home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement




6.


В квартире Барлоу было две комнаты и кухня. В одной комнате стояла кровать, и по полу были разбросаны многочисленные предметы туалета. Другую, побольше, Барлоу использовал под мастерскую. Здесь посередине стоял диван-канапе викторианских времен, в одному углу, у стены, был матрац, в другом, напротив, лежали холсты, в рамах и без. Дверь открыла Софи. Она здесь не жила, но Барлоу дал ей ключ.

— Привет, Уильям, — сказала она, увидев Этуотера.

— Привет, Софи.

— Барлоу еще нет.

Она улыбнулась. Полненькая блондинка, Софи была типичной подружкой художника, вроде Евы у Тинторетто[7]. Работала она в магазине женской одежды. Они прошли в мастерскую. Этуотер снял шляпу и присел на диван. Софи, подперев руками пышные бедра, стояла поодаль и смотрела на него. Что-что, а продемонстрировать свои стати она умела ничуть не хуже любой профессиональной натурщицы.

— Гектор писал тебя последнее время? — спросил Этуотер.

— Ты еще не видел вот этот портрет, Уильям, — сказала Софи. К друзьям Барлоу она обращалась по имени; к друзьям, но не к самому Барлоу — он был для нее слишком значителен. Среди сложенных у камина холстов она отыскала свой портрет: обнаженная Софи сидит на табурете на фоне стены, обтянутой вощеным ситцем.

— Нравится? — спросила она.

— Вставь холст в раму.

Она вставила холст в одну из прислоненных к стене рам и поставила его на мольберт, после чего отступила на несколько шагов, взглянула на портрет невидящим взглядом и слегка улыбнулась про себя, словно бы удивляясь тому эффекту, какой производит нанесенная на холст краска.

— Пойду поставлю чайник. Барлоу скоро придет.

Она вышла на кухню, и до Этуотера донесся звон тарелок: Софи была неловка.

— Как тебе вечеринка? — спросила она из кухни. Барлоу никогда не брал ее с собой на вечеринки, и они вызывали у нее живой интерес.

— Было неплохо.

— Барлоу здорово напился.

— Правда?

Этуотер осмотрелся. В комнате было пустовато, и в то же время казалось, что она набита вещами. Все здесь было каким-то временным, недолговечным; впечатление создавалось такое, словно вещи, здесь находившиеся, кто-то по случайности забыл или ленится переложить на другое место. Картины Барлоу были хороши, но их было слишком много. А вот книг было наперечет, на глаза Этуотеру почему-то попалась «Так говорил Заратустра»[8]. Не успела Софи принести чай, как пришел Барлоу.

— Прости, что опоздал, — сказал он. — Весь день сегодня мутит. Чуть не вырвало по дороге.

Он поцеловал Софи и спросил:

— Чай готов?

— Только что заварила, — ответила Софи. — Уильям пришел минуту назад.

— Я прямо от Прингла, — сказал Барлоу. — Демонстрировал мне все свои работы за последние пять лет.

— Он позвонил мне сегодня утром и позвал выпить чаю к себе в мастерскую, — сообщила Барлоу Софи.

— Черт бы его взял. Позвонил в магазин?

— Да.

— Откуда он узнал телефон? Ты говорила ему, как называется магазин?

— Ты же сам на днях упомянул о моем магазине. А номер он узнал по телефонной книге.

— И что ты ему сказала?

— Сказала, что придти не смогу, потому что пью чай с тобой.

— А он что?

— Сказал, что еще позвонит.

— Я бы на твоем месте не ходил, — сказал Барлоу. — Он, в сущности, мерзкий тип. Тебе он не понравится.

— Меня он мало интересует.

— Он ужасен.

Софи вновь взяла чайник для заварки и начала разливать чай. Барлоу повернулся к Этуотеру и сказал, закатив глаза:

— Съешь пирожное. Оно, впрочем, довольно черствое.

— Ты хорошо знаешь Сьюзан Наннери? — спросил Этуотер.

— Что она поделывает?

— Кто-то вспоминал о ней вчера вечером.

— Да, знаю. Она ведь была вчера на вечеринке?

— Да.

— Она по-прежнему живет с Гилбертом?

— А разве она жила с Гилбертом?

— Не знаю, — сказал Барлоу. — Может, и не жила. За такими девицами, как она, не уследишь.

Этуотер пил чай. Софи вышла на кухню поставить чайник.

— Вчера здесь была Мириам, — сказал, понизив голос, Барлоу. — Стоило бы, наверно, на ней жениться.

