home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



13

Во времена, когда процедура исцеления еще не была доведена до совершенства, ее проводили только в порядке экспериментов. Тогда у одного из ста пациентов после процедуры наблюдались фатальные необратимые изменения мозга.

И тем не менее люди требовали исцеления, они в невероятных количествах осаждали больницы, в надежде быть зачисленными в участники экспериментов, разбивали палаточные городки возле лабораторий и жили там круглосуточно.

Эти времена из-за количества спасенных жизней и вырванных из лап заразы душ еще называют «годы чудес».

И если какие-то люди умерли на операционном столе, они умерли не напрасно, и нет нужды их оплакивать…

Э. Д. Томпсон. Краткая история Соединенных Штатов Америки. Раздел «Годы чудес: ранняя практика исцелений», с. 87

Войдя в дом, я натыкаюсь на стену горячего, удушающего воздуха. Наверное, тетя Кэрол занял ась готовкой. В доме витают ароматы жареного мяса и специй, но в сочетании с обычными для летнего времени запахами пота и плесени они вызывают тошноту. Последние недели мы ужинаем на веранде, вся еда из магазина дяди — сопливый салат с макаронами, холодная нарезка и сэндвичи.

Когда я прохожу мимо, тетя выглядывает из кухни. У нее красное лицо в бисере пота, а под мышками на бледно-голубой блузке — темно-синие пятна в форме полумесяца.

— Тебе лучше переодеться, — говорит она. — Рейчел и Дэвид придут с минуты на минуту.

Я совсем забыла, что сестра с мужем придут на ужин. Обычно я вижу Рейчел раза три-четыре в год максимум. Когда я была помладше, особенно после того, как Рейчел только съехала из тетиного дома, я считала дни до ее прихода. Не думаю, что тогда я понимала, что такое процедура, как она повлияла на сестру, что она значит для меня, для нас всех. Я только знала, что Рейчел защитили от Томаса и спасли от болезни, вот и все. Я думала, что все остальное будет как прежде. Я думала, что, когда сестра придет меня навестить, мы, как в старые времена, устроим «танцы с носками» или она посадит меня к себе на колени, будет заплетать косички и рассказывать истории про далекие края, где живут ведьмы, которые умеют превращаться в разных зверей.

Но, войдя в дверь, она только погладила меня по голове и вежливо похлопала, когда я по просьбе тети продекламировала таблицу умножения.

— Она теперь взрослая, — сказала тетя, когда я спросила ее, почему Рейчел больше не любит играть. — Когда-нибудь ты поймешь.

После этого я перестала обращать внимание на пометку, которая раз в три-четыре месяца появлялась на стенном календаре в кухне: «Придет Р.».

За ужином главная тема разговора — Брайан Шарфф. Дэвид, муж Рейчел, работает с другом кузена Брайана и поэтому считает, что знает все об этой семье. Еще одна тема — региональный колледж Портленда, там я начинаю учиться осенью. Впервые в жизни я окажусь в классе с представителями противоположного пола, но Рейчел говорит, что волноваться мне не о чем.

— Ты будешь так занята учебой, что даже их не заметишь, — заверяет меня она.

— В колледже охранники, — добавляет тетя, — а все студенты прошли медосмотр.

Это у нее кодовое слово для процедуры.

Я думаю об Алексе и еле сдерживаюсь, чтобы не ляпнуть: «Не все».

Ужин затягивается дольше комендантского часа. К тому времени, когда тетя помогает мне убрать со стола, на часах уже почти одиннадцать, но Рейчел с мужем и не думают уходить. Это обстоятельство тоже заставляет меня считать дни до процедуры. Через тридцать шесть дней мне уже не надо будет дергаться из-за комендантского часа.

После ужина дядя и Дэвид выходят на веранду. Дэвид принес две сигары, пусть дешевые, но все-таки… Сигарный дым, сладкий, и пряный, и немного маслянистый, проникает в окна вместе с голосами мужчин и плывет голубыми волнами по дому. Рейчел и тетя сидят в гостиной — они пьют жидкий кофе цвета воды, которая остается в раковине после мытья посуды. Со второго этажа доносится быстрый топот. Дженни будет дразнить Грейс, пока не надоест, а потом, злая и неудовлетворенная, заберется в постель и уснет, убаюканная скукой и однообразием ушедшего дня.

