home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава седьмая

Любовь в холод

Уоллис, конечно, была права. Как она и предсказывала, американку обвинили в отречении, все негодование государства было направлено на чужачку, которая посмела забрать у них златовласого мальчика. Об Уоллис Симпсон везде говорили с насмешкой и пренебрежением: начиная от тронного зала в Букингемском дворце, заканчивая коровниками в Кайрфилли.

Новая королева не могла и не произносила ее имя, и с презрением ссылалась на Уоллис как на «эту женщину». Принцесса Марина отзывалась о ней как об «опасной авантюристке», а королева Норвегии Мод искренне надеялась, что с этой «плохой женщиной» произойдет что-то ужасное, так как она считала, что она загипнотизировала Эдуарда.

Да, так оно и было. Она околдовала его сексом, используя необычные методы, которым она научилась в Шанхае и Пекине. Говорили, что она была экспертом в знаменитом «Сингапурском захвате», французы еще называют это «Захватом Клеопатры». Ходила шутка, что в то время, как другие блудницы подбирали гроши, она подобрала монарха.

Он был ее рабом. Ее секс-рабом. Вот так.

Мемуарист Чипс Ченнон вспоминал, что она с ним разговаривала, будто он был непослушным школьником, и била его по рукам, когда он просил сигареты. Он был прямо как выдрессированный пудель. Эдуард даже становился на колени, чтобы застегнуть ее туфли – в том числе и перед слугами. Вскоре появилась история о дворецком, который зашел в гостиную и увидел Эдуарда на четвереньках, он красил Уоллис ногти на ногах. Он сразу же подал в отставку.

Не забываем, что она еще была отъявленной охотницей за деньгами. «Она, кажется, на самом деле оказалась авантюристкой худшего типа», – заметила ее соотечественница и член парламента от консерваторов Нэнси Астор с едва ли прикрытым презрением. Советник на Даунинг-стрит, сэр Горас Уилсон, «проглотил» словарь синонимов, когда выражал свою ненависть. «Эгоистичная, корыстная, жесткая, расчетливая, амбициозная, коварная и опасная», – написал он в официальном меморандуме. Болдуин просто пожал плечами: «Если бы она была той, кого я называю почтенными проститутками, я бы не возражал». Сэр Горас, однако, еще не все сказал.

Он продолжил: «Все это время ее целью было лишь свить гнездо и спасти свою собственную шкуру. Она стабильно «кормила» [Американский медиаконгломерат Hearst] материалом, который постепенно привел ситуацию к тому, что положение короля стало безвыходным».

Хотя Уоллис была в виртуальном нокауте после такого разгрома, она бы дала отпор этим слухам. Она вместе с герцогом с горечью заключили, что виной кризису была именно американская пресса. Герцог позже сказал американскому послу в Австрии Джорджу Мессерсмиту во время визита в Вену: «Именно из-за американских газет я сегодня здесь».

Не просто охотница за деньгами, но еще и шпионка. Именно так.

То, что Уоллис была потенциальной шпионкой, шантажисткой и сторонницей нацистов, никогда не подвергалось особому сомнению в правящих кругах. Действительно, в тот день, когда Эдуард отрекся от престола, эти мысли только усилились, детективы из Скотланд-Ярда, которые следили за передвижениями миссис Симпсон на юге Франции, предупредили Даунинг-стрит, что она планировала бежать в нацистскую Германию. В написанной от руки записке комиссару столичной полиции от 10 декабря 1936 года, официальное лицо Скотланд-ярда подтвердило, что он приказал двум личным офицерам оставаться с ней в Каннах. Старший офицер осторожно указал, что миссис Симпсон «намеревалась „упорхнуть“» в Германию.

Она была оскорблена местным французским обществом, за ней вели наблюдение 5 французских жандармов и 3 офицера полиции Скотланд-Ярда, а также десятки репортеров и операторов: Уоллис жила в социальном чистилище. Она писала Эдуарду: «Обо мне ходит столько сплетен, даже говорят, что я шпионка, поэтому люди избегают меня, так что пока у меня не будет защиты от вашего имени, я должна оставаться в убежище».

В то время почти никто даже не предполагал, что кризис произошел из-за того, что король был влюблен. К такому заключению в конце концов пришел Уинстон Черчилль, человек, который пострадал больше всех, по крайней мере с политической точки зрения, из-за своей верности королю. Некоторое время спустя он рассуждал над любовной интригой, которая поставила под угрозу престол и судьбу страны, и сказал фрейлине королевы Марии, Мейбелл, графине Эрли, что любовь герцога была одной из величайших в истории:

«Я видел его, когда она уехала на две недели. Он был несчастным – изможденным, подавленным, он не знал, что делать. Потом я увидел его, когда она вернулась на день или два, он был другим человеком – веселым, жизнерадостным, уверенным в себе. Он, безусловно, не может без нее жить».

Возможно, наиболее важный взгляд на королевскую драму, ранее никогда не видел свет. На протяжении всего кризиса после отречения, Герман Роджерс был успокаивающим голосом в самом сердце шторма, он отражал нападки прессы от ворот своей виллы, отвечал на безумные телефонные звонки от короля, Уолтера Монктона и других и успокаивал расшатанные нервы Уоллис. Его поведение завоевало глубокое уважение не только со стороны СМИ, Эдуарда и миссис Симпсон, но и со стороны его соседа в штате Нью-Йорк, президента Рузвельта. В отличие от большинства комментаторов, он прекрасно знал обе стороны, но никогда у него не было соблазна вступать в дебаты.

