home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



V

Леон появился в передней, едва заслышав, как в замке повернулся хозяйский ключ.

— Мадемуазель де Батенкур уже дожидается… — На лице его появилась привычная мина, выражающая сомнение, и он добавил: — Кажется, она с гувернанткой.

«Она вовсе не Батенкур, — поправил мысленно Антуан, — ведь её отец Гупийо: „Универсальные магазины двадцатого века“…»

Он прошёл к себе в спальню, чтобы переменить воротничок и пиджак. Он придавал некоторое значение внешности и всегда одевался с изысканной простотой. Затем направился в кабинет, убедился, окинув его беглым взглядом, что всё в порядке, и, полный готовности начать свою послеполуденную работу, быстро приподнял портьеру и открыл дверь в приёмную.

Навстречу ему поднялась стройная молодая женщина. Он узнал англичанку, которая ещё весной приходила с г-жой де Батенкур и её дочерью. (В его памяти при этом невольно всплыла одна мелкая чёрточка, поразившая его: когда визит уже заканчивался и он, сидя за письменным столом, писал рецепт, он случайно поднял глаза на г-жу де Батенкур и на мисс, одетых в лёгкие платья и стоявших очень близко друг к другу в амбразуре окна; он не мог забыть огонька, замеченного им в глазах прекрасной Анны, когда ласкающим движением пальцев, не затянутых в перчатку, она поправила прядь волос на гладком виске учительницы.)

Англичанка непринуждённо кивнула головой и пропустила девочку вперёд. Антуан, посторонившись, чтобы дать им дорогу, был на мгновение окутан свежим ароматом, исходившим от этих двух тел, юных и холёных. Обе были стройные блондинки с прелестным цветом лица.

У Гюгеты пальто было перекинуто через руку; хотя ей не исполнилось ещё четырнадцати лет, она была так высока ростом, что короткое детское платьице без рукавов, которое выставляло напоказ роскошно позолоченное летним солнцем девичье тело, казалось на ней странным. Белокурые волосы тёплого оттенка завивались в зыбкие локоны и почти весело обрамляли лицо, которому нерешительная улыбка и несколько медлительный взгляд широко расставленных глаз придавали скорее грустное выражение.

Англичанка обернулась к Антуану. Румянец на её щеках запылал ярче, когда она принялась объяснять на французском языке, мелодичном, как птичья трель, что г-жа де Батенкур завтракает в гостях и велела прислать за ней машину, она скоро прибудет.

Антуан подошёл к Гюгете, слегка хлопнул её по плечу и повернул лицом к свету.

— Ну-с, как наше здоровье? — спросил он рассеянно.

Девочка качнула головой и улыбнулась словно нехотя.

Антуан быстро осмотрел окраску губ, дёсен, слизистой оболочки век, но, в сущности, он думал при этом совсем о другом. Только сейчас, в приёмной, он заметил, что девочка (в которой должно было быть столько естественной грации) как-то неуклюже поднялась с кресла, а когда направилась к нему, её движения казались чуть-чуть скованными. Затем, когда он хлопнул её по плечу, от его внимательного взгляда не ускользнули её неуловимая гримаска и лёгкое движение назад.

Девочку он видел всего лишь второй раз: он не был постоянным врачом этой семьи. Надо полагать, что настояния мужа, Симона де Батенкур, когда-то дружившего с Жаком, побудили прекрасную г-жу де Батенкур вторгнуться весной к Антуану, чтобы посоветоваться с ним насчёт физического развития дочери, которую, как она выражалась, изнурял слишком быстрый рост. Тогда Антуан не обнаружил никаких болезненных явлений. Но так как общее состояние показалось ему подозрительным, он прописал строгий режим и взял с матери обещание, что девочку будут приводить к нему каждый месяц. С тех пор он не видал её больше ни разу.

— Ну что же, — сказал он, — снимайте-ка с себя всё это…

— Мисс Мэри, — позвала Гюгета.

Антуан, сидя за письменным столом, с нарочито спокойным видом просматривал июньские записи. Он не отметил ещё ни одного симптома, на который стоило бы обратить особое внимание, но у него уже возникло подозрение. Однако, хотя такие беглые впечатления часто давали ему возможность обнаружить ещё ничем не проявившуюся болезнь, он никогда не позволял себе слишком быстро им доверяться. Развернув рентгеновский снимок, сделанный ещё весною, он неторопливо рассматривал его. Затем встал. Тем временем гувернантка раздевала Гюгету, полусидевшую в ленивой позе на ручке кресла посреди комнаты. Когда, желая помочь мисс, она пыталась развязать какой-нибудь шнурок или расстегнуть крючок, это выходило у неё так неловко, что англичанка отводила её руку; дошло даже до того, что, потеряв терпение, она сухо ударила её по пальцам. Эта грубость, а также печать замкнутости на ангельском личике Мэри навели Антуана на мысль, что эта красивая девушка не любит ребёнка. К тому же и у Гюгеты был такой вид, точно она побаивается гувернантки.