Я мою посуду. Посуды гораздо больше, чем обычно, — тетя решила, что мы должны съесть за ужином суп (все давились горячей вареной морковкой и потели), тушеное мясо, обильно приправленное чесноком и спасенной со дна корзины для овощей спаржей, плюс ко всему старое черствое печенье. Я переела, а теплая вода в раковине, привычные спокойные интонации в голосах родственников и голубой дым от сигар нагоняют на меня сонливость. Тетя Кэрол наконец вспоминает, что надо спросить Рейчел о детях. Рейчел начинает перечислять последние достижения своих детей, как будто воспроизводит по памяти список, причем выучила его не без труда: Сара уже читает; Эндрю сказал свое первое слово только в тринадцать месяцев…

— Рейд. Рейд. Проводится рейд. — В дом снаружи врывается громоподобный голос. — Пожалуйста, подчиняйтесь командам и не пытайтесь оказывать сопротивление…

От неожиданности я подпрыгиваю на месте. Рейчел и тетя тут же замолкают и прислушиваются к тому, что происходит на улице. Дядю Уильяма и Дэвида тоже не слышно. Даже Дженни и Грейс прекратили носиться по спальне.

По асфальту в ногу грохочут сотни и сотни сапог, и этот жуткий, усиленный мегафоном голос все повторяет:

— Это рейд. Внимание, проводится рейд. Пожалуйста, приготовьте документы, удостоверяющие вашу личность…

Ночной рейд. Все мои мысли моментально переключаются на Хану и вечеринку в Хайлендс. Комната начинает кружиться, и я, чтобы не упасть, хватаюсь за столешницу.

— По-моему, рано для рейда, — спокойно говорит тетя в гостиной. — Последний был совсем недавно.

— Восемнадцатого февраля, — уточняет Рейчел. — Я помню, тогда нам с Дэвидом пришлось выйти из дома с детьми. В ту ночь возникла какая-то проблема с Эс-эл. Мы полчаса простояли на снегу, ждали, когда регуляторы убедятся в нашей благонадежности. Потом у Эндрю две недели была пневмония.

Сестра вспоминает эту историю как какое-то незначительное происшествие в прачечной самообслуживания или как будто она надела разные носки.

— Так долго? — переспрашивает тетя, пожимает плечами и отпивает глоточек кофе из чашки.

Голоса, топот сапог, радиопомехи звучат все ближе. Группы регуляторов движутся одновременно со всех сторон, иногда они проверяют все дома на улице, иногда пропускают целый квартал. Проверка ведется произвольно, но всяком случае, так принято считать, но некоторые дома всегда проверяют чаще других.

Но даже если вы не внесены в список подозрительных лиц, это еще не значит, что вам не придется, как Рейчел и ее семье, полчаса простоять на снегу, пока регуляторы проверяют подлинность ваших документов. Или даже хуже — пока они в поисках признаков запрещенной деятельности переворачивают вверх дном ваш дом. Во время ночных рейдов закон о неприкосновенности частной собственности не действует. Да и все остальные тоже.

У всех на слуху жуткие истории о таких рейдах: беременную женщину раздели и прилюдно подвергли осмотру; каких-то людей бросили в тюрьму на три или четыре года только за косой взгляд на полицейского, а еще кого-то за попытку помешать регулятору войти в одну из комнат.

— Это рейд. Если вас попросят выйти из дома, пожалуйста, убедитесь в том, что взяли с собой все документы, удостоверяющие вашу личность, включая документы детей старше шести месяцев… Всякий, кто откажется предъявлять документы, будет задержан для допроса, всякий, кто промедлит с предоставлением документов, будет обвинен в непослушании…

Они уже в конце нашей улицы. Осталось всего несколько домов… Два дома… Нет, они уже возле соседнего. Пес наших соседей Ричардсонов заходится от лая. Потом мистер Ричардсон просит прощения. Пес все равно лает, тогда кто-то (регулятор?) говорит что-то недовольным тоном, и я слышу два громких хлопка, а после собачий визг.

— Необязательно было убивать, — говорит кто-то.

— Почему нет? — отвечает ему другой. — Наверняка он блохастый.

Потом на какое-то время наступает тишина, слышен только треск радиопомех и чей-то голос, диктующий номера удостоверений.

Затем:

— Ладно, с вами все в порядке, свободны.

И снова топот сапог.

Даже Рейчел и тетя Кэрол напрягаются, когда регуляторы маршируют к нашему дому. Я вижу, как тетя вцепилась в чашку, даже костяшки пальцев побелели. Сердце кузнечиком скачет у меня в груди.