В неопубликованном до настоящего времени письме своей крестной матери Саре Делано Рузвельт через месяц после отречения, он решительно защищал миссис Симпсон, утверждая, что ничто и никто не мог бы остановить короля от подобных действий. Он ясно дал понять, что Уоллис имела полное право развестись с Эрнестом Симпсоном, даже если бы короля не было в ее жизни. В качестве аргумента он говорит, что роман Симпсона с Мэри Раффрей начался намного раньше, чем предполагали до этого. Он писал:

«Теперь я знаю, что миссис С. всегда стремилась уйти из жизни короля. До самого конца она призывала и умоляла его забыть о ней и остаться на престоле. Я чрезвычайно люблю и восхищаюсь королем, но я знаю, какой он упрямый. Это было сугубо его решение, как он и признался в своем обращении. Ничто и никто не мог изменить его, которое крепко засело в голове короля – если бы миссис Симпсон уехала в Балтимор, король бы последовал за ней.

Я искренне уверен, что его нельзя было контролировать. А что касается развода миссис С., я понимаю, многие думают, что он был основан на сговоре. Я могу только сказать, что ЗНАЮ, что там не было никакого сговора – с королем или без него она бы сделала это, и имела полное на это право. Время, безусловно, расставит все по своим местам.

Вы написали мне откровенно, и я делаю то же самое, потому что чувствую, что это то, чего вы хотите. Все сказанное остается между нами – я больше никому не писал в защиту миссис С».

Однако большинство придерживалось мнения, что хитрая и расчетливая иностранка в некотором роде обманула короля. Каким бы травмирующим и разрушительным ни было поведение герцога, страна очень быстро пришла в себя благодаря королю Георгу VI и королеве Елизавете.

Лорд и леди Лондонберри вели себя как обычно, отправили несколько слащавых писем герцогу Виндзорскому со словами поддержки, но тайно, согласно воспоминаниям их дочери, осуждали его нарушение служебного долга и обвиняли его в «безнадежности». По их мнению, то, что миссис Симпсон увезла его, пойдет всем только на пользу.

Другие пальцы указывали на друзей миссис Симпсон из ее социального круга, обвиняя их в случившемся. В отношении Эмеральд Канард, Чипса Ченнона, леди Асквит и других придворных королевы Уоллис, Нэнси Астор сказала: «Если бы они ее не приняли, король бы осознал, что ему это не сойдет с рук». Некоторые из ее друзей быстро разорвали все связи с отныне изгнанной американкой. Общеизвестный факт: леди Канард отрицала, что когда-либо виделась с ней.

Поэт и сатирик Осберт Ситвел написал стихотворение «Крысиная неделя» о нелояльном, безродном и поверхностном круге людей, который отвернулся от экс-короля и миссис Симпсон после отречения. От их влияния, размышлял Ситвел, «даже Иуде стало тошно». Естественно новой королеве понравилось стихотворение. «Просто блестяще», – написала она Ситвелу, едва маскируя свое презрение к леди Канард и ее кругу. Она сострадала немецкому послу фон Риббентропу, так как он связался с компанией Канард, их поведение давало ему ложное впечатление о британцах. «Можно ли предположить, – размышляла она с принцем Югославии – что он сделал выводы о британском характере и о реакции на события на основе круга ее друзей?»

Но не только фон Риббентроп дал ошибочную оценку королю, но и фашисты в Германии. В лихорадочные часы сразу после отречения ходил слух, что фашистский лидер в Британии Освальд Мосли мог войти в новое правительство короля. Говорили даже, что он составил список министров – фашистское правительство для фашистского короля. Мосли обвинял нынешнее правительство в тактике нападения и в том, что оно осуществило «самый вопиющий акт диктаторства, столкнув Эдуарда с престола».

Его газета Blackshirt защищала Эдуарда под заголовком: «Позвольте королю жениться на женщине, которую он выбрал». Безрезультатно.

«Сожалею, – сказал Мосли на встрече на востоке Лондона после отречения, – что король не счел нужным остаться и вести битву, так как я знаю, что он мог выиграть».

Нацистское правительство было в таком же замешательстве: они были злы и сбиты с толку от того, что «их петух не будет драться» – как выразился Бивербрук. Учитывая его положение и популярность, король мало что делал, чтобы заручиться политической поддержкой. Казалось, что он хотел найти предлог, любой предлог, чтобы избежать своей судьбы. Подруга Гитлера Юнити Митфорд наблюдала, как заявление об отречении зачитывалось с балкона палаты лордов и прокомментировала: «Ах, боже мой, Гитлер будет ужасно расстроен из-за этого. Он хотел, чтобы Эдуард остался на престоле».

Нацистское руководство не было впечатлено. Как едко заметил Йозеф Геббельс: «Он выставил себя на посмешище. Более того, ему не хватило достоинства и вкуса. Это нужно было сделать не так. Тем более если этот кто-то – король».

Фюрер имел полное право быть в замешательстве. Одно приближенное к Болдуину высшее должностное лицо заметило, что, очевидно, фон Риббентроп «пичкал Гитлера идеей, что правительство будет повержено и Эдуард останется на престоле». Риббентроп винил «махинации темной большевистской власти против воли молодого короля». Еще раз он созвал своих сотрудников и сообщил им: «Я доложу все последующие детали в устной форме моему Фюреру».

Что касалось фон Риббентропа, то он верил, что отречение было результатом заговора евреев, масонов и других темных сил внутри британских органов государственной власти. Он сказал Гитлеру, что брак был ложным предлогом, который использовал Болдуин, чтобы вытеснить короля из-за его прогерманских взглядов. Немецкий дипломат Вольфганг фон Путлитц, который был британским шпионом, сказал своему начальнику разведывательной службы: «Мы абсолютно бессильны перед лицом абсурда».

