home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 6. Чай

Всего в конверте было двадцать три фотографии. Столько, сколько слов знала мама. Некоторые фотографии оказались такие размытые, что невозможно было понять, что на них изображено, но большинство все же были четкими. Все они были сделаны на рождественской вечеринке. На некоторых был изображен переодетый Санта-Клаус с белой ватной бородой, стоявший рядом с кособокой елкой, увешанной бумажными гирляндами и блестящими самодельными шишками. Некоторые люди на фотографиях держали в руках подносы с пуншем и печеньем, другие сидели в инвалидных колясках или, ссутулившись, расположились на оранжевых и бирюзовых пластиковых стульях с тонкими металлическими ножками.

– Кто эти люди? – спросила я, тщательно разглядывая каждую фотографию, перед тем как положить ее в стопку с остальными.

Берни сидела рядом на диване, наклонив свою голову к моей.

– Похоже, что это какой-то клуб, и они празднуют Рождество, – предположила она.

– Почему они все такие странные?

– Инвалиды, ты хочешь сказать? – уточнила Берни. – Наверное, это больница или интернат.

– И кто сделал фотографии? – спросила я. – Может, мама?

– Не думаю, что она умеет фотографировать, солнышко.

– Но кто тогда? И как фотоаппарат оказался у мамы?

Берни покачала головой:

– Не знаю, дорогая.

На нескольких фотографиях я увидела одних и тех же трех девочек-подростков с тяжелыми веками, одетых в плохо сидящие на них вечерние платья. Были еще две фотографии юноши восемнадцати-девятнадцати лет с взъерошенными волосами. У него были очень красивые глаза – темно-голубые, почти черные, – но голова клонилась в сторону под странным углом, а рот кривился в гримасе то ли радости, то ли боли. На одной из фотографий мужчина в костюме Санта-Клауса стоял позади юноши, обнимая его одной рукой за плечи. Никто из них не улыбался. Санта был очень высоким и худым и забыл набить костюм ватой, так что он неопрятно висел мешком у него на талии. Его обычная одежда – ворот рубашки, галстук и отвороты брюк торчали из-под красно-белого костюма с такими короткими рукавами, что его костлявые запястья высовывались из белых манжет сантиметров на десять. На одной руке у него были золотые часы.

– Ну и тощий этот Санта, – заметила я.

– Меня больше волнует не его сложение, а то, что говорят его глаза, – задумчиво произнесла Берни.

– Как ты можешь что-то разглядеть под этими огромными накладными бровями? – удивилась я.

– Могу, – сказала она.

После этого мы рассмотрели еще несколько фотографий: кто-то стоял рядом с наряженной елкой, кто-то ел печенье. А затем я взяла в руки размытую фотографию женщины средних лет со светлыми волосами в красном свитере с оленем. Женщина стояла перед огромным, сложенным из камня камином, обнимая за плечи улыбающуюся девушку с широко расставленными голубыми глазами. Я сразу поняла, что это мама.

– Она здесь довольно толстая, – сказала я.

– Или беременна, – предположила Берни.

– Мной, да? – спросила я, продолжая изучать фотографию.

– Скорее всего, – сказала она, беря у меня снимок и внимательно его рассматривая. – И думаю, что женщина в красном свитере – твоя бабушка.

Я забрала фотографию у Бернадетт и снова уставилась на женщину со светлыми волосами:

– Да? Откуда ты знаешь?

– Посмотри на ее глаза, Хайди. Что скажешь?

– Они похожи на мамины, только не так широко посажены.

– Они похожи на твои, солнышко, – мягко сказала Бернадетт.

Мы просмотрели все фотографии несколько раз. Многие были сделаны в том же помещении, где проходила вечеринка, но на одной рядом с деревянным крыльцом стоял большой указатель с зеленой надписью: «Хиллтоп-Хоум, Либерти, штат Нью-Йорк».

– Надо показать их маме, когда она проснется! – радостно произнесла я. – Она знает, кто это, Берни! Она там была.