Но регуляторы проходят мимо. Слышно, как они стучат в дом дальше по улице, и Рейчел громко вздыхает от облегчения.

— Открывайте! Проводится рейд…

Чашка тети звякает о блюдце. Я вздрагиваю.

— Глупо, правда? — говорит тетя и пытается выдавить из себя смешок. — Знаешь, что не сделала ничего предосудительного и все равно нервничаешь.

Я чувствую тупую боль в руке — оказывается, я по-прежнему цепляюсь за столешницу, как будто от нее зависит моя жизнь. Топот сапог становится тише, а усиленный мегафоном голос уже не разобрать, но я все никак не могу расслабиться, не могу успокоиться. Единственное, о чем я могу думать, — это о регуляторах — иногда в одном ночном рейде их бывает до пятидесяти человек. Я представляю, как они от пригородов движутся в центр Портленда, прочесывают каждую улицу и, как вода, устремляющаяся в воронку, смывают всех, кого могут и даже кого не могут обвинить в дурном поведении или в неповиновении властям.

Где-то там Хана. Она кружится в танце, ее светлые волосы взлетают веером, она улыбается, вокруг нее ребята, а из динамиков звучит не одобренная властями музыка. У меня сводит живот, я с трудом подавляю приступ тошноты. Даже думать не хочется о том, что случится с Ханой, со всеми ними, если их поймают.

Остается только надеяться, что Хана еще не добралась до Диринг-Хайлендс. Может, она еще прихорашивается, такое вполне возможно — Хана всегда опаздывает. Она могла быть дома, когда начался рейд. Даже Хана не осмелится выйти на улицу во время рейда. Это самоубийство.

Но Анжелика Марстон и все остальные… Все, кто собрался на вечеринку… ребята, которые хотели просто послушать музыку.

Я вспоминаю, что сказал Алекс, когда мы с ним столкнулись на вечеринке на ферме «Роаринг брук».

«Я пришел послушать музыку, как и все остальные».

Усилием воли я прогоняю эту картинку из головы и говорю себе, что это не моя проблема. Мне следует радоваться, если рейд накроет вечеринку и всех, кто там собрался, арестуют. То, что они делают, — опасно, и опасно не только для них самих, но для всех нас. Так к нам проникает зараза.

Но мое второе «я», вторая упрямая Лина, прячущаяся внутри меня и сказавшая на первой эвалуации «Серый», не унимается.

«А что такого они делают? — спрашивает она. — Просто захотели послушать музыку. Не какие-нибудь сладенькие песенки и бодренькие ритмы, как на портлендских фестивалях, а настоящую, реальную музыку. Ничего такого плохого они не делают».

А потом я вспоминаю, что еще мне сказал тогда Алекс.

«Никто никому не причинит вреда».

К тому же Хана могла и не опоздать, и теперь она там, ни о чем не подозревает, а регуляторы окружили Диринг-Хайлендс, и кольцо сжимается с каждой минутой. Перед моими глазами всплывает картина — дюжина сверкающих клинков занесена над Ханой. Я зажмуриваюсь от ужаса. Если Хану не бросят в тюрьму, то отправят прямиком в лаборатории. Ее исцелят еще до рассвета, им плевать на риски преждевременной процедуры.

Каким-то странным образом, хотя мысли в голове несутся, перегоняя друг друга, а комната продолжает кружиться, я умудряюсь домыть всю посуду. И еще я принимаю решение.

Мне нужно пойти туда. Я должна ее предупредить.

Должна предупредить их всех.


К тому времени, когда Рейчел с Дэвидом уходят домой и все улеглись спать, на часах уже полночь. Каждая секунда как агония. Остается только надеяться, что рейд от дома к дому займет больше времени, чем обычно, и регуляторы еще не скоро доберутся до Диринг-Хайлендс. Может, они вообще решили не зачищать этот район, там ведь большинство домов пустует. Но это все же сомнительно, так как Диринг-Хайлендс считается рассадником неповиновения.

Я выскальзываю из постели, переодеваться ни к чему — шорты и футболка черные. Я обуваюсь в черные тапочки и, пусть на улице около тысячи градусов жары, достаю из шкафа черную лыжную шапочку. Сегодня ночью осторожность точно не помешает.

Когда я уже готова приоткрыть дверь спальни, у меня за спиной раздается тихий звук, как будто котенок мяукнул. Я резко оборачиваюсь. Грейс сидит на кровати и смотрит на меня.