Как заметил историк Герхард Л. Вайнберг: «Если доклады фон Риббентропа Гитлеру об отречении граничат с безумием, то это отражает не только уровень интеллекта их автора, но и довольно шаткую связь с его официальной должностью».

Ликовавший сэр Эрик Фиппс, высоко котируемый британский посол в Берлине, сделал вывод, что тщательно продуманные планы фон Риббентропа по нанесению вреда Британии «потерпели неудачу в важных деталях». Радость наблюдалась и в российском посольстве в Лондоне, посол Иван Майский сообщил в Москву, что отречение стало настоящим ударом для Гитлера. Эту точку зрения разделял историк Ян Кершоу: «Отречение короля Эдуарда VIII, чьи сильные прогерманские наклонности и автократические тенденции скорее всего бы вызвали куда более серьезные проблемы для правительства, нежели брак с миссис Симпсон, оказалось чистым выигрышем для Британии».

Вслед за бесцеремонным уходом Эдуарда, фон Риббентроп, как отвергнутый любовник, стал активно поддерживать антибританскую политику, пылко веря, что стремление к дружбе с Британией было бесполезным. Ситуацию ухудшило еще и то, что его сына не взяли в престижный Итонский колледж.

Если бы он был менее догматичным, более объективная оценка британской политической сцены привела бы его к совсем другому выводу. Уинстон Черчилль, более враждебно настроенный человек по отношению к Германии и яростный сторонник британского перевооружения, политически был серьезно ранен отречением Эдуарда. Как сказал Бивербрук, партия короля объединилась чтобы «доконать Болдуина». Он плохо просчитал политические настроения. Когда переполненный эмоциями Черчилль, выпив перед этим бренди, встал в Палате общин, чтобы выступить за то, чтобы дать королю время для принятия решения, его встретили с такой враждебностью, что он покинул палату.

Его политическая карьера разбилась вдребезги, теперь открылся путь для Идена и Чемберлена проводить более примирительную внешнюю политику с Германией. Будущий премьер-министр Гарольд Макмиллан[8] заметил, что кризис после отречения «подорвал репутацию и политический статус величайших и наиболее дальновидных государственных деятелей из ныне живущих».

Еще одним просчетом Гитлера было то, что он предполагал, что Эдуард VIII мог так же влиять на внешнюю политику, как и его предок и тезка, Эдуард VII, чья антигерманская политика помогала Антанте. И если эта ошибка была понятна, непонятной была – даже немецким дипломатам – необдуманная реакция фон Риббентропа, а именно обвинение евреев и масонов.

Гитлера убеждали в этой конспираторской сказке, пока он действительно не поверил, что Эдуарда убрал Черчилль. Политик хитроумно подвел короля к сомнительному браку, чтобы было легче его сместить.

Последим заключением, к которому пришел Гитлер, было то, что Британия и Франция были непримиримыми «противниками» Германии. Естественно фон Риббентроп согласился и сказал, что как только Эдуард ушел, вся надежда на англо-германское сближение исчезла. Хотя в то время он деловито строил союзы против Британии, нацистское руководство жило самообманом: они убедили себя в том, что когда-то мечтали об устойчивой дружбе с Британией.

Ранний признак того, что нацистский волк начал скалить зубы, появился через несколько недель после отречения, когда Маунтбеттены решили устроить вечеринку в честь дипломата принца Людвига фон Гессен-Дармштадского, известного как принц Лю, после того, как он прибыл в Лондон, чтобы занять должность ассистента фон Риббентропа в посольстве. Гости, включая нового короля Георга VI и его жену, были приглашены в их великолепный дом Брук-Хаус на Парк-лейн. Но Гитлер, все еще разъяренный после ухода Эдуарда, по-видимому, запретил принцу Лю появляться на мероприятии.

Первые несколько недель после отречения были несомненно самыми тяжелыми для пары. В течение полугода перед тем, как развод миссис Симпсон стал окончательным в апреле 1937 года, им пришлось быть в разлуке в разных странах, дабы избежать возможных обвинений в тесных связях и тайном сговоре. Рождество стало самым трудным моментом, они были вдалеке друг от друга, изолированные от друзей и семей. Герцог описывал свою новую жизнь как «ад», выразив свое разочарование в письме Герману Роджерсу за три дня до Рождества:

«Какое ужасное время мы все пережили, но худшее позади, и я знаю, как чудесно вы отнеслись к ней. Все эти месяцы разлуки были настоящим адом, и это было вовсе необязательным – однако, кажется, мы не можем встретиться, пусть будет так, но мы справимся, насколько трудно бы это ни было. Есть что-то величественное и прекрасное в том, чего с нетерпением ждешь».

Шли недели, и он медленно осознавал, что жизнь в качестве бывшего монарха не несла таких же льгот и привилегий, как и его прежняя должность. Сначала новый король сослал назад в Букингемский дворец одного конюшего, а потом и второй – он не питал особой симпатии к миссис Симпсон, – решил вернуться в Лондон. Младший сотрудник министерства иностранных дел в Вене Дадли Форвуд был привлечен к услугам герцога. В последующие три года он стал единственным конюшим Эдуарда и его личным секретарем.

Как потом вспоминал Форвуд: «Я достаточно быстро понял, что герцог полностью не примирился со своим новым статусом. Хоть он был явно разорен, он все еще ждал, что ему будут прислуживать как королю».