— С какой стати? Ты что, ее обесчестил?

— Нет.

— Что так?

— Сдается мне, ей этого не слишком хотелось.

— Она славная.

— Да, я непременно на ней женюсь.

— Ты ее часто видишь?

— Нет, не особенно.

В комнату вошла Софи.

— Чайник течет, — сообщила она. — Надо купить новый.

— Купим, — сказал Барлоу. — Я не говорил тебе, — обратился он к Этуотеру, — что на прошлой неделе мне удалось продать несколько своих вещиц. В том числе и маленький портрет Софи.

— На нем я очень на себя похожа, — сказала Софи.

— Да, тот самый.

— Как твой брат? Пришел в себя?

— Да, сегодня утром уехал на поезде.

— И как он?

— Вроде бы в порядке.

— Я бы не сказала, что он в порядке, — вмешалась Софи. — Бедный мальчик…

— За завтраком у него немного тряслись руки.

— Выглядел он не приведи Господь, что и говорить! — сказала Софи и, в подтверждение своих слов, энергично встряхнула головой.

— Ничего, придет в себя, — сказал Барлоу. — Попадет в кают-компанию, или на бак, или в кубрик — сразу станет самим собой!

— Вчерашняя вечеринка удалась.

— С кем это ты уехал?

— Ее зовут Лола.

— Кто она такая?

— Плакатистка.

— Я так и думал, — сказал Барлоу. — Имей в виду, теперь, ты от нее не отделаешься. От девиц, которые так одеты, отделаться невозможно. Как она тебе?

— Говорит, что читает Бертрана Рассела.

— Ты от нее в жизни не отделаешься. А как она попала на вечеринку?

— Ее Вочоп привел.

— Очередная подружка Вочопа?

— Она ходит на его занятия.

— Вочоп приводит на вечеринки своих девиц, — сказал Барлоу. — А потом таким, как мы с тобой, приходится тратить на них все свое время и деньги.

— Точно.

— Собираешься с ней встретиться?

— Она звонила сегодня утром.

— Ну, что я говорил!

— А мне она, пожалуй, нравится.

— Не сходи с ума. А впрочем, не будем спорить о таких мелочах. Пойдешь сегодня вечером с нами в кино?

— Я ужинаю у Наоми Рейс.

— Ужин — вещь хорошая, — сказал Барлоу. — Утоляет муки голода. По крайней мере, в большинстве случаев. Помню, правда, один раз этого не произошло. Это было во время экономического кризиса. Я подъел, помнится, весь имевшийся в наличии соленый миндаль.

Софи поднесла к сигарете Этуорта тлеющий жгут. Внизу раздался звонок.

— Подойди к окну и посмотри через занавеску, кто это, Софи, — распорядился Барлоу.

Софи поставила чашку на стол, подошла к окну и выглянула на улицу из-за занавески. Некоторое время она всматривалась в стоящую под окном фигуру, а потом сказала:

— Фозерингем.

— Фозерингем? В самом деле?

— По-моему, он меня видел. Он мне помахал.

— Он не пьян, как тебе показалось?

— Нет.

— Ты уверена?

— Ну, конечно. — Софи засмеялась.

— Пойди открой ему дверь, — сказал Барлоу. — Если только он не пьян в стельку.

— Я пару раз встречал его у Андершафта, — сказал Этуотер.

— Да ты его тысячу раз видел! Стоит мне выйти на улицу, как он тут как тут.

— Как-то вечером я сидел с ним и с Андершафтом, и он уговаривал Андершафта написать в его газету статью про оккультную музыку.

— Да, он один из издателей спиритуалистической газеты. Сам он, по его словам, спиритуалистов ненавидит. А впрочем, большого значения это не имеет — в газете он отвечает только за рекламу, да и работа эта, как он сам говорит, временная, поэтому жаловаться нечего. В газете он работает всего-то пять лет.

— В целом, работа, надо полагать, неплохая.

— Он хотел, чтобы я сделал серию карандашных портретов известных спиритуалистов, но потом почему-то раздумал.

Голоса поднимающихся по лестнице Фозерингема и Софи приближались. Фозерингем, коренастый молодой человек с розовыми щечками, вошел в комнату первым. Он был небрит, в одной руке держал котелок, в другой — несложенный зонтик. Журналистикой от него веяло за версту.

— Послушай, старичок, — с порога заговорил он с некоторой, впрочем, нерешительностью в голосе, — буду груб и прям. Ты ведь не станешь возражать, Гектор, если я первым делом воспользуюсь твоим телефоном?