Секунду мы просто смотрим друг на друга. Если Грейс поднимет шум, спрыгнет с кровати, она разбудит Дженни, и тогда мне конец. Я пытаюсь придумать, что бы такого соврать поправдивее, чтобы ее успокоить, и тут происходит чудо — она ложится обратно на подушку и закрывает глаза. В комнате темно, но я готова поклясться, что Грейс улыбается.

Какое облегчение. Грейс отказывается говорить, и, пожалуй, это единственный плюс в этом ее упрямстве — она на меня не донесет.

Больше на пути из дома проблем не возникает. Я даже не забываю перескочить через третью с конца ступеньку, в последний раз она так скрипнула, что я испугалась, не проснется ли тетя Кэрол.

После шума и суматохи рейда на улице неправдоподобно тихо. Все окна темные, все занавески задернуты, как будто дома не желают смотреть на улицы и сплотились против любопытных глаз. Мимо меня, переворачиваясь на ветру, как перекати-поле в ковбойских фильмах, проносится красный листок бумаги. Это рейдерская прокламация с текстом из труднопроизносимых слов, в ней объясняется легальность отмены прав всего населения на сегодняшнюю ночь. В остальном эта ночь ничем не отличается от других обычных, тихих и безжизненных ночей Портленда.

Только ветер доносит далекий, еле слышный топот и какой-то похожий на плач вой на высокой ноте. Эти звуки настолько тихие, что их легко принять за шум океанских волн или завывание ветра. Но это не волны и не ветер.

Группы рейдеров продолжают движение.

Я стартую пешком в направлении Диринг-Хайлендс. Велосипед брать страшно, самый маленький отблеск света на колесе может привлечь внимание. Я не думаю, что делаю, не думаю, что будет, если меня поймают. Я даже не понимаю, откуда во мне такая решимость. В жизни бы не подумала, что у меня хватит смелости выйти из дома во время ночного рейда.

Наверное, Хана ошибалась на мой счет. Наверное, я не всегда и не всего боюсь.

На тротуаре лежит черный полиэтиленовый мешок с мусором, я прохожу мимо, но тут слышу приглушенный вой. Я резко останавливаюсь и оглядываюсь кругом. Каждый мускул моего тела напряжен и готов к действию. Никого. И снова тихий жалобный вой, от этого звука у меня волоски на руках становятся дыбом. А потом мусорный мешок у моих ног начинает подергиваться.

Нет. Это не мешок с мусором. Это Рейли — черный беспородный пес Ричардсонов.

На дрожащих ногах я делаю шаг вперед. Одного взгляда достаточно, чтобы понять, что пес умирает. Он весь покрыт липкой блестящей субстанцией. Подойдя ближе, я понимаю, что это кровь. Поэтому я и перепутала в темноте его шерсть с полиэтиленом. Рейли лежит на боку, один его глаз мне не виден, второй открыт. Из носа у него течет черная густая кровь, ему размозжили череп дубинкой.

Я вспоминаю, что сказал регулятор.

«Наверняка он блохастый».

А потом звук глухих ударов.

Рейли смотрит на меня, в его взгляде столько тоски, он словно обвиняет меня в чем-то. На секунду мне кажется, что Рейли, совсем как человек, пытается сказать мне перед смертью: «Это ты со мной сделала». К горлу подкатывает комок, мне хочется встать на колени и прижать к себе бедного пса, или сорвать с себя футболку и стереть с него кровь. Но меня как будто парализовало, я стою и не могу сдвинуться с места.

И пока я так стою, по телу пса от носа до хвоста пробегает дрожь, а потом он замирает и больше не дышит.

В ту же секунду ко мне возвращается способность двигаться. Я, шатаясь, отступаю назад и чувствую, что желчь поднялась от печени к самому горлу. Меня качает, я не контролирую свое тело, совсем как в тот день, когда мы с Ханой напились у нее дома. Злость и отвращение проникают в каждую клетку моего тела. Мне хочется кричать.

За мусорным контейнером я нахожу смятую картонную коробку, тащу ее к Рейли и накрываю бедного пса целиком. Я стараюсь не думать о насекомых, которые утром начнут уничтожать его тело. Так не должно быть, но я чувствую, как от слез пощипывает глаза. Я вытираю их тыльной стороной ладони и, пока иду в сторону, мысленно повторяю, как мантру или молитву: «Прости, прости, прости».


