, тем более что коридоры становятся все грязнее, а лампочек под потолком меньше. В итоге мы идем в полумраке, и коридор с черными каменными стенами освещает одна лампочка на каждые двадцать футов. Через определенные промежутки из темноты выплывают неоновые надписи: «Отделение 1»; «Отделение 2»; «Отделение 3»; «Отделение 4». Мы проходим коридор, который ведет в пятое отделение, но Алекс не останавливается. Я окликаю его, потому что уверена, что он заблудился, но его имя застревает у меня в горле — мы подошли к массивной двустворчатой двери с маленькой табличкой. Табличка такая тусклая, что я едва могу ее прочитать, и в то же время она яркая, как тысяча солнц.

Алекс оборачивается. Он больше не контролирует себя — желваки у него ходят ходуном, в глазах боль, видно, что он не хочет быть здесь и мучается из-за того, что вынужден показать мне это.

— Прости, Лина, мне очень жаль.

Над Алексом в темноте тлеет надпись: «Отделение 6».


предыдущая глава | Делириум (перевод Русакова И.) | cледующая глава