— Вон он, на ящике.

Фозерингем поднял трубку, назвал номер и улыбнулся Софи.

— Ради Бога, извини, Софи, — сказал он, — я ужасно себя веду, — а затем, уже в трубку, выпалил: — «…Привет, любимая… да, я знаю… мне очень жаль… ужасно виноват… правда… совсем немного… нет, боюсь, не смогу… да, конечно… в другой раз… до свидания, любимая… до свидания.» — И положил трубку.

— Бедняжка, — сказал он, — ужасно не хотелось ее огорчать. Но ничего не поделаешь. Иногда приходится быть жестоким — из лучших соображений, да… звучит это, конечно, пошло, но другого выхода нет.

— Вы знакомы? — спросил Барлоу.

— Мы встречались у Андершафта, — сказал Этуотер. — Вы слышали, что он в Америке?

— Да, — отозвался Фозерингем, — и, кажется, неплохо устроился.

— Кое-что зарабатывает.

— Надеюсь, мы с ним скоро увидимся, — сказал Фозерингем. — Я и сам туда собираюсь.

— И когда же? — поинтересовалась Софи.

Фозерингем ей нравился. Это был единственный мужчина, способный отвлечь ее, пусть ненадолго, от Барлоу, и в то же время единственный мужчина, который почему-то не вызывал у Барлоу ревность, не воспринимался как потенциальный соперник.

— День отъезда еще не установлен. Но будет это довольно скоро.

— И вы уходите из газеты?

— Газета — тупик, в ней мне делать нечего.

— Почему ты не пришел на вечеринку? — спросил Барлоу. Он взял со стола нож и начал точить карандаш.

— На вечеринку? — переспросил Фозерингем. — Какую вечеринку?

— Вчерашнюю.

— А, вчерашнюю… Я было собрался, но так и не доехал. Разговорился с каким-то типом в маленьком баре за Стрэндом. Этот бар мало кто знает.

— И проговорил с ним весь вечер?

— Он повел меня в клуб под названием «На огонек». Свое название этот клуб не оправдывает.

— Софи, дай гостю чаю, — сказал Барлоу, кладя нож на стол. — И перестань пожирать его глазами.

— Нет, нет, нет, — сказал Фозерингем. — Спасибо. Чай я не пью.

— И чем же ты, интересно, собираешься заняться? — спросил Барлоу. Он снова взялся за нож; говорил Барлоу таким тоном, как будто на самом деле предпочел бы не знать, чем Фозерингем собирается заняться. Он бы с удовольствием оказывал на Фозерингема такое же влияние, как и на Прингла, однако Фозерингем отличался определенной, хорошо скрытой проницательностью и к его советам оставался невосприимчив.

— Больше всего мне бы хотелось работать на свежем воздухе, — сказал Фозерингем. — Просыпаешься на рассвете посвежевшим и отдохнувшим, трудишься в поте лица часов до одиннадцати, в одиннадцать возвращаешься, выпиваешь кружку пива в пабе, а затем трудишься снова до обеда. А остаток дня валяешься на кровати и перечитываешь классику.

— Классику?

— Ну да, Марло и всех прочих… Вийона[9], к примеру.

— Как жаль, что мы никогда не ездим загород, — сказала Софи.

— Ты же знаешь, я всегда заболеваю, даже если уезжаю из Лондона совсем ненадолго, — сказал Барлоу.

— Понимаете, — сказал Фозерингем, — у меня не остается времени на чтение, серьезное чтение. Поверь, Гектор, эти спиритуалисты продыху мне не дают. Я часто завидую вам, художникам, — у вас столько свободного времени.

— Все наше свободное время, все наши жизненные силы уходят на то, чтобы продавать свои работы. И ты это хорошо знаешь.

— Жизненная сила, витальность! — подхватил Фозерингем. — В ней-то все дело. Если хочешь знать, в Америку я еду отчасти потому, что там у них, говорят, потрясающая витальность.

— Вам надо познакомиться с нашим приятелем, его зовут Шейган, — сказал Этуотер. — Вот у кого витальность!

— А он найдет мне работу?

— Обязательно, — сказал Барлоу, — при условии, что в этот момент вы оба будете трезвы.

— Только не подумайте, что я деру нос, — сказал Фозерингем, — но, мне кажется, я заслуживаю лучшей работы, чем моя теперешняя.

— Продавай мои картины, и с каждой выручки будешь получать тридцать три и три десятых процента комиссии.

