home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Эпилог

Иван Метелкин перед милицией теперь стал не просто робеть, а по-настоящему паниковать, да так, что завидев стража порядка, старался обойти его стороной.

Никаких дел иметь с представителями, как ему казалось, грозного и карательного органа, который, случись что, вряд ли его, Метелкина, защитит, он никак не хотел. Какой ему резон от этих людей в скучной и мешковатой форме, невзрачной, как сама его жизнь?

Синие галифе и такой же синий и тесный, как броня, мундир, окантованный красным шнуром, яркая, как срезанный арбуз, фуражка – все это ушло в коммунистическое прошлое, жестокое и прекрасное, как сама Иванова молодость.

Серый цвет, цвет праха и пыли, пришедший на смену синему с красным, не мог убедить Метелкина в объективности и безобидности милицейских намерений. Иван хоть и не попадал к ним в объятия, тесные, как гробовой приют, но со времен давних помнил, что там могут пришить подошвы к любой обуви, а если потребуется, то пришьют и к голой стопе. Была бы необходимость, за дратвой дело не станет.

Однако случай встретиться с данными органами Метелкину все-таки неожиданно представился, после тихого застолья у его друга, такого же обывателя, как и он сам.

И, надо заметить, причина, нет, не для знакомства с милицией, а для хорошей выпивки, была самая уважительная – его товарищ уходил на пенсию.

Работа на вредном производстве мелкодисперсных красителей преждевременно освободила его от унизительного труда без заработанной платы и представила счастливую возможность получать ежемесячно (невиданное дело!) свои гарантированные, хоть и небольшие, но деньги.

Иван Захарович Метелкин страшно завидовал товарищу: вот уж повезло так повезло человеку! Пятьдесят лет – и он уже на пенсии! Ничего, что зубов во рту, как у младенца, и вместо волос на голове – одуванчик белый, но зато какое блаженство быть хозяином своего времени!

А времени у Метелкина всегда не хватало: вечная зачумленная круговерть и бестолковщина монтажных площадок, где Иван числился сначала слесарем, потом мастером, потом, наконец, прорабом.

Прораб на монтаже хоть и начальник, но нередко вкалывает и за бригадира, когда тот находится в загуле, и за нормировщика, и за кладовщика, иначе на такой работе не удержишься.

Так и кружиться бы ему еще лет десять-пятнадцать, если бы не перемены.

А перемены в России всегда к худшему.

Монтажное дело сразу как-то стало ненужным. На рабочих площадках уже не было слышно того зычного и упругого русского мата, говорившего о здоровье нации и творческом подъеме. Сразу стало грустно и скучно. На работу ходили больше по привычке, чем по нужде. В бухгалтерии денег все равно не было, да и за работу никто не спрашивал.

Начальство сразу забыло о своем высоком предназначении и, оглядываясь на центр, занялось растаскиванием по своим норам социалистической собственности в особо крупных размерах, не стесняясь ни своей совести, ни карательных органов, которые, по стороннему наблюдению Метелкина, никак не желали вникать в суть открытого обворовывания народа.

Может, им, то есть этим самым органам, установка сверху дана такая – не трогать своих, да и чужих не задевать? Молоти свою копну для навара! А народ он и есть народ – ему сколько не дай, он или пропьет, или потеряет. Не привык народ к достатку, что тут поделаешь?

Кремлевские стены высоки, за ними ничего не слышно. Горько стало Ивану Захаровичу, плюнул он на свое родимое производство и подался на вольные заработки – на случайные, на шабашные. Приходилось делать всякое. А куда деваться? Жить-то надо!

Так вот Иван и крутился с темна и до темна. После парковой зоны с деньгами полегче стало. Шабашит Иван. Руки у него от плеч растут, да и глаз, как ватерпас. Богатеям особняки помогает возводить. Новая буржуазия хоть и прижимистая, но за работу платит вовремя и не бартером, а рублями – дешевыми, да настоящими.

Бьется Иван Захарович, колотится, семью кормит.

А вот другу повезло. Тот без семьи живет. Как устроился на химкомбинат, так жена, после двух-трех месяцев его работы, сразу почему-то ушла, хотя этот самый Иванов друг спиртного в рот почти не брал, деньги всегда носил домой, а от женщин стыдливо отводил глаза. И вот живет он теперь вольным холостяком: ни перед кем не отчитывается и никому не должен. А Иван все крутится и крутится, все крутится и крутится! Все горб гнет. Жене вечно не хватает денег: то шуба износилась, то зубная паста кончилась. Правда, вторая дочь – умница, в институте красный диплом норовит получить, но для этого теперь ума мало, деньги профессорам тоже нужнее чести…

Вот и пропустил Иван на этом грустном мальчишнике, может, немного лишнего, завидуя предстоящей свободе своего товарища, заодно и радуясь за него.