Единственное, что есть хорошего в ночных рейдах, — они производят громкий шум: топот, радиопомехи, усиленный мегафоном голос. Мне надо только время от времени останавливаться в тени и прислушиваться. Я выбираю улочки и переулки, которые либо уже проверили, либо решили пропустить. Следы рейдеров повсюду — перевернутые урны и контейнеры с мусором, их протыкали щупом, а потом выпотрошили. На тротуарах лежат груды старых квитанций, чеков, разорванных писем, сгнивших овощей и еще какой-то вонючей дряни, происхождение которой я даже знать не хочу. И на всем этом «налет» из красных прокламаций. Тапочки скользят, и порой мне приходится идти, как канатоходцу, раскинув руки в стороны. Некоторые дома отмечены большой черной буквой «X». Когда я вижу этот знак, у меня сводит живот — «X» похожа на глубокие черные раны. Людей, которые живут в этих домах, признали нарушителями порядка или обвинили в оказании сопротивления. Горячий ветер разносит по улицам крики, плач и собачий лай. Я стараюсь не думать о Рейли.

Я выбираю переулки, держусь в тени, двигаюсь перебежками от одного контейнера для мусора до другого. Спина и подмышки взмокли от пота, и причина этому не только жара. Все вокруг такое искореженное и уродливое, тротуары некоторых улиц блестят от осколков разбитых стекол, в воздухе пахнет гарью.

Я сворачиваю на Форест-авеню, и в этот момент с противоположного конца улицы появляется группа регуляторов. Юркнув обратно, я прижимаюсь спиной к стене какой-то скобяной лавки и медленно, дюйм за дюймом двигаюсь в том направлении, откуда пришла. Шансы, что кто-то из регуляторов меня заметил, близки к нулю, все-таки между нами был целый квартал, а улица не освещена, но сердце мое все равно не собирается возвращаться к прежнему ритму. У меня такое чувство, будто я играю в какую-то масштабную видеоигру или решаю уравнение из высшей математики.

«Одна девушка пытается обойти сорок групп рейдеров (в каждой от пятнадцати до двадцати человек), радиус действия которых равен семи милям. Если данная девушка должна пройти две и семь десятых мили через центр города, какова вероятность того, что утром она проснется в тюремной камере? Число «пи» разрешается округлить до трех целых и четырнадцати сотых».

До той зачистки Диринг-Хайлендс был, пожалуй, самым комфортабельным районом Портленда. Дома за чугунными воротами и живыми изгородями на улицах с такими названиями, как Лилиак-вей и Тимбер-роуд, большие и современные (во всяком случае, современные для штата Мэн, то есть они построены в последнее столетие). И до сих пор в некоторых из этих домов живут бедные семьи, которые либо не могут позволить себе переезд, либо не получили разрешение на новое место проживания, но по большей части район этот нежилой. Никто не хочет, чтобы фамилия семьи как-то ассоциировалась с неповиновением властям.

Больше всего поражает то, как быстро опустел Диринг-Хайлендс. Здесь до сих пор можно увидеть разбросанные на траве перед домами ржавые игрушки, а на подъездных дорожках — припаркованные машины, правда, большинство из них лишены металлических и пластиковых частей и напоминают трупы обглоданных стервятниками животных. Вообще весь район похож на брошенное хозяином животное — газоны зарастают, а дома постепенно врастают в землю.

Обычно мне всегда становится не по себе, когда я оказываюсь неподалеку от Хайлендс. Говорят, это не к добру, все равно что гулять по кладбищу. Но сегодня, когда я все-таки добралась сюда из жилых районов, мне так радостно, что хочется танцевать джигу. Вокруг так темно и тихо, никто тебя не видит, никаких голосов или топота шагов. Рейдеры сюда еще не добрались. А может, и вообще не доберутся.

Теперь, когда не надо все время прятаться в тени и прислушиваться к собственным шагам, я решаюсь идти быстрее. Диринг-Хайлендс — довольно большой район, это лабиринт похожих друг на друга извивающихся улочек, а дома нависают со всех сторон в темноте, как плывущие по суше корабли. Газоны с годами совсем заросли, деревья тянут к небу узловатые ветки, и при свете луны отбрасывают на тротуар искривленные тени. На Лилиак-вей я заблудилась — умудрилась сделать полный круг и дважды пройти через один и тот же перекресток, — но, свернув на Тэнглвайлд-лейн, я вижу за деревьями в отдалении смутный источник света. Понятно — я у цели.

Рядом с дорогой на погнутом металлическом столбике прикреплен старый почтовый ящик. На одной его стороне еще можно различить черную букву «X». Тэнглвайлд-лейн, дом сорок два.