— Послушай, что я тебе скажу. Возможно, я не так талантлив, как ты, Гектор, и не так хорош собой, как Софи, но, согласись, я ведь еще человек не конченый.

— Еще нет.

Фозерингем рассмеялся.

— Ты все шутишь, — сказал он. — А я с тобой серьезно.

— И я серьезно. Тебе очень повезло, что у тебя вообще есть работа.

— Что ты хочешь этим сказать?

— То, что сказал.

— Вздор! — сказал Фозерингем. — Когда ты говоришь такое, я тебе не верю.

— Никакой не вздор.

— Как бы то ни было, мне нужна новая работа. Где бы я мог общаться с людьми. С людьми именитыми, влиятельными. С писателями, например.

— Мы с Софи сегодня вечером идем в кино, — вздохнув, сказал Барлоу. — Сеанс в половине седьмого. После фильма отправимся в ресторан. А сейчас, может, пойдем куда-нибудь выпьем?

— Нет, погоди, Гектор, ты что, в самом деле считаешь, что я не зря работаю в этой газетенке?

— Зря не работаешь даже ты.

— По-моему, ты хочешь меня обидеть, Гектор.

— И нисколько этого не отрицаю.

— Послушай, всему есть предел. Люди, которые не знают тебя так, как знаю я, никогда бы не догадались, что ты шутишь.

Барлоу взял смешную маленькую шляпу, лежавшую на коробке возле телефона.

— А сейчас мы идем выпить, — объявил он и надел шляпу.

— Нет, ты безнадежен, — сказал Фозерингем и опять засмеялся.

— Пошли.

Они спустились по лестнице и вышли на улицу.

— Куда пойдем? — спросил Барлоу.

— Я знаю одно местечко, — сказал Фозерингем.

— Это далеко?

— За углом.

Фозерингем шел впереди, размахивая несложенным зонтиком и что-то насвистывая. В баре, довольно уютном заведении с тяжелыми, отделанными стеклярусом занавесками, никого, кроме них, не было. На голове у официантки красовался изысканный перманент.

— Как самочувствие, молодой человек? — обратилась она к Фозерингему.

— Мейзи, я должен перед тобой извиниться за вчерашний вечер.

— Будет вам.

— Правда, Мейзи.

— И что вы можете сказать в свое оправдание?

— Ну-с, — сказал Барлоу, — что будем пить?

— Учтите, плачу я, — сказал Фозерингем.

Мейзи принесла выпивку.

— Глаза б мои вас не видели, — буркнула она Фозерингему.

— Перестань, Мейзи, не надо так говорить.

— Смотрите, спиртное не пролейте, — сказала она.

— Мейзи, я, правда, вел себя вчера безобразно?

— Не то слово.

— Какой ужас, — сказал Фозерингем и, обращаясь к Барлоу, пожаловался: — Выпил-то всего две порции — и уже безобразен!

— Ты находишься у опасной черты, за которой безобразничать начинают не после двух порций, а до них.

— Хватит, Гектор, прошу тебя, — сказал Фозерингем и, повернувшись к Этуотеру, спросил:

— Вы сегодня вечером свободны?

— Нет, я ужинаю у Наоми Рейс.

— А то могли бы поужинать вместе. Что ж, Наоми от меня привет. Может, загляну к ней попозже вечером.

— Нам с Софи пора идти в кино, — спохватился Барлоу. — Может, успеем еще по одной?

Они выпили еще по одной. Барлоу и Софи встали.

— До свидания, старичок. До свидания, Софи, любовь моя.

— Заходи как-нибудь, — сказал Барлоу.

— Зайду, зайду.

Они вышли.

— Какая прелесть эта Софи! — воскликнул Фозерингем. — Вот бы и мне такую.

— На ней свет клином не сошелся.

— Вы правы, не сошелся. Весь вопрос в том, где их брать.

Этуотер ничего не ответил. Он огляделся. На стенах висели зеркала, много зеркал, с красными, синими и золотыми надписями на стекле. На стене напротив он заметил фотографию принца Уэльского, закуривавшего сигарету.

— Ах, — вздохнул Фозерингем. — O`u sontelles, vierge souvraine? Mais o`u sont les neiges d’antan?[10]

— В самом деле, где?

— По-моему, эта девушка влюблена в Гектора.

— По-моему, тоже.

— Нет, я вовсе не собираюсь ее у Гектора отбивать. Просто забавно.

— Да.

Мейзи, которая стояла за стойкой, подперев голову обеими руками и не отрываясь смотрела на них, сказала:

— Между прочим, мистер Фозерингем, вы еще толком не извинились.