Даже его выбор Форвуда на должность личного секретаря поставили под сомнение, так как эта возможность давала ему взглянуть на дивный новый мир, о котором он до этого ничего не знал. Его друг сэр Уолфорд Селби – британский посол в Австрии – и американский посол Мессерсмит, объединив усилия, умоляли герцога не нанимать Форвуда на такую высокую должность. Они оба считали, что двадцатичетырехлетний атташе посольства был слишком молод и неопытен. Выслушав совет друзей, герцог взорвался от раздражения: «Вы говорите мне, что я не знаю людей – что я не разбираюсь в людях? А как я должен разбираться в людях? У меня никогда не было возможности сложить свое собственное мнение о людях. Это всегда делали за меня». Герцог больше не скрывал, что с этого момента он был решительно настроен принимать решения самостоятельно и брать ответственность за последствия. Для человека, который привык к наставлениям и советам серьезных людей, который потерял связь с английским обществом, полагаться на свои суждения или выводы об иностранцах или экспатах, было волнующе, но чревато серьезными последствиями. Как заметил Уолтер Монктон с некоторым беспокойством: «Меня это постоянно тревожило, так как герцог был из тех людей, которые принимают поспешные решения и очень впечатлительны».

В те бесконечные недели и месяцы после отречения Эдуард ходил на прогулки, охоту или катался на лыжах, намеренно сохраняя сдержанную позицию. А для Уоллис любимыми способами убить время были игры в бридж и покер. После одной игры в бридж в компании писателя Сомерсета Моэма, дизайнера Сибил Коулфакс и Роджерсов, они попытались разузнать, почему она не использовала своего короля червей. «Мои короли не используют трюки, они только отрекаются», – ответила Уоллис.

По прошествии нескольких месяцев стало совершенно ясно, что ее будущий муж чрезвычайно плохо распорядился своими картами. Он начал игру с хорошими картами на руках, а закончил практически ни с чем, его младший брат Георг VI обошел его на каждом ходу. Герцог наивно полагал, что его семья примет перетасованные карты, позволит пропустить несколько ходов и в будущем позволит ему продолжить игру как и раньше. Он считал, что мог стоять рядом с новым королем и давать ему наставления, как лучше сыграть. Это был один из его первых просчетов.

В середине января 1937 года он написал королю и пообещал делать все возможное, чтобы помогать ему, но умолял брата помочь прекратить постоянные атаки на него самого и миссис Симпсон. Наиболее болезненной, не считая слухов о романе миссис Симпсон с германским послом, была лживая история о том, что она сбежала с легендарными изумрудами королевы Александры, которые она отыскала у королевских ювелиров.

После письма последовали многочисленные телефонные звонки, в которых бывший король выступал против своей матери, королевы Марии, и его заикающегося брата. Виндзору было скучно и одиноко в своем австрийском убежище, и он завалил его просьбами, требованиями и ненужными советами, как лучше править королевством. Его звонки в Лондон были настолько частыми и длительными, что хозяйка дома, баронесса Ротшильд, шутила, что она не была членом «богатой ветви» семьи и беспокоилась, как ей оплачивать счета. Эдуард также беспокоился о своем финансовом положении, титуле его будущей жены и списке гостей и месте его свадьбы, которая, по его словам, пройдет после коронации в мае. Он хотел большую, грандиозную свадьбу, на которой бы присутствовали обе семьи. Бывшего короля ждало внезапное и жестокое пробуждение.

Напор герцога довел Георга VI до того, что тот потерял терпение и приказал телефонным операторам в Букингемском дворце прекратить автоматически соединять его с герцогом. Вместо этого он послал сэра Уолтера Монктона в Австрию, чтобы тот объяснил новые реалии жизни его брату.

Как тактично записал Уолтер Монктон: «Герцог Виндзорский особенно поспешно принимал решения и хорошо разговаривал по телефону, а король Георг VI был не так быстр и был обеспокоен дефектами своей речи».

Увеличивающийся разрыв между братьями уже не скрывался. Ситуация еще более усугубилась из-за подлых слухов, которые распространяли не только о герцоге, но и о новом короле. Георг VI решил не посещать Имперский дарбар в Индии зимой 1937–38 годов, этот отказ многие, особенно сторонники харизматичного герцога восприняли, как не соответствие своей должности. В обществе, которое после отречения готово было поверить чему угодно, появились слухи, что он так нервничал, что даже не хотел присутствовать на коронации в мае. Масло в огонь подлило и противоречивое выступление по радио архиепископа Кентерберийского Космо Гордона Ланга после отречения, в котором он щедро раскритиковал герцога и его социальный круг, а также обратил внимание на дефект речи нового короля.

В течение последующих нескольких месяцев, несмотря на слова поддержки и утешения Монктона, герцога пресекали на каждом пункте в списке его требований. Герцог чувствовал, что в какой-то момент он сможет вернуться к публичной жизни в Британии и империи только лишь в роли старшего брата, поддерживающего нового короля. В противоположность этому, король и двор видели его и его невесту в качестве угрозы, решение Эдуарда VIII поставить личные желания выше выполнения своего долга перед королевством абсолютно противоречило смыслу монархии.

Хотя герцог решил не жертвовать личной жизнью, он ожидал, что его младший брат, который был не так хорошо готов ни физически, ни умственно для неожиданного восхождения на престол, возьмет на себя тягостную задачу короля.

Королевскую семью также не покидал страх, восходящий еще к средневековью, что старый король ни в коем случае не может быть представлен в хорошем свете. При дворе, включая новую королеву, считали, что он должен оставаться в изгнании, так как он сам добровольно бросился во тьму. Любое преждевременное возвращение будет считаться угрозой новому королю и его порядкам. В Новый год отречение стало единственной темой для разговора королевской семьи.