Он подошёл ближе.

— Благодарю вас, — сказал он, — этого достаточно.

Девочка подняла на него чудесные голубые глаза, ясные, лучистые. Сама не зная почему, она почувствовала расположение к этому доктору. (Вообще, несмотря на властное и сухое выражение лица, Антуан редко производил на больных впечатление сурового человека; даже самые молодые, наименее проницательные, никогда на этот счёт не ошибались: эта складка на его лбу, этот сосредоточенный, настойчивый взгляд, эта крепкая, всегда сжатая челюсть представлялись им всегда только ободряющими признаками прозорливости и силы. «Больные, — с демонической усмешкой говаривал Патрон, — в сущности, хотят лишь одного: чтобы их принимали всерьёз…»)

Антуан начал с лёгкого выстукивания и выслушивания. В лёгких ничего не обнаружилось. Он продолжал свой осмотр методически, как Филип. С сердцем тоже всё обстояло благополучно. «Поттова болезнь, — подсказывал ему тайный голос, — Поттова болезнь?..»

— Нагнитесь, — внезапно сказал он. — Или нет, лучше поднимите что-нибудь… например, вашу туфлю.

Она согнула колени, чтобы не сгибать спины. Плохой признак. Он ещё надеялся, что ошибся; ему не терпелось узнать наверное.

— Станьте прямо, — продолжал он. — Скрестите руки. Так. Теперь нагнитесь… Сгибайтесь… Ещё…

Она выпрямилась. Её губы с очаровательной медлительностью разомкнулись, приоткрывшись в ласковой улыбке.

— Мне больно, — прошептала она, словно извиняясь.

— Хорошо, — сказал Антуан.

Одно мгновение он смотрел на неё невидящими глазами. Затем взглянул по-настоящему и улыбнулся. Стоя таким образом, раздетая, с туфлей в одной руке, устремив на Антуана удивлённо-ласковый взгляд своих огромных глаз, она была забавна и соблазнительна. Уже устав стоять, она опёрлась о спинку стула. Рядом с гладкой атласной белизной торса плечи, руки и округлые бёдра цвета спелого абрикоса казались почти тёмными; этот загар наводил на мысль о тёплой горячей коже.

— Ложитесь сюда, — велел он ей, разостлав на кушетке простыню. Он больше не улыбался, снова отдавшись своим тревожным мыслям. — Растянитесь на животе. Во всю длину.

Решительный момент наступил. Антуан стал на колени, прочно уселся на пятки и вытянул руки вперёд, чтобы свободнее действовать пальцами. Секунды две он не двигался, как бы сосредоточиваясь. Озабоченный взор его рассеянно пробежал от лопаток до затенённого выгиба поясницы вдоль вытянувшейся перед ним жёсткой и мускулистой спины. Затем, положив руку на тёплую, слегка вздрогнувшую шею, он надавил двумя испытующими пальцами на позвоночник и, стараясь, чтобы давление всё время было равномерно, пересчитывая один за другим отдельные позвонки, стал медленно перебирать косточки этих чёток.

Внезапно её тело судорожно вздрогнуло; Антуан едва успел отдёрнуть руку. Смеющийся, полузаглушенный подушками голос безо всякой робости бросил ему:

— Вы же мне делаете больно, доктор!

— Да неужели? Где же? — Чтобы сбить её с толку, он стал ощупывать другие места. — Тут?

— Нет.

— Тут?

— Нет.

Тогда, желая окончательно убедиться в том, что никаких сомнений не остаётся, он наконец спросил её:

— Тут?

И придавил указательным пальцем больное место позвоночника.

У девочки вырвался лёгкий крик, сейчас же перешедший в принуждённый смех.

Наступила пауза.

— Повернитесь, — сказал Антуан, и голос его зазвучал неожиданно ласково.

Он ощупал шею, грудь, подмышки. Гюгета, стиснув зубы, не жаловалась. Но когда он надавил на нервные узлы паха, у неё вырвался лёгкий стон.

Антуан поднялся с колен; вид у него был совершенно бесстрастный. Но глаза старались не встретиться со взглядом девочки.

— Ну, я оставляю вас в покое, — сказал он, словно в шутку сердясь на неё. — Ужасная недотрога!


Кто-то постучал в дверь. И она тут же открылась.