— Не приставай, Мейзи.

— Это я к вам пристаю?!

— Ты, Мейзи, ты.

— Тоже скажете!

— Будет, Мейзи, всему свое время.

Официантка засмеялась. Потом взяла тряпку и вытерла стойку: она положила Этуотеру в джин слишком много мяты, и джин вылился. Хорошенькой ее назвать было трудно, но у нее было смышленое личико и вьющиеся волосы. Насухо вытерев стойку, она подошла к той части бара, где находились холодные закуски, и стала делать сэндвичи с ветчиной. Фозерингем вздохнул.

— Иногда, — сказал он, — я думаю о том, что молодым людям вроде нас с вами будущее не сулит ничего хорошего.

И он повертел стакан в пальцах. Вид у него сделался вдруг печальный.

— Еще джина? — спросил Этуотер.

— Да, пожалуйста. Что мы видим перед собой? Пивные, сотни, тысячи пивных с тошнотворным запахом. Армии мертвецки пьяных журналистов.

— Выбросьте вы их из головы.

— Миллионы официанток, которые говорят одно и то же.

Этуотер кивнул.

— Выпивка, которая так ужасна, что от нее с души воротит. Женщины, которые причиняют одни страдания.

— А Америка?

— Ах, — вздохнул Фозерингем. — Америка! Но день отъезда еще не установлен.

— Разве это имеет значение?

— Как знать.

— Почему?

— И вы еще спрашиваете меня, почему, — недоумевал Фозерингем. — А позвольте спросить вас, даже если я и поеду в Америку, что, собственно, это изменит? — Теперь он был мрачнее тучи. — Что это изменит? — повторил он. — К чему приведет? Я вас спрашиваю, Этуотер.

— Не знаю.

— Вот именно, не знаете. И я не знаю. Никто не знает. Мы просто продолжаем жить, как жили. Живем себе и живем.

— Согласен.

— Сидим здесь, а ведь в это самое время мы с вами могли бы задумать и осуществить нечто грандиозное.

— Вы в этом уверены?

— Вы вот знаете, чем мы сейчас занимаемся?

— Нет.

— Сказать вам?

— Да.

— Мы прожигаем нашу молодость.

— Вы находите?

— Каждую минуту улетают драгоценные секунды. Бьет час. С каждым мгновением мы все ближе и ближе к роковому концу.

— И что же он собой, этот роковой конец, представляет?

— Вы не боитесь узнать правду?

— Нет.

— Я не могу сказать вам правду. Всю правду. Она слишком ужасна.

— Я настаиваю.

— Для одних это боковые места в клубах, где прячешься за мятой газетенкой. Для других — оглушительные, пронзительные до боли голоса маленьких детей.

— Но у нас с вами есть настоящее.

— Да, сегодняшнее, сиюминутное, — сказал Фозерингем. — Я — человек, искалеченный своим будущим. Для меня настоящего и прошлого не существует.

— Постарайтесь об этом не думать.

— Теперь я начинаю понимать, что имел в виду Гектор, когда говорил, что для своей работы я слишком хорош.

— Он никогда ничего не имеет в виду.

— Верно, — сказал Фозерингем. — Верно. Как же мило, как же трогательно, что вы это говорите. Но если слова Гектора ничего не значат для него самого, для меня они значат, и значат очень много, поверьте! Вот человек! Талант. Гений — не побоюсь этого слова. Красивые женщины без счета. Мир у его ног. А кто такой я? Что делаю я? Что я могу сказать? Знаете, я часто удивляюсь, что люди вроде вас с Гектором во мне нашли?

— Мой дорогой Фозерингем…

— Я серьезно говорю.

— Вы не должны так думать.

— А я думаю.

— Не говорите так.

Фозерингем поднял два стакана.

— Буду говорить. Скажу — и не раз.

— Нет, нет, не говорите.