Запозднился Иван у друга, загулялся. Домой идти не хочется. Откинулся на спинку стула, кайф ловит. На столе закуска хоть и не богатая, но питательная: колбаса вареная, селедочка в рассоле, картошка уже нынешнего урожая, сало. Какая же выпивка без сала! Ну и лучок, конечно, кольцами на тарелке разбросан, и бутылочка еще не вся опорожнена. Водичка минеральная пузырьками прыскает.

И хорошо так Ивану – век бы сидел, не двигался.

Но, как говорится, хорош гость, который вовремя уходит. Вот и ему пора уже двигать восвояси. Наломался за день, да и водочка подействовала – в сон манит, расслабляет.

Расцеловались они с другом, и Ивана подхватила промозглая русская осень, неряшливая и грязная: то ветер с дождем, то дождь с ветром.

Нехорошая осень.

Наверное, никогда матушка-Россия от грязи не отвыкнет – засеют газоны травой, а к осени уже перемесили: или люди в обход идти никак не хотят, или машина из кювета юзом по тому газону протащится. Глядишь, к весне опять траву сеять придется…

Пересек Иван рынок, и – на остановку, троллейбус ждать. А троллейбусы, как известно, в нужный момент никогда не приходят.

Стоит мужик, вжал голову в плечи. От назойливой, докучной погоды воротником заслонился. Холодно.

Теперь почему-то сразу к семье потянуло. Жена попилит-попилит, да и мягким бочком согреет. Кровать тесна, а женское тело просторное, теплое. Пусть дочь еще не замужем, пусть учится, так оно, может, и к лучшему. Чем зятя-бездельника кормить. Они вон нынче какие: в показуху играют, секс-эротику практикуют, где не попадя, машину-иномарку подавай, квартирой обеспечь. Живут по принципу – «ты, работа, нас не бойся, мы тебя не тронем». От такого зятя сам в общежитие сбежишь…

– Что, дядек, притомился? – щелкнуло Ивана по ушам бесцеремонным вопросом.

Метелкин встрепенулся, в себя пришел. Глядит, а перед ним, как ванька-встанька, милиционер вырос, рука дубиночкой поигрывает, в плечах сила налита. Стало как-то нехорошо Ивану, засмущался, заерзал руками по карманам. Стоит, оправдывается.

А милиционер, то ли от скуки, то ли пытливый такой, все пристает: откуда да чего, да куда путь держишь?

Пока разговаривали – то да сё, вот и машина подкатила. На крыше голубой стакан с денатуратом крутится.

– Садись, гражданин, подвезем!

Не поверил Иван, но обрадовался. Видать, зря он плохо думал о своей милиции, она, оказывается, взаправду нас бережет.

Приободрился Метелкин, сунулся в услужливо открытую дверь и оказался в тесном, но довольно уютном месте, правда, окна зарешеченные. Ну и пусть зарешеченные! Что ему, вылезать через них, что ли?

Сидит Иван весело, посиживает: в потолке лампочка матовая, правда, тоже зарешеченная, тусклая, а все видать.

Качнуло мужика, как на волне высокой, и поехали они.

То ли от качки, то ли от выпитого, Метелкина в сон потянуло, дремота на грудь, как медведь, навалилась. Сухо, тепло в машине, только по крыше дождь барабанит «цок-цок-цок!», да лампочка в потолке на толчках мигает, мол, не робей, мужик, скоро на месте будем!

Эх, и завалится сейчас в кровать Иван! Буди – не разбудишь. За день уработался, да и у товарища себе позволил… Нет, в постель! Спать-спать! Никаких баталий с женой. Голову до подушки донесет – и все!

Неожиданно машина тормознула так, что Метелкина швырнуло вперед, и он ударился головой о какую-то железяку в кузове.

По щеке потекло теплое и липкое.

– Давай-давай, отец! Выползай на свет Божий, не стесняйся! Все свои тут. Родные! – сквозь перестук дождя кричал в открытую дверь молодой парень в черной, блестящей от воды, куртке и тоже с погонами.

Но это был уже другой блюститель порядка.

«Во, еще один!» – подумал Иван, морщась от боли в виске.

Тыльной стороной ладони он смахнул вязкую струйку. «Кровь, наверное? Жена еще по глупости подумает, что дрался с кем… – Иван, кряхтя, высунулся из машины и не узнал местность. – Нет, это не мой дом – светится весь. В жилых домах подъезды никогда не освещаются, потому там легко и на кулак наскочить…»

Черный квадрат таблицы на стене под фонарем, где красными буквами было прописано, что это за учреждение, вмиг развеял сомнения Метелкина: «Вот те на! В ментовку привезли! Может, какой свидетельский документ подписать? Да и какой я свидетель, если стоял на остановке и никакого противозакония не видел? Чего мне здесь торчать? Времени нет. Жена беспокоится, домой надо…»

Иван хотел было что-то сказать этому молоденькому в мокрой тужурке, но тот, быстро и привычно схватив его за воротник, выдернул из машины.