Понятно, почему для вечеринки выбрали именно этот дом. Он стоит на приличном расстоянии от дороги и со всех сторон окружен деревьями, деревья растут так густо, что я невольно думаю о черных дебрях за границами города. Идти по подъездной дорожке жутковато. Я не спускаю глаз с источника света. По мере того как я подхожу ближе к дому, свет рассеивается, становится ярче, и я понимаю, что его источник — два окна в доме. Окна, должно быть для маскировки, завешаны какой-то тканью. Но это не работает — я вижу в доме движущиеся тени. Музыка звучит очень тихо, я даже не слышу ее, пока не поднимаюсь на крыльцо дома. Приглушенные вибрирующие аккорды, как будто бы пробиваются из-под пола. В этом доме наверняка есть подвал.

Я так стремилась поскорее сюда попасть, а теперь держу потной ладонью ручку двери и торможу. Я не очень-то задумывалась о том, как заставить всех быстро покинуть дом. Если войти и закричать о рейде — начнется паника. Все разом бросятся к выходу, и тогда уже не останется шансов незаметно вернуться домой. Кто-нибудь что-нибудь да услышит, нагрянут рейдеры и всех нас повяжут.

Делаю в уме поправку: «Их всех повяжут».

Я не такая, как те, кто по ту сторону двери. Я не одна из них.

Но потом я вспоминаю Рейли, вспоминаю, как судорога пробежала по его телу и он затих навсегда. Я не из тех, кто это с ним сделал, и не из тех, кто на это смотрел. Даже Ричардсоны не попытались спасти Рейли, а ведь это был их пес. Они даже не потрудились прикрыть его, когда он умирал.

Я бы никогда так не поступила. Никогда в жизни. Даже после миллиона процедур. Он был жив. У него билось сердце, он дышал, он истекал кровью, а они оставили его на улице, как мешок с отбросами.

«Они». «Я». «Мы». «Их»… Местоимения рикошетом носятся у меня в голове. Я вытираю ладони о штаны и открываю дверь.

Хана говорила, что вечеринка будет скромной, но по мне, так сейчас народу куда больше, чем в прошлый раз. Может быть, потому что пространство меньше и в комнатах битком народу. Из-за густого сигаретного дыма кажется, что все происходит под водой. Жарко безумно, как минимум на десять градусов жарче, чем снаружи. Люди двигаются медленно, многие закатали рукава выше плеч, а джинсы до колен, открытые участки тел блестят от пота. Первые секунды я просто стою и таращу глаза.

«Вот бы сюда фотоаппарат», — думаю я.

Если бы можно было не обращать внимание на то, что ребята держат друг друга за руки, а тела их то и дело соприкасаются, и еще на тысячу разных недозволенных и ужасных вещей, я бы сказала, что это по-своему красиво.

Тут я понимаю, что теряю драгоценное время.

Прямо напротив меня стоит девушка. Она стоит ко мне спиной, я кладу руку ей на плечо и чувствую ладонью горячую кожу. Девушка оборачивается и наклоняет голову, чтобы меня расслышать. Лицо у нее раскраснелось от жары.

— Ночной рейд, — говорю я и сама удивляюсь, насколько спокойно звучит мой голос.

Музыка играет тихо, но энергично, она не такая безумная, как на прошлой вечеринке, но такая же необычная и завораживающая. Играют определенно в подвальном помещении. Это звучание напоминает что-то теплое, как солнечный свет, и тягучее, словно мед, а еще красные листья, кружащиеся на осеннем ветру. Если бы только не разговоры вокруг и скрип половиц под ногами.

— Что? — переспрашивает девушка и откидывает от уха прядь волос.

Я открываю рот, чтобы повторить предупреждение, но вместо собственного голоса слышу чужой. Этот голос, громкий и неестественный, несется снаружи, кажется, он звучит со всех сторон одновременно и, как ледяное лезвие кожу, рассекает теплые звуки музыки. Красные и белые пятна света начинают кружить по окаменевшим от ужаса лицам собравшихся в комнате ребят.

«Внимание! Это рейд. Не пытайтесь бежать. Не пытайтесь сопротивляться. Это рейд».

Еще две секунды, и дверь в дом разлетается в щепы, а яркий, как солнце, луч прожектора превращает всех в белые неподвижные изваяния.

А потом они спускают собак.


предыдущая глава | Делириум (перевод Русакова И.) | cледующая глава