Придворный библиотекарь Оуэн Моршед вспоминал, как король и королева много размышляли о неординарной личности Эдуарда и его умении очаровывать людей. Он заметил, что королева выразила негласный страх: если он расстанется с миссис Симпсон «будет опасно иметь такую сильную личность, такую притягательную личность, которая шатается и ничего не делает». Хотя премьер-министр Невилл Чемберлен пришел к мнению, что герцогу можно разрешить вернуться в Англию, только значительно уменьшить его королевскую роль, королева была неумолимо против этого. Как вспоминал Уолтер Монктон:

«Она естественно думала, что должна быть настороже, так как герцог Виндзорский, с которого другие братья всегда брали пример, был привлекательной, жизненно важной персоной, которая может объединить всех тех, кто критически относится к новому королю, который внешне был меньше одарен грацией, на которую так приятно смотреть».

Мнение королевы превалировало: на Даунинг-стрит приготовили 64-страничный доклад на тему предлагаемого финансового обеспечения нового герцога Виндзорского, основанный на потенциальных трудностях для короля и королевы, если свежеиспеченная американская герцогиня создаст конкурентный двор, финансируемый из государственного бюджета. Автор сэр Горас Уилсон предупредил:

«Не следует считать, что она отказалась от надежды стать королевой Англии. Известно, что у нее безграничные амбиции, включая желание вмешиваться в политику; она имела связь с нацистским движением и потворствует идее диктаторства».

После долгих раздумий по поводу финансового положения герцога, наконец было решено, что король даст ему ежегодное пособие размером 25 000 фунтов, но при условии: если он решит приехать в Британию без разрешения короля, он потеряет пособие. Это спровоцировало гневное письмо на семь страниц от герцога премьер-министру. Он написал, что это решение было «несправедливым и нетерпимым, так как это равносильно тому, что я буду принимать деньги за то, чтобы оставаться в изгнании». Он «не собирался отказываться от родной земли или права вернуться туда».

Письмо ничего не изменило. Его брат написал ответ, в котором говорилось, что «выплата этого добровольного пособия будет зависеть от того, что он не вернется в страну без согласия короля».

Несмотря на всю горечь и злобу, королевские изгои должны были думать практически и решить, где они будут жить в своем изгнании. Долгое время герцога тешила мысль, что он сможет вернуться в свой любимый Форт-Бельведер и хотя бы на какое-то время оставаться там в тихом уединении. Эта амбиция ни к чему не привела.

Было много разговоров, что они переедут в Соединенные Штаты, герцог в какой-то момент обсуждал вопрос о приобретении недвижимости около Балтимора. Даже президент Рузвельт был втянут в эти догадки. Незадолго до того, как Уоллис и Эдуард решили пожениться, группа рабочих была привлечена к реконструкции Крамуолда, дома Германа Роджерса на реке Гудзон. Все, включая президента, думали, что вскоре у него появится королевский сосед.

Президент направил записку на бланке Белого дома брату Германа, Эдмунду: «Вы, несомненно, слышали местные слухи о том, что 39 сантехников, маляров и плотников готовят дом для герцога Виндзорского и его будущей невесты!» Этот план, однако, ни к чему не привел, какое-то время после их свадьбы королевская пара в основном жила в отеле Meurice в Париже, а потом они наконец арендовали два дома в Париже, а также замок на мысе Антиб на юге Франции.

Пока герцог медленно мирился с реалиями жизни в изгнании, ему и миссис Симпсон пришлось осознать, что их мечта об официальной свадьбе была лишь причудливой идеей. Было совершенно очевидно, что при дворе все были против; их свадьба не появится в «Придворном циркуляре», на ней не будет королевских гостей или других представителей двора, и церковь Англии не позволит епископу или любому другому члену духовенства поженить их. Король даже запретил Луису Маунтбеттену, который был давним другом герцога и которого он назначил своим шафером, посещать свадьбу. Когда их любимая собака Слиппер умерла от укуса ядовитой змеи, они посчитали это предзнаменованием. Королевская кукла вуду работала.

«Это все печально, – писала Уоллис. – Отправиться в наше путешествие с надлежащей поддержкой много бы для нас значило». Она была права, считая, что ее муж слишком доверял своей семье, которая приложит все усилия, чтобы отказать ему в достойной и подобающей для бывшего короля Англии позиции. Королева обвиняла «определенного человека» во всех бедствиях, обрушившихся на Виндзоров, а миссис Симпсон, в свою очередь, была на ножах с королевой Елизаветой. «Как ей это нравится, – горько писала она герцогу. – С их стороны не будет поддержки». Она вернулась к той же теме в другой записке: «Я виню во всем жену [короля] – которая нас обоих ненавидит».

Куда бы они не повернулись, они видели врагов или друзей, которые отвернулись от них или использовали их. Последней каплей для Уоллис стало то, что Ньюболд Нойес, один из дальних кузенов миссис Симпсон, опубликовал серию статей в Америке на основе семейных разговоров. Хотя истории были совершенно безобидные, она чувствовала, как безцеремонно влезли в ее личную жизнь. Проигнорировав совет Германа Роджерса быть выше всей этой шумихи, Уоллис подала иск за клевету и наняла адвоката из Парижа Армана Грегуара представлять ее интересы в суде.

Это была чудовищная ошибка. В то время французские силы безопасности знали его как известного нацистского активиста, которого ранее назвали «одним из самых опасных нацистских шпионов». Несмотря на то, что в конце концов она забрала иск из суда, ее связь с известным сторонником нацизма – после войны его приговорили к пожизненной каторге за пособничество нацистам, – не способствовала исчезновению повсеместных подозрений в официальных кругах, что она была врагом государства.

