home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава семнадцатая

Король-предатель или герцог-простофиля

Решительные арьергардные действия Черчилля, чтобы остановить публикацию Виндзорского файла, выглядели крайне шаткими. Он столкнулся не только с упрямым сопротивлением американцев и французов, в 1953 году немцы вступили в спор, поймав его в смертельном захвате в клещи.

В рамках процесса восстановления демократии и экономической стабильности в Западной Германии, канцлер Аденауэр настаивал, чтобы Союзники вернули официальные немецкие документы, которые до сих пор были под их контролем. Восстановить то, что считалось архивной душой – «голыми костями истории» – новой нации, рождающейся из руин войны, было вопросом национальной гордости. Германия хотела вернуть свою историю. Американцы поддерживали их решение, но опять же британцы хотели держать Виндзорский файл подальше от любопытных посторонних глаз. Русские подняли ставки еще выше, вернув официальные немецкие записи, которые они захватили в коммунистической Восточной Германии в 1955 году, тем самым позволив ГДР освободить Западную Германию от контроля Союзников.

Не только события 1940 года угрожали смутить герцога и королевскую семью. В январе 1954 года был обнаружен другой нежелательный файл, в этот раз касающийся «неблагоприятного» конституционного поведения герцога во время его короткого правления в качестве короля Эдуарда VIII в 1936 году. Более неподходящего момента просто нельзя было для этого найти. Так как немцы сильно давили, чтобы им вернули их файлы, это поставило британское правительство в затруднительное положение. Как вариант они могли удержать существующий Виндзорский файл в обмен на передачу основной массы архивных материалов. Но что насчет этих новых королевских проблем, появляющихся как неразорвавшиеся бомбы среди тонн официальных бумаг, которые медленно перебирали архивисты? Еще раз британская политика была скомпрометирована, существование Виндзорского файла натягивало отношения с другой страной все сильнее, в этот раз с новой демократической Западной Германией.

Министры и высшие государственные служащие серьезно задумались. В записке 4 марта 1954 года государственный министр Энтони Наттинг задумался, что делать с возникшим «другим документом, который, как я понимаю, содержит определенные неудачные и неконституционные изречения короля Эдуарда VIII об отношении г-на Болдуина и правительства о повторной оккупации Рейнской области перед немцами во время его правления. Но что бы мы не делали, мы не можем быть абсолютно уверены, что эти документы не попадут в чужие руки».

Сам эпизод относится к докладам друга короля, немецкого посла фон Хеша, который дал понять Берлину, что король принимал активное участие в дипломатии вокруг кризиса Рейнской области. Очевидно, он созвал своих старших министров, включая Болдуина и Чемберлена, во дворец и настоял, чтобы Британия противостояла атаке на Германию из-за их территориального вторжения.

Как сообщил фон Хеш: «Директива, предоставленная правительству оттуда (из Букингемского дворца), заключается в том, что несмотря на то, как разворачиваются события, серьезные осложнения ни в коем случае не должны быть допущены».

В том же месяце Фрэнк Робертс, помощник заместителя министра в Министерстве иностранных дел, должен был подготовить документ Кабинета таким образом, чтобы немцы могли вернуть свои записи – они выбрали замок Гюмних в Вестфалии для хранения и исследования – если Британия могла оставить Виндзорский файл. Кабинет одобрил предложение, Черчилль убеждал: «Должны быть предприняты все меры, чтобы извлечь эти (Виндзорские) документы из тех, что передадут обратно Германии».

Единственным утешением в этом дополнительном осложнении было то, что спорный материал, который относился к событиям 1936 года, официальные историки не планировали публиковать в ближайшем будущем. На самом деле, материал наконец был выпущен в 1966 году, спустя 30 лет после правления короля в серии С, томе V.

Чего нельзя было сказать о главном Винзорском файле. На встрече редакторов в июле 1954 года Свит и французский редактор Бомон вернулись к атаке, несмотря на то, что столкнулись с ярой оппозицией в лице Уилера-Беннетта и Е. Ллевеллина Вудворда – который и предложил проект – и пяти других выдающихся историков, включая мисс Ламберт, главного редактора.

Как позднее запротоколировал Джеймс Пассан: «Совершенно очевидно, что если такая программа (продолжение серии D) будет принята, обсуждаемые документы будут опубликованы в 1956 году, если проект до этого времени не развалится». Единственным способом помешать публикации Виндзорского файла было совершить безумие и разрушить весь проект, тем самым ставя под угрозу основную цель, а именно донести до немецкого народа их безумие.

В меморандуме для оправдания продолжения серии D и последующей публикации Виндзорского файла доктор Свит утверждал, что решение о приостановке работы было «принято по указу правительства», а не из исторических соображений. В результате, текущая позиция была неудобной и граничила с «невыносимой». Ламберт была в ярости и жаловалась Пассану, что поведение Свита было «ужасным». Она дала понять, что могла бы приступить к публикации тома Х серии D, только если Черчилль и Кабмин откажутся от каких-либо возражений.

Вскоре после этой трансатлантической битвы историков Черчилль получил раннюю реакцию на вероятное воздействие немецких дипломатических докладов относительно герцога Виндзорского. В ноябре 1954 года