— Это я, доктор, — произнёс тёплый голос, и в комнату вошла прекрасная Анна. — Простите, пожалуйста. Я самым позорным образом опоздала… Но вы живёте в совершенно невозможном квартале. — Она засмеялась. — Надеюсь, вы меня не дожидались? — прибавила она, ища глазами дочь. — Ты смотри не простудись! — заметила она без малейшей нежности в голосе. — Мэри, дорогая, будьте так добры, накиньте ей что-нибудь на плечи.

В её голосе, низком контральто, глубокие и нежные интонации безо всякого перехода чередовались с другими, более жёсткими.

Она подошла к Антуану. В гибкости её фигуры было что-то вызывающее. Но за всей этой живостью неизменно чувствовалась некоторая сухость, свидетельствовавшая о сильном упрямстве, сглаженном и смягчённом долгой привычкой прельщать именно кротостью. Её окутывал аромат мускуса, казалось, слишком тяжёлый, чтобы распространяться в воздухе. Непринуждённым жестом она протянула руку в светлой перчатке, на которой позвякивали тонкие браслеты.

— Здравствуйте!

Её серые глаза заглядывали глубоко в глаза Антуана. Он увидел её полуоткрытый рот. Кожа на висках под тёмными завитками волос была покрыта еле заметными морщинками, отчего ткани около век казались чуть-чуть дряблыми. Он отвёл глаза.

— Довольны ли вы, доктор? — спросила она. — Долго ещё продлится ваш осмотр?

— Гм… на этот раз я его уже кончил, — промолвил Антуан с застывшей улыбкой на губах; и, обернувшись к англичанке, добавил: — Вы можете одеть мадемуазель.

— Сознайтесь, что я привела её к вам в прекрасном состоянии! — вскричала г-жа де Батенкур, усаживаясь по своей привычке спиной к свету. — Говорила она вам, что мы провели…

Антуан подошёл к умывальнику и, повернув из вежливости голову в сторону г-жи де Батенкур, принялся намыливать руки.

— …что мы провели ради неё два месяца в Остенде? Впрочем, это и без того видно: и загорела же она! А видели бы вы её шесть недель тому назад! Не правда ли, Мэри?

Антуан размышлял. На этот раз ясно обозначился туберкулёз: он затронул самый фундамент здания, — основательно подточил позвоночник. Конечно, легко было сказать: «Беда поправимая…» Но на самом деле он этого не думал. Несмотря на то, что внешне всё было как будто благополучно, общее состояние внушало опасения. Все железы распухли. Гюгета была дочерью старого Гупийо, и дурная наследственность могла иметь в будущем серьёзные последствия.

— Говорила она вам, что получила третий приз за загар на конкурсе в «Палас» и награду на конкурсе в казино?

Она слегка шепелявила, чуть-чуть, ровно настолько, чтобы это придавало её опасному очарованию успокоительный оттенок наивности. Глаза серо-зелёного цвета, странного у брюнетки, на мгновение вспыхивали безо всякой причины, слишком ярким блеском. Ещё в первую их встречу Антуан вызвал в ней чувство глухой досады. Анна де Батенкур любила возбуждать влечение в мужчинах и даже в женщинах. Впрочем, с годами ей всё реже удавалось извлекать из этого что-либо реальное: но чем платоничнее было получаемое ею удовольствие, тем ревностнее старалась она создать вокруг себя такую чувственную атмосферу. Поведение Антуана крайне раздражало её потому, что, хотя в его внимательном и весёлом взгляде, обращённом на неё, сквозило некоторое желание, видно было также, что желание это ему ничего не стоит подавить и оно ничуть не нарушает ясности его суждений.

Она прервала свою речь, промолвив с горловым смешком:

— Извините меня, я просто задыхаюсь в этом манто. — И, продолжая сидеть, не спуская глаз с молодого человека, она плавным движением, от которого зазвенела у неё на шее золотая цепочка от часов, сбросила с себя пышный мех, покрывший стул, на котором она сидела. Её грудь облегчённо затрепетала; вырез корсажа открыл гибкую шею, ещё молодую и, если можно так выразиться, непокорную: на ней горделиво сидела маленькая головка с орлиным профилем, которую шляпа прикрывала, как шлем.

Антуан между тем, слегка согнувшись, медленно вытирал руки и, рассеянный, озабоченный, заранее представлял себе воспаление костной ткани, размягчение, затем быстрое разрушение подточенного позвоночника. Необходимо было как можно скорее попытаться сделать единственное, что ещё оставалось: заключить больную в гипсовый корсет на долгие месяцы, может быть, на годы…

— Этим летом в Остенде было очень весело, доктор, — продолжала г-жа де Батенкур, несколько повышая голос, чтобы Антуан её услышал. — Съехалась масса народу. Даже слишком много. Прямо ярмарка.