Не только миссис Симпсон была расстроена и озлоблена сложившейся ситуации. На этот раз герцог позабыл о первом правиле королевской власти: «Никогда не жаловаться, никогда не объяснять». Он подал иск о клевете в отношении безобидной книги «Комментарий к коронации», в которой добавили ложку дегтя в бочку меда и сообщили, что герцог и его будущая жена были любовниками до ее развода и что до отречения он слишком много пил.

Идея перекрестного допроса герцога на свидетельской скамье вызывала у дворца дрожь. «Так унизительно», – заметила королева. Поэтому королевского адвоката, сэра Уолтера Монктона послали успокоить герцога и уладить дело, чтобы оно не дошло до суда. Он выполнил оба пункта: герцог получил существенную компенсацию от незадачливого издателя.

Если герцог говорил правду, это значило, что он променял престол на женщину, с которой он наслаждался чисто платоническими отношениями. В современном мире едва ли можно было бы поверить в такое. Если же, как подозревали королева Мария, несколько придворных и как минимум один королевский дворецкий, он лгал, это значило, что он был готов лжесвидетельствовать и рисковать лишением свободы, а также был готов к вечному позору, для защиты чести миссис Симпсон – потенциально губительный выбор даже для безрассудного королевского романтика.

Окруженные врагами герцог и его будущая жена были вынуждены полагаться на утешение полных незнакомцев. Уоллис чувствовала себя в плену на вилле Роджерсов в Каннах, поэтому с рвением приняла приглашение Чарльза и Ферн Бедо провести время в укромном Шато-де-Канде в одном из регионов Франции, в Землях Луары. Кэтрин Роджерс написала своей давней подруге Ферн Бедо, чтобы та пригласила измотанную и скучающую миссис Симпсон. Приглашение было должным образом отправлено и принято, Роджерсы и Уоллис – с ее личной горничной и 27 предметами багажа – прибыли в роскошный замок в начале марта.

Сам Чарльз Бедо, который до этого никогда не встречался ни с герцогом, ни с миссис Симпсон, был яркой личностью, мультимиллионером, который сам сколотил свое состояние, он начал взрослую жизнь в качестве ученика сутенера в известном районе Парижа Пигаль до того, как отправился в Нью-Йорк, где нашел частную компанию, которая представила первое научно обоснованное изучение трудовых движений и затрат времени. Состояние, которое он сколотил после внедрения этих индустриальных методов по всему миру, позволило ему предаваться своей страсти к охоте и разным экстравагантным экспедициям в малонаселенные уголки земного шара. В 1934 году он присоединился к поездке по северной Британской Колумбии в Канаде с Германом Роджерсом и его братом-банкиром Эдмундом.

У колоритного бизнесмена была и другая сторона. С тех пор, как его компании были захвачены в нацистской Германии в 1934 году, он усердно работал, чтобы втереться в доверие к руководству. Он арендовал замок в Берхтесгадене, чтобы быть ближе к нацистской верхушке, и с широким спектром его политических и деловых связей он был естественным каналом для передачи информации важным контактам в нацистском режиме. Как отметил историк, профессор Джонатан Петропулос: «Он почти наверняка был членом нацистской разведки; он лично знал Геринга и имел много немецких деловых контактов».

Поэтому его имя не появилось бы высоко в списке людей, признанных королевской семьей подходящими для организации этой псевдокоролевской свадьбы, хотя отношение Дома Виндзоров отчасти и запустило этот курс действий. Что касается Бедо, он выразил сожаление из-за тяжелого положения двух влюбленных, изгнанных из своего дома и изолированных от друзей и семьи. Несдержанный, красноречивый публицист сказал одному журналисту: «Мы с моей женой считаем, что когда два человека стольким жертвуют ради любви, они имеют право на восхищение и чрезвычайное уважение от тех, кто все еще верит в любовь».

Шесть месяцев разлуки только усилили предвкушение от встречи двух королевских влюбленных. Как только 3 мая развод стал делом прошлого, герцог сел на Восточный экспресс в Австрии и поспешил быть рядом со своей будущей женой, прыгая через каменные ступеньки, чтобы поскорее увидеть ее. Как написала Уоллис в своих мемуарах: «Прежде мы были одиноки перед лицом непомерных проблем, теперь же мы могли встретиться с ними бок о бок».

Чуть позже, 12 мая, пара сидела в большой комнате замка и слушала то, что могло бы произойти с ними: по радио вещали коронацию нового короля Георга VI и королевы Елизаветы в Вестминстерском аббатстве. В аббатстве Уинстон Черчилль, самый смелый сторонник герцога, наслаждался моментом откровения, когда смотрел, как короновали королеву Елизавету после торжественных обетов и благословения. Государственный деятель повернулся к своей жене Клементине, его глаза наполнились слезами, и он сказал: «Ты была права. Теперь я вижу, „другая“ не подошла бы».

Через несколько дней после коронации Георг VI безрадостно сообщил своему старшему брату, что согласно новой Жалованной грамоте, юридическому документу, миссис Симпсон не имеет права делить его титул или ранг. Это решение показалось герцогу – и экспертам по правовым вопросам, – не просто несправедливым, неконституционным и чистой воды местью, но и незаконным. «Это отличный свадебный подарок», – воскликнул Эдвард с горечью.

В письме герцогу новый король простодушно объяснил, что это решение, которое принесло «столько проблем и беспокойства», было навязано ему министрами. Это было неправдой: недавно выпущенные правительственные документы показывают более красноречивую историю семьи на грани войны. Изначально правительство не намеревалось отказывать миссис Симпсон в королевском титуле, считая, что это юридически не оправдано. Именно собственная семья герцога вынудила правительство найти юридическое и конституционное объяснение для отказа миссис Симпсон в титуле «Ее королевское высочество».

