home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



16

Эти воспоминания заворошились у Ивана Захаровича в голове, когда он стоял в дверях санаторного клуба, и под вагонный грохот музыки та самая Верка, Вера Павловна, заглядывая ему в глаза, гладила и гладила обезволенную его руку в попытке вызвать ответное что-то.

Напрасно это все!

Поезд ушел давно и навсегда, унося за собой едкий и стыдливый дым юности.

Перед Метелкиным стояла чужая, едва знакомая женщина тех самых лет, когда девичьи комплексы становятся обузой, и с ними расстаются без сожаления.

Теперь надо успеть ухватить, урвать, повольничать, пока не источилось, пока не иссякло устье родника, еще дающего о себе знать в тоскливом одиночестве…

– Это сколько же лет мы не виделись?.. – Вера Павловна томно закрыла глаза и начала отсчитывать. – Так. Один, два три, десять… – Потом коротко хохотнула: – Много! А я Володьку уже похоронила. Ну как же, Володьку, мужа моего! Помнишь, какой красавец был? Ох, и погулял он от меня! Ты ведь его знаешь. Я говорю: «Жеребец ты, Владя, кастрирую тебя! Дождешься!» А он смеется. Сам знаешь. Вы с ним по бабам вместе терлись. Он все тебе завидовал. Как выпьет лишку, так зубами скрипеть начинает. Берется нож точить.

Верка тараторила без умолка, словно Метелкин только вчера с ее кровати слез.

Когда-то обволакивающий, тягучий голос ее стал теперь глуховатым и густым, словно шел не из гортани, а откуда-то из-за пазухи, из груди.

У Веры Павловны от давних лет, наверное, в голове все перепуталось. Какой Володя-Владя? И почему он должен завидовать Ивану Захаровичу Метелкину – монтажному прорабу, который за чистый оклад горбатился по четырнадцать-пятнадцать часов в сутки, обеспечивая таких, как ее муж, пропойц и лентяев, Владей-Володей, приличным заработком, несмотря на все их раздолбайство?

Не знает Метелкин никакого Володи! Был у него истинный друг, Санек, с которым они мужиковствовали когда-то, да и того припуржила зима на морозном полустанке. Спирт, он только изнутри греет, а снаружи ветер, да градусов под тридцать. Цифра высокая, если бы не минус впереди. Не устоял его товарищ…

Но это – вон когда было! Сколько зим мело и пуржило на Руси! Не сосчитать.

Иван Метелкин с Александром Шумилиным по молодости на удачу понадеялись. Золотой песок времени через сито цедили. Хоть дырок много, а цедилка не сработала. Голый вассер получился – вода! Поэтому и сидит ныне Иван в сторожевой будке, аки пес безродный. Своего не взял – чужое караулит…

– Я ему говорю, – продолжает Верка, – паразит ты, Вова, Вовака козерогий! Тварь бессовестная! Почему без трусов домой явился? Чем хвалишься? А он как схватился рукой – точно, погремушки одни. «Я, – говорит, – с приятелем в бане был, а там жара несусветная. Жарко в трусах. Вот и забыл их на полке. Завтра принесу». Блядун был, а вот любила я его, хотя тоже не без греха была. Как возьмет Вовка меня на руки, когда не совсем выпимши, так сердце и замрет, словно на макушке горы сижу, – разоткровенничалась Вера Павловна. Юность, что ли, свою вспомнила, когда юлой крутилась? Теперь вот стоит, смеется. – Ты, – говорит она Ивану, – на меня зла не держи, что тебя в смущение вводила. Жалко тебя было, такого огурчика малосольного, к этому делу приручать. Тебе ведь еще надо было в Армии послужить. А там, говорят, девок нет. Чего тебе было бы там без женщин казниться? Так что – прости меня! Хочешь, пойдем ко мне? Я одна живу. В хороших условиях. Ты-то сюда как попал?

Иван Захарович жаловаться на жизнь не стал. Рассказал, что вот, мол, устроился сторожем. Днем спит, а ночью ножи точит. Шутил с ней.

Верка посмотрела на Метелкина с сожалением и покачала головой:

– Да, тогда тебе отлучаться нельзя. А в сторожке всей мебели – стул один. Нам с тобой в этом возрасте такой способ не подходит. Не угнездимся. Кабы помоложе быть, тогда и стоя можно…

От Верки слегка попахивало вином.

Иван с любопытством и восхищением поглядывал на нее. Вот молодец, баба! Не остыла еще. Не слиняла. Хотя, конечно, она его, семнадцатилетнего, тогда покружила. Распахнется, бывало: на, бери! Ухватишь, а в горстях воздух один…

До сегодняшнего дня, может быть, к счастью, так и не пересекались его пути с Веркой. После Армии у Ивана были другие забавы, другие грезы…

– Пойдем потанцуем, – она потянула его за рукав туда, где колыхалась и потела густая человеческая масса.