Она засмеялась. Затем, видя, что врач не обращает на неё внимания, стала постепенно понижать голос и перевела ласковый взгляд на мисс Мэри, которая одевала Гюгету. Но она не умела долго выдерживать роль зрительницы: её всегда тянуло вмешаться в дело. Она поспешно встала, поправила складку на воротничке, беглым движением руки привела в порядок корсаж и, как-то непринуждённо склонившись к самому лицу англичанки, сказала ей вполголоса:

— Знаете, Мэри, мне больше нравится шемизетка, которую сделали у Хедсона; нужно будеть дать её Сюзи как модель… Да держись же ты прямо! — вскричала она с раздражением. — Постоять не можешь! Ну, как тут проверишь, хорошо ли сидит на тебе платье? — И гибким движением она повернулась к Антуану.

— Вы не представляете себе, доктор, как ленива эта дылда! Я всегда была подвижна, как ртуть; просто не выношу этого.

Глаза Антуана встретились с чуть-чуть вопросительным взглядом Гюгеты и, как он ни старался сдержаться, загорелись понимающим, сообщническим огоньком, заставившим девочку улыбнуться.

«Так, — отметил он про себя. — Сегодня понедельник. Нужно, чтобы в пятницу или в субботу она была уже в гипсе. Потом будет видно. Потом?..» Некоторое время он размышлял. Ему ясно представилась терраса одного из санаториев в Берке{87} и среди прочих «гробов», выстроенных в ряд под ласковым солёным ветром, тележка подлиннее других и в ней, на матрасе без подушки, — запрокинутое лицо больной и эти же прекрасные глаза, синие, живые, устремлённые на дюны, замыкающие горизонт.

— В Остенде, — объясняла г-жа де Батенкур, всё ещё сердясь на лень своей дочери, — были устроены уроки танцев по утрам в казино. Я хотела, чтобы она ходила туда. Так вот, после каждого танца эта девица в изнеможении валилась на диванчик, хныкала, старалась обратить на себя всеобщее внимание. Все её страшно жалели… — Она пожала плечами. — А я терпеть не могу этих нежностей! — горячо вырвалось у неё.

И взгляд, устремлённый на Антуана, был так неумолим, что ему внезапно вспомнились ходившие в своё время слухи, будто старый Гупийо, который под конец жизни сделался ревнив, умер от яда. Она прибавила негодующим тоном:

— Это становилось так смешно, что я вынуждена была уступить.

Антуан окинул её недоброжелательным взглядом. Внезапно он принял твёрдое решение. С этой женщиной он не станет вести серьёзного разговора: пусть она себе спокойно уходит, а он спешно вызовет её мужа. Гюгета не дочь Батенкура, но Антуан помнил, что Жак всегда говорил о Симоне: «В башке у него пусто, а сердце золотое».

— Ваш муж в Париже? — спросил он.

Госпожа де Батенкур решила, что он наконец соглашается придать разговору более светский характер. Мог бы поторопиться! Она хотела попросить его кое о чём, и для этого ей нужно было завоевать его расположение. Она засмеялась и призвала англичанку в свидетельницы.

— Вы слышите, Мэри? Нет, мы осуждены оставаться в Турени до февраля, из-за охотничьего сезона! Мне удалось вырваться сюда на этой неделе, в перерыве между двумя партиями гостей, но в субботу у меня опять полон дом.

Антуан ничего не ответил, и это молчание рассердило её окончательно. Приходилось отказаться от мысли приручить этого дикаря. Она находила, что он просто смешон с этим своим отсутствующим видом и к тому же дурно воспитан.

Она прошла через всю комнату за своим манто.

«Отлично, — подумал Антуан, — сейчас я пошлю телеграмму Батенкуру; адрес у меня есть. Он может быть в Париже завтра, самое позднее — послезавтра. В четверг — рентген. И для полной уверенности консультация с Патроном. В субботу мы заключим её в гипс».

Гюгета, сидя в кресле, надевала перчатки с видом примерной девочки. Г-жа де Батенкур, утопая в мехах, поправляла перед зеркалом свою шляпу из перьев золотистого фазана, напоминавшую шлем валькирии. Довольно кислым тоном она спросила:

— Ну что же, доктор? Никаких предписаний? Что вы велите ей делать? Нельзя ли ей будет иногда ездить на охоту с мисс в английском шарабане?


предыдущая глава | Семья Тибо. Том 1 | cледующая глава