– Да, была, солнышко. Но ты знаешь, что твоя мама может и саму себя не узнать на фотографии. Тем более на старой.

– Берни, а может, когда мама увидит эти фотографии, она сразу все вспомнит, как от удара молнией? – Затем меня осенило: – Может, сооф тоже на фотографиях!

– Может, и так, – согласилась Берни, но я видела, что она в этом сомневается.

Пока мама спала, я, словно кувшинка, плыла по водам своего маленького пруда надежды. Я убивала время, снова и снова выискивая Либерти, штат Нью-Йорк, в географическом атласе и в десятый раз прижимая пальцем то место, где находился Хиллтоп-Хоум, – место, где моя мама и, может быть, бабушка стояли у большого камина, позируя для фотографии. Я думала о том, кто сделал снимок и как вышло, что мы с мамой оказались так далеко от Нью-Йорка. Я задавалась вопросом, где сейчас моя бабушка и стоит ли по-прежнему в Либерти Хиллтоп-Хоум. Я уже собиралась пойти спросить у Берни, не можем ли мы позвонить в справочную службу, когда услышала, как мама заворочалась и позвала нас из соседней комнаты.

Бернадетт незадолго до этого пошла к себе в квартиру покормить кошек, Клару Бартон и Печеньку, названных так в честь одной из ее любимых известных женщин и в честь моего любимого вида мороженого[5]. Кошки никогда не приходили к нам в квартиру – когда они хотели есть или чувствовали себя одиноко, то становились на пороге и звали Берни. Я волновалась, что они так ведут себя из-за того, что заразились от нее агорафобией, но Берни заверила меня, что это заболевание не было заразным – ни для людей, ни для животных.

Услышав, как мама зовет нас, я побежала на кухню и крикнула в дверной проход:

– Быстрее, Берни! Она проснулась!

Бернадетт сразу же вернулась в нашу квартиру, и мы вместе направились в мамину комнату. Она лежала под одеялом, протирая глаза.

Увидев нас, мама улыбнулась:

– Привет, Хайди. Привет, Детт.

Когда мама впервые назвала Бернадетт «Детт», Берни чуть не расплакалась от счастья. Мама нечасто использовала новые слова, и каждое из них было в нашем доме событием. Это слово было особенным – номер пятнадцать в списке.

– Привет, цветочек, – проворковала Бернадетт, усаживаясь рядом с мамой на кровать и убирая пряди волос с ее лица. – Как тебе спалось? Как твоя голова?

У мамы часто болела голова, и тогда она со стоном покачивалась взад и вперед, обхватив ее руками. Обычно ей становилось лучше, если она ложилась вздремнуть, но иногда нам приходилось давать ей таблетку. Ей сложно было принимать таблетки, так как она не могла их проглотить, поэтому Бернадетт измельчала их и смешивала получившуюся пудру с фруктовым желе. Мама любила желе почти так же, как мармеладки.

– Можно показать ей фотографии? – прошептала я.

– Погоди, Хайди, не торопись. Она только проснулась, а до этого у нее сильно болела голова. Дай ей прийти в себя.

Я еле могла усидеть на месте. Бернадетт ласково ворковала с мамой, пока та не отошла ото сна настолько, чтобы выбраться из постели и уйти в ванную причесываться и умываться.

Наконец мама вернулась и села рядом со мной на диван.

– Привет, Хайди, – сказала она, поглаживая меня по колену.

– Привет, мама, – ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и спокойно.

Я посмотрела на Бернадетт. Она пожала плечами.

– Мама, хочешь посмотреть красивые картинки? – спросила я.

Мама кивнула.

– Это фотографии, которые сделали давным-давно в Хиллтоп-Хоум. Помнишь Хиллтоп-Хоум?

Мама улыбнулась и погладила меня по колену.

– Привет, Хайди, – снова сказала она.

– Привет, мама.

Я взяла стопку с фотографиями и выбрала одну, аккуратно держа ее за края, чтобы не помять:

– Смотри, мама, видишь Санта-Клауса?

Мама посмотрела на фотографию и улыбнулась. Я показала ей другую:

– Видишь этих людей?