Ах, Вера Павловна, Вера Павловна! Неугомонная Верка. В бочке огурцов меньше, чем у тебя мужиков перебывало! Вот видишь, Метелкин Иван Захарович не забыл твое имя-отчество. Он и танцевать-то по-настоящему никогда не умел, а теперь и вовсе не знает, с какой ноги начинать. Плохому танцору всегда что-нибудь, да мешает.

Метелкин отрицательно покачал головой, чем вызвал Веркино недовольство:

– Каким ты скучным мужиком стал! Молодым был веселым. Помнишь? Стишки какие-то чудные читал. Мы такие в школе сроду и не проходили. Ох, и смеялась я тогда! А ты все – Шагане да Шагане. И плакал после, когда тебя перебивали. Теперь не пьешь?

– Это смотря с кем сравнивать, – отшутился Иван. – С чего ты взяла, что я не пью?

– Да уж больно ты на меня подозрительно смотришь! Все вроде принюхиваешься. От меня вином пахнет, да? Имею полное право! Я – женщина-одиночка. Оправдываться не перед кем. Ну, приглашай к себе в сторожку! Эх ты! Дослужился до охранника!

Почему-то слово «сторож», которое больше всего подходило к обязанностям Метелкина, она снисходительно не произнесла.

Эта ее ненужная деликатность Ивана не то чтобы обидела, но проехалась по живому.

Да, работает сторожем, да, не пьет в том понимании, которое вкладывает русский человек в слово «пить».

Безотчетная тревога и безнадежная ночная тоска после очередного загула, когда хочется раствориться в этой вязкой теми, стать корпускулой, молекулой ночи, превратиться в ничто, тоска по загубленной жизни, когда кажется, что ты вчера в запое зарезал самого близкого человека, напился его крови, – все это вместе взятое стало для Ивана Захаровича Метелкина плотиной, сдерживающей поток русской безоглядности, когда душа рвет оковы обыденности, норовя соединиться с зенитом, с «надиром» в восточном понятии. Западному человеку такое не приснится и в страшном сне.

Да, он работает сторожем!

Но то не воля неудачника или отсутствие знания и другого, более достойного занятия. Имея несколько рабочих специальностей, инженерный институт, проектные и прорабские навыки в монтажном управлении, десятки рационализаторских предложений, Иван Захарович, как многие и многие русские интеллигенты, стал лишним звеном в посреднической, торгашеской и воровской конторе под названием «капитализация», где до демократии, как до Марса.

Из этой конторы никуда не уйти, никуда не спрятаться. Русского человека на Западе сторонятся, как мафиози, а в своей стране он живет, как в резервации.

«У нас за все уплочено, кому следует!» – без стыда говорят титулованные торгаши России, рогатясь пальцами в золотых и татуированных пальцах.

Теперь законы защищают богатого от бедных, а не наоборот, как во всём мире. Что делать? Оружие в руки не возьмешь – враг везде и нигде. Семью кормить надо, вот и сгодились Ивану старые связи.

Устроился Метелкин на помесячную оплату за дежурство, маленькую, но стабильную, в то время, когда в стране годами не выплачиваются деньги. Как говорится, лучше синица в руках, чем в небе журавль.

«Так что не жалей меня, краснощекая лукавая вдовица, за мою раздвоенность и бесчестие, а жалей страну свою раскроенную, расчетверенную и распятую», – думал Метелкин, глядя в черные, насурьмленные ямины глаз, размытые безжалостным временем.

Почему-то расхотелось Ивану вести раскормленную стареющую самку в казенное помещение сторожки, где и ноги не пристроишь, как следует. И, уклоняясь от лестного в иных случаях предложения, стал городить огород о недопустимости нахождения посторонних лиц в служебном помещении.

И здесь получилось, как в басне Эзопа: пока виноград был зелен, он не давался лисе, но вот виноград созрел и сам просится в рот, но лиса отказывается, и тогда виноград зеленеет от ненависти…

Что тут началось! Верка, которая мучила Ивана в молодости обманчивой близостью невозможного и сладостного, когда кажется – вот она, птица в руках, – теперь, покрываясь красными пятнами гнева, кинулась на Метелкина с кулаками:

– Ах ты, импотент несчастный! Я тебя такого пожалела! Да у меня мужиков, как кукурузных початков в поле! Так я тебе и расставилась! Ты хочешь, а не можешь? Так и скажи!..

Положение Метелкина было, действительно, дурацким. Он, смеясь, перехватил ее мягкие кулачки:

– Ну, шутю! Шутю! Стареешь, Вера Павловна, юмора не понимаешь.

– А ты все в молодого рядишься! Посмотри на себя! Посмотри! Усы над губой шнурком вялым повисли, хотя дело и не в усах только… – Она опустила руки и с горькой усмешкой посмотрела обидчику в глаза: – Не боись! Веди в свою сторожку, я тебя не трону!


предыдущая глава | Парковая зона | cледующая глава