— Скажу, — сказал Фозерингем. — И повторю не один раз, как мне повезло, что у меня такие друзья, как вы; и что бы там не говорили про дружбу, никто не знает лучше, чем я, что, хотя качество это в наши дни часто ценится не так высоко, как сиюминутные, чувственные связи между полами, которые строятся на песке, — тем не менее, это та вещь, от которой в конечном счете более всего зависит счастье людей вроде вас и меня, — вы, надеюсь, простите, что равняю вас с собой, — людей, для которых жизнь — это постоянная борьба, безумный Армагеддон, неистовое, лихорадочное сопротивление; и когда мы, наконец, окажемся в этой серой, жуткой и страшной пустыне безнадежного отчаяния, непереносимой тоски и полного отсутствия чувства юмора, в пустыне, в которую нас влекут спиртное, долги, женщины, бесконечное курение и нежелание двигаться, а также тысячи безнадежных, бессмысленных, утомительных и незапоминающихся удовольствий нашей пустой, я бы даже сказал, тщетной жизни; когда нескончаемый и непроницаемый туман банальности, а у некоторых и догмы, покроет нас с головой; когда мы прекратим последние, слабые попытки оставаться самими собой и опустимся на самое непроницаемое дно деградации, страданий, невзгод и унижений, чем кончают все те, кто готов продать за кружу пива свое имя, свой ум, свою любовницу, свою старую школу, даже собственную честь; когда любовь выродится в самую вымороченную похоть; когда власть будет приравнена к бессмысленным мешкам денег; когда слава уподобится самой вульгарной публичности; когда мы ощутим, что навсегда изгнаны с изумрудных пастбищ жизнерадостной беспечности (прошу простить, что так выспренно выражаюсь), что явится, на мой взгляд, единственным возможным оправданием нашего разнузданного, несообразного существования, — тогда и только тогда мы осознаем, поймем в полной мере, что мы узнаем, и узнаем наверняка… О чем я? Я, кажется, сбился…

— О дружбе.

— Ну да, конечно. Простите… Так вот, мы поймем, что значит дружба для каждого из нас в отдельности и для всех вместе взятых, и почему только благодаря ей есть смысл…

— Смысл в чем?

Фозерингем красноречиво взмахнул рукой.

— Во всем, — сказал он.

— Ну, например?

— Я ведь человек не религиозный. В такого рода вещах я мало что смыслю. Но я знаю одно: в жизни имеет значение не только один секс.

— Бесспорно.

— Вы того же мнения?

— О да. Примерно того же. Какого же еще?

— И что бы вы сказали?

— Трудно сказать что-то определенное.

— То-то и оно.

— А отчего вы так расстроились?

— Расстроился?

— Ну да, расстроились.

Фозерингем залпом допил джин.

— Наверно, я говорил что-то очень невеселое. Наверное, обед был слишком сытный.

— Скорее всего.

— Сами ведь знаете, как портится настроение, когда переешь.

— Особенно во второй половине дня.

— Да, — согласился Фозерингем, — особенно во второй половине дня. Боюсь, я вам здорово надоел.

— Ничуть.

— А мне кажется, вы от меня устали. Вы должны меня извинить. Вы меня извиняете? Скажите, что извиняете, Этуотер.

— Извиняю.

— В такую погоду лучше в середине дня столько не есть.

— С кем вы обедали?

— С Джорджем Наннери. Вы его наверняка знаете.

— Он случайно не родственник девушки с этой фамилией?

— Ее отец. Ее-то вы знаете?

— Да, мы знакомы.

— Она хороша собой, согласитесь? Никак не могу решить, кто лучше, она или Харриет Твайнинг.

— Да они обе прехорошенькие.

— Вы должны познакомиться со стариком Наннери.

— Был бы рад.

— Это один из тех блестящих людей, у кого в старости совершенно отказали мозги, — сказал Фозерингем.

— Правда?

— Можете вообразить, какой он превосходный собеседник.

— Да, действительно.

— Когда мозги в таком состоянии, человек просто не может надоесть.

— Об этом можно только мечтать!

— Вот именно, можно только мечтать.

— И когда же вы нас познакомите?

— В любое время. Позвоните мне.

— Обязательно, — сказал Этуотер. — А теперь мне надо идти.

— Почему?

— Я ведь ужинаю у Наоми Рейс.

— Нет, не уходите.

— Но мне пора.

— Нет, — сказал Фозерингем. — Ради бога, не уходите.

— Я вынужден.

— Вы не можете оставить меня в таком состоянии.

— Поверьте, я с радостью бы остался.

— Выпьем еще по одной?

— Нет.

— Да. Да. Прошу вас.

— Нет, не могу.

— Я настаиваю, Уильям, — сказал Фозерингем. — Теперь я буду называть вас «Уильям». Я настаиваю.

— Нет, нет, не могу.

Неожиданно Фозерингем смирился и обронил:

— Так я жду звонка. — И, повернувшись к официантке, сказал: — Мейзи, чем резать ветчину, скажи-ка лучше, что я учинил вчера вечером.


предыдущая глава | Сумеречные люди | cледующая глава