Король прямо потребовал от Болдуина: «Является ли она подходящей и достойной персоной для того, чтобы стать Королевским Высочеством после того, что она сделала со страной; и поймет ли страна, если она автоматически после брака получит этот титул?» Он и его семья считали, что нет.

Болдуин закурил трубку и вновь задумался над проблемой. Когда вопрос впервые был затронут в Букингемском дворце в марте 1937 года, министр внутренних дел сэр Джон Саймон написал ответ лорду Уиграму, заявив, что «по установленным правилам» жена берет титул своего мужа и что все дети от брака с герцогом также получают его титул. Единственным, кто мог бы это изменить, был король. Ему нужно было изменить Жалованную грамоту, где бы он конкретно отказывал миссис Симпсон в титуле ее мужа.

На конференции за круглым столом, на которой присутствовали министр внутренних дел, генеральный прокурор, лорд Чемберлен и главный герольдмейстер[9], заключили, что так как Эдуард VIII отказался от прав на престол путем отречения, то было парадоксальным, что он вообще еще носил титул «Его королевское высочество». Королева Виктория постановила, что только те, кто находится в линии преемственности могут иметь этот титул. Так как герцог продолжал носить этот титул только по милости короля, тогда ни миссис Симпсон, ни дети, рожденные в браке, не имели права на его ранг и титул.

В записке премьер-министру Стэнли Болдуину министр внутренних дел признался, что социальные последствия этого отказа были бы «чрезвычайно неловкими», особенно на приемах за границей, где жены послов должны делать ей реверансы. Кроме того, он предупредил, что если они когда-либо вернутся в Британию, то многие леди просто откажутся делать ей реверансы, независимо от ее титула. Важно то, что они пришли к согласию, что все должны видеть, что король советуется с премьер-министром, а не берет инициативу в свои руки, как было на самом деле. В своем письме брату Георг VI писал: «Я удовлетворен, что решение принято с учетом интересов всех сторон, а также не забывая о твоем собственном будущем благополучии».

Хотя решение об изменении Жалованной грамоты могло быть юридически умным решением щекотливого вопроса, все участники тихо ожидали эмоциональной реакции. Только Уолтер Монктон взял быка за рога и указал министру внутренних дел, что существует «реальная угроза полного семейного разлома», который «не так-то просто будет заглушить или держать в тайне». Министры были так обеспокоены, что они старались не придавать этому вопросу большую огласку. Главные редакторы были предупреждены заранее, чтобы не было никаких недоразумений, а само заявление было сделано в день отставки премьер-министра Стэнли Болдуина, что означало, что внимание публики будет сосредоточено на другом вопросе.

Монктон опять оказался прав в своих суждениях. Решение приговорить Эдуарда к морганатическому браку[10] – от чего премьер-министр и доминионы категорически отказались во время отречения – было чрезвычайно болезненным вопросом, который расстраивал Эдуарда до самой смерти. Он так и не простил семью, считая такое решение ужасным пятном в репутации его жены и, следовательно, в его. На эмоциях герцог пообещал отказаться от своего собственного королевского титула, хотя Уоллис убеждала его не предпринимать таких поспешных решений. Даже тридцать лет спустя эта несправедливость решение все еще вызывала в нем раздражение, герцог написал в нью-йоркской газете, что «этот хладнокровный поступок представлял собой своего рода Берлинскую стену, отделяющую их от его семьи».

Их выбор даты свадьбы – 3 июня – совпадал с днем рождения покойного короля Георга V, что только усугубило вражду. Королева Мария, которая еще носила траур, была глубоко задета. Вместо того, чтобы винить своего заблудшего сына, она выставила виновной его будущую жену и написала новой королеве: «Конечно, это она сделала, но как он может быть настолько слаб? Полагаю, это из-за того, что никто из семьи не придет на свадьбу».

Отсутствие членов королевской семьи, особенно герцога Кентского и его давнего друга Луиса Маунтбеттена, причиняло боль больше всего. Ко всему прочему, лорд Уиграм заявил, что если любой член королевской семьи пойдет на свадьбу, это «будет забитым гвоздем в гроб монархии». Еще он пригрозил «травлей» любому священнику, который согласится провести церемонию. В конце концов, королевская пара нашла «священника-прохвоста», так назвал его Уиграм, из Йоркшира, который согласился их поженить. Вскоре после церемонии преподобный Р. Андерсон Жардин отправился в Америку, где он наслаждался туром по стране в благодарность за участие в их бракосочетании.

За несколько недель до этого герцог все еще надеялся на большую церемонию. Как вспоминал конюший герцога Дадли Форвуд: «До последней минуты герцог надеялся, что его братья придут, и каким-то образом королевская семья сменит гнев на милость. Они не пришли. Он был очень обижен».

Уоллис попыталась смягчить свой образ перед свадьбой и развеять самые ужасные слухи о ней. Она попросила Сесила Битона сфотографировать ее для журнала Vogue и согласилась на интервью дальней родственнице Хелене Нормантон, первой женщине-барристеру[11] в Англии, а также фанатичной и льстивой почитательницы американской невесты.

В статье, которая приобрела мировую известность, миссис Симпсон изо всех сил пыталась подчеркнуть, что у нее не было претензии на английский престол. Она также затронула два самых обидных слуха, а именно то, что она сбежала со знаменитыми изумрудами королевы Александры и что у нее был роман с немецким послом Иоахимом фон Риббентропом.

Она сказала своей кузине: «Я не припомню, что бы была в компании г-на фон Риббентропа более двух раз, один раз на вечеринке леди Канард до того, как он стал послом, и второй раз на другом приеме. Я никогда не была наедине с ним и перекидывалась с ним парой слов, не более – обычные разговоры, и все. Меня вовсе не интересовала политика».

Все отрицания и улыбки не могли скрыть того факта, что в день свадьбы герцога и миссис Симпсон их друзья и семья коллективно повернулись к ним спиной. 6 месяцев назад Эдуард VIII управлял величайшей империей, которую когда-либо видел мир. В день, когда герцог давал свадебную клятву, всего 7 англичан присутствовали на церемонии, остальные были французами или американцами, в частности Кэтрин и Герман Роджерсы. Именно прозорливый Герман вел миссис Симпсон к алтарю. Все поклонились и сделали реверанс новоиспеченной герцогине Виндзорской.

После церемонии Уолтер Монктон увел герцогиню в сторону и сказал ей, что «большинство англичан недолюбливали ее, так как герцог женился на ней и отказался от престола». Если она сделает его счастливым, все это изменится.

Она ответила: «Уолтер, вы не считаете, что я обо всем этом уже думала? Думаю, я могу сделать его счастливым». На следующее утро герцогиня проснулась и увидела, что герцог стоит у их кровати. С мальчишеской улыбкой на лице он спросил: «Что теперь будем делать?» Ее сердце сжалось, герцогиня примирилась с тем, что проведет остаток своей жизни, утешая, развлекая и вдохновляя своего нетерпеливого мужа.

Осознание того, что таила их будущая совместная жизнь, придет во время их длительного медового месяца, который они провели в компании конюшего Дадли Форквуда, двух керн-терьеров, пары детективов из Скотланд-Ярда и 266 предметов багажа в замке Вассерлеонбург, австрийском загородном доме, который предоставили ими граф и графиня Пол Мюнстер. В дальнейшем количество багажа в их поездках станет постоянным источником восхищения и комментариев для СМИ, их чрезмерное количество багажа станет в значительной степени причиной превращения герцога из международного государственного деятеля в светского повесу.

После нескольких недель отдыха, во время которого они постоянно анализировали отречение, герцог начал беспокоится о будущем – как и предполагала Уоллис. Умирающий от скуки, расстроенный и рассерженный на то, как отнеслась к ним его семья, герцог был готов вернуться в Англию и занять какую-нибудь официальную должность, в которой пригодятся его таланты. Его поддержали несколько газет, в частности газета Бивербрука Daily Express, которая начала кампанию, чтобы чета Виндзоров вернулась в Англию. Что касается королевской семьи, то герцогская пара рассматривалась только как пятая колонна, которая будет способствовать интригам и разногласиям, если они когда-нибудь ступят на английскую землю. Новый король чувствовал себя уязвимым и обеспокоенным и сказал об этом премьер-министру. «В конце концов, – утверждал он, – я занял его место».

Тень подозрений, которая преследовала герцогиню с момента ее первого появления в обществе, теперь начала падать и на герцога. До этого момента ее считали шпионкой и сторонницей нацизма, герцога видели лишь как влюбленного щенка, бегающего за своей хозяйкой, а его пронацистские взгляды прощали ему из-за высокого положения. Инцидент в июне 1937 года в Вене во время их длительного медового месяца вызвал тревогу среди дипломатов в Лондоне и Вашингтоне.

Во время их пребывания в отеле Bristol в Вене посол Сэм Грэйси и его жена пригласили их в бразильское дипломатическое представительство. Друг Эдуарда, американский посол Джордж Мессерсмит, его жена и дипломат из итальянского посольства и его жена, говорящая по-английски, также были туда приглашены.

В конце ужина Мессерсмит был вызван конюшим, которого послал австрийский канцлер, доктор Курт фон Шушинг. Ему сообщили, что сошел с рельсов поезд, следовавший из Германии в Италию через Австрию. Внутри пострадавшего запечатанного вагона были патроны для корабельной артиллерии, которые везли на хранение в два итальянских порта, чтобы немецкие корабли, находившиеся на Средиземноморье, могли пополнить запасы. Было ясно, что Германия готовилась к морской войне в не слишком отдаленном будущем, по-видимому, с Францией или Британией.

Раскрытие секретной подготовки Германии к войне, о которой давно подозревали, но не могли доказать, имело последствия для британского размещения ВМС, перевооружения и политики мира. Было важно, чтобы этот вопрос оставался конфиденциальным и чтобы Германия и Италия, которые сблизились с 1936 года, не были осведомлены, что американцы и британцы знали об их секретной перевозке оружия.

Когда Мессерсмит вернулся на ужин, герцог выспрашивал его о сообщении, которое он только что получил. Бесхитростно Мессерсмит открыл герцогу тайну. Он тут же увел итальянского дипломата в сторону и разболтал историю. При первой же возможности дипломат отправился в итальянское посольство и послал телеграмму, которую должным образом перехватили американцы, информируя Рим, что «кота достали из мешка» касательно секретных поставок патронов. Неважно, были ли действия герцога умышленными или наивными, Мессерсмит разозлился сам на себя за то, что был слишком доверчивым и начал подозревать герцога.

Его доклад Государственному департаменту отразил этот факт. Мессерсмит восхищался и уважал герцога во время его изгнания, однако теперь тень сомнения появилась в его оценке характера Эдварда. В течение последующих нескольких лет его опасения и беспокойство о поведении герцога и его сомнительном выборе друзей росли с каждым днем. И в этом он был не одинок.


Глава шестая Эдуард на острие ножа | Шпион трех господ. Невероятная история человека, обманувшего Черчилля, Эйзенхауэра и герцога Виндзорского | Глава восьмая Уоллис – королева Гитлера