Метелкин, не ожидая такой сноровки от молоденького парня, пролетел юзом по мокрому асфальту, ткнувшись головой прямо в бордюрный камень, где, журча и ворочаясь, уходила вода в канализационную решетку.

– Ну вот, отец, говорили тебе: закусывать надо! Не валялся бы теперь в ногах, – укоризненно, в насмешку, наставлял его начинающий блюститель порядка и законности. – Возись теперь с вами, свиньями!

Милиционер был хоть и молоденький, да ухватистый, он вытащил Метелкина из лужи и втолкнул в как будто само собой распахнувшуюся дверь.

Иван, еще не успев как следует осерчать, очутился в просторном светлом помещении, одна часть которого – «зверинец» – была огорожена стальной решеткой, за которой никого не было: то ли день был такой неурожайный, то ли клиентов перевели в более подходящее место.

Метелкин стоял посередине комнаты и загнано оглядывался по сторонам.

– Э-э! Дядя, обмочился никак? – из-за тяжелого и широкого, как двуспальная кровать, стола, потягиваясь, поднялся и вышел навстречу дежурный по отделению. А может, и вовсе не дежурный, а просто убивающий свое рабочее время человек в милицейской форме.

Человек, наклонив голову, с удивлением рассматривал Ивана, обходя его стороной, как обходят строптивую лошадь.

На доселе скучающем лице обозначилось оживление. Наверное, плохо без постояльцев, время долго тянется, а до смены еще ой-ой-ой сколько! Пуст сегодняшний «зверинец»: то ли погода не позволяет российскому гражданину нарушать правопорядок, то ли патрульную службу осенняя слякоть загнала по обсиженным углам. Ну нет постояльцев и – все тут! Сейчас дежурному повезло. То скучал весь вечер, а теперь вот шута горохового привезли – есть повод в кошки-мышки поиграть.

Дежурный сделал два или три круга возле Метелкина и быстро выбросил натренированный кулак вперед:

– Ты чего, мужик, стоишь тут? Садись!

От короткого молниеносного удара в грудь Метелкин пошатнулся, но устоял на ногах.

«Кто же так шутит?» – подумал Иван, осторожно присаживаясь, чтобы не испачкать стул, на самый его краешек.

Дежурный, не обращая больше внимания на Метелкина, вернулся к своему столу, дотянулся, перегнувшись, до пачки сигарет, крутанул в руках зажигалку и, сделав несколько затяжек, подошел к Ивану, протягивая дымящийся окурок.

Иван после того случая в парковой зоне бросил курить, и к табаку теперь имел стойкое отвращение. Он, обижено посмотрев на дежурного, несколько раз отрицательно мотнул головой.

Дежурный, вроде потеряв интерес к задержанному, перевел взгляд куда-то в угол. Туда же посмотрел Метелкин.

В углу было пусто.

Вдруг удар милицейского крепкого башмака снизу под колени, опрокинул Метелкина вместе со стулом на спину, и он больно ударился затылком о кафельный пол.

– А чегой-то ты тут разлегся? – спокойно, почти по-свойски, спросил его милиционер.

Нет! С Иваном Захаровичем так еще никто не обращался! Конечно, он, как и всякий человек, бывал в различных переделках, но чтобы его били вот так, в насмешку, ради азарта…

Метелкин был хоть и небольшого роста, но еще в силе мужик. Постоять за себя считал делом чести. Дотянувшись до казенных башмаков обидчика и цепко ухватившись за них, он дернул милиционера на себя.

То ли от неожиданности, а то ли от крепкого захвата, малый грохнулся со всего роста на спину, да так и остался лежать, быстро-быстро суча ногами.

На грохот и возню в дежурное помещение поспешил другой милиционер, вероятно, помощник того дежурного, который теперь лежал на полу и елозил кожей ботинок по кафелю.

Метелкин уже стоял, потирая грязной ладонью ушибленный затылок. Из разбитого еще в машине виска все так же сочилась кровь.

Помощник оказался посмышленей своего начальника и, быстрым захватом заломив руку Ивану, тут же приковал его наручниками к решетке «зверинца».

Дежурный, перестав сучить ногами, медленно поднимался с пола, ухватившись руками за голову и морщась от боли.

Напарник, подсуетившись, помог ему подняться и, усадив на стул, где только что сидел Метелкин, стал, раздвигая волосы, высматривать ушибленное место своего начальника.