Мама посмотрела на фотографию и снова улыбнулась. Бернадетт подошла к нам и бросила взгляд на фотографию, которую я показывала маме, через мое плечо.

– Красивые, правда, цветочек? – спросила она.

Мама сказала:

– Красивые, Детт.

– Смотри, мама. Кто это? – Я показала ей фотографию с девушкой и женщиной в красном свитере перед камином.

Мама посмотрела на фотографию и улыбнулась.

– Сооф, – сказала она.

У меня чуть не остановилось сердце.

– Где, мама? Покажи. Покажи, где сооф. – Я еле сдерживала возбуждение.

– Чай, Хайди? – неожиданно сказала мама, нервно приглаживая юбку обеими руками.

– Погоди, мама, потом. Сначала покажи мне сооф.

Мама принялась приглаживать юбку еще быстрее.

– Чай, Хайди? – спросила она чуть громче.

– Я не хочу чаю, мама. Я хочу, чтобы ты показала мне сооф. Покажи сооф, – настаивала я.

Я невольно повысила голос больше, чем следовало, и почувствовала, как Бернадетт сжимает мое плечо.

– Не приставай к маме, Хайди. Она покажет нам, когда сможет.

– Нет, не покажет, – сказала я, высвобождая свое плечо и резко убирая мамины руки от ее юбки. Я крепко сжала ее правую руку в своей, силой разогнув ее палец, и ткнула им в фотографию. – Покажи мне, мама. Где тут сооф?

– Хайди, прекрати, – сказала Бернадетт.

– Покажи, мама, – требовала я.

– Ой-ой. Ой-ой, – нервно повторила мама, пытаясь вырвать у меня руку. – Чай, Хайди? Чай?

– Не хочу я никакой чай! – крикнула я. – Просто скажи мне! Мне нужно знать.

Мама захныкала.

– Все, все, все, Хайди, ш-ш-ш, – забормотала она.

– Оставь маму в покое, Хайди, – строго сказала Бернадетт.

– Ты так мне ничего и не скажешь, да, мама? – закричала я, не обращая на Берни внимания. – Не скажешь? Не скажешь?

Я отпустила ее руку, разорвала фотографию на две части и швырнула их маме на колени.

Затем я убежала к себе в комнату, захлопнула дверь и бросилась на кровать лицом вниз, сдавленно всхлипывая.

Плакала я долго и так сильно, что мне казалось – у меня треснут ребра. Я представила, как мое сердце вылетит наружу, словно красная птичка, вырвавшаяся из клетки, и улетит искать себе кого-нибудь получше, чтобы в нем поселиться. Кого-нибудь, у кого есть своя история. Кого-нибудь, кто знает.

Через некоторое время я услышала, как дверь моей комнаты открылась, и вошли Бернадетт с мамой.

– Мама сделала тебе чаю, Хайди. Как ты любишь. Сядь, пожалуйста, солнышко, и выпей его. Ей это важно, – тихо сказала Бернадетт.

Я вытерла глаза и села. Мама держала в руках мою чашку с розами, грустная и обеспокоенная. Я взяла у нее чашку и попыталась улыбнуться:

– Спасибо, мама. Спасибо за чай.

– Хорошо, Хайди, чай, – сказала она, просияв. Затем развернулась и вышла из комнаты.

– Ты куда, цветочек? – крикнула Бернадетт ей вслед.

Мама вернулась секундой позже с двумя половинками фотографии, которую я порвала.

– Ой-ой, – сказала она, протягивая мне половинки. – Сооф.

Я медленно поднялась с кровати и подошла к ней:

– Где, мама? Где тут сооф? Здесь? – Я показала ей ту половинку, на которой была она в молодости. – Или здесь? – спросила я, поднимая вверх другую половинку.

Мама посмотрела на меня и улыбнулась. Затем она потянулась к фотографии и неловко попыталась соединить две половинки вместе.

– Чай, Хайди? – спросила она.


Глава 5. Ш-ш-ш | Да будет так! | Глава 7. Гулять