– Ну всё, батяня! Ты – инвалид! – с кривой усмешкой процедил дежурный, пока напарник рылся у него в волосах.

Достав из стоящего в углу зеленого сейфа еще непочатую бутылку водки, помощник быстро зубами снял алюминиевую тюбетейку с горлышка и опрокинул бутылку на зажатый в руке носовой платок.

Водка прерывистой струей щедро стекала на пол из-под его ладоней. Обернувшись к своему начальнику, он стал прикладывать набухший тампон к его волосам, отчего по батисту платка пошли розовые разводы.

Обидчик Метелкина от каждого прикосновения своего напарника приподнимался со стула, морщась и качая головой.

Выкурив услужливо поданную помощником сигарету, дежурный встал и, глядя в сторону, мимо Метелкина, неожиданно развернувшись, точным движением пудового кулака ударил его в живот, отчего тот, переломившись пополам, повис на пристегнутой наручниками кисти руки.

От болевого шока Метелкин никак не мог вздохнуть, лишь только беззвучно шевелил губами, синея и выпучивая глаза.

Помощник дежурного быстро отстегнул Ивана, и Метелкин кулем свалился на пол, судорожно дергая головой в попытке захватить воздух.

Помощник заботливо перевалил несчастного на живот и, вроде бы слегка, ребром ладони ударил его между лопаток, отчего тот сказал «Ы-ы!», и тут же задышал.

– Сволочи! – хрипел Метелкин сквозь морковную пену на губах. – Фашисты! За что?

– А было бы за что, мы бы тебя угрохали, – невозмутимо ответил дежурный, все еще прикладывая ладонь к затылку.

– Слушай, Михалыч, надоел он мне до страсти! – наклонился помощник к своему начальнику так близко, что тот отстранил его рукой. – Давай мы из него «колобок» сделаем, а?

– Не, – мотнул головой дежурный и тут же тихо застонал, скривив рот. Наверное, хорошо приложил его Метелкин к полу. – Мы этого «молотка» в «кувалду» сорганизуем. Будем в стенку костыли забивать.

Помощник, чему-то обрадовавшись, широко заулыбался, потирая, как от холода, руки.

Подойдя к стонавшему Метелкину, они перевернули его на спину, встали по обе стороны, подхватили за руки и за ноги и подтащили к массивной кирпичной стене старинной кладки. С выкриком «Гоп!», резко качнув страдальца, они ударили тощим мужицким задом в покрашенную тоскливой темно-зеленой краской стену.

Потом «Гоп-гоп!» – еще раз.

И еще раз.

Иван, почему-то ни разу не ойкнув, вдруг отяжелел и откинул назад голову.

Ребята снова опустили Метелкина на пол, и тот, что постарше, сунул два пальца ему за воротник, прижав сонную артерию.

– Живучий, гад! – он поддел носком ботинка Метелкину ноги, и они тут же, с глухим стуком, упали на пол.

– Убрать бы его, а то к утру смена придет. Бумагу составлять надо… – помощник вопросительно посмотрел на своего старшого.

Тот понимающе кивнул головой, полез зачем-то в аптечный ящик, висящий здесь же, на стене, и достал оттуда большую, как детский мяч, клизму оранжевого цвета. Опустив ее длинный сосок в бутылку с водкой, он вобрал почти все ее содержимое и подошел с клизмой, держа ее, как свечку, к безжизненному Метелкину.

Помощник спустил с Ивана штаны, перевернул лицом к полу, подсунув под живот его согнутые колени, отчего зад мужика приподнялся.

Дежурный со второго или третьего захода найдя анальное отверстие, ввел туда длинный, как дудка, наконечник клизмы и нажал резиновую грушу.

Ребята знали, что делали.

Мужик, даже если и придет в сознание, после такой дозы в прямую кишку, никогда не вспомнит, что с ним было за последние два года.

Вытащив Метелкина на улицу, они бросили его мокнуть в соседнем парке. Пусть охладится, а то горячий больно.

Метелкин очнулся только на третий день в больнице.

Конечно, у него отшибло память напрочь. Сплошная черная дыра. Помнит, как звать его, а дальше – ничего!

То ли от простуды, то ли еще по какой причине, никто не знал, у Ивана отказали ноги. Когда ущипнешь, вроде больно. А ходить не ходят. Но Метелкину повезло – сосед по лестничной клетке, безногий Митька-афганец, как раз к этому времени помер, и легкая в ходу, с иностранной эмблемой коляска досталась Ивану.

Катается теперь Метелкин по двору. На солнышко смотрит. Щурится. Пообвык уже. На то он и русский человек…


–//–

[1] – Горнушка – квадратное углубление сбоку зева печи для разных хозяйственных предметов (прим. автора).


предыдущая глава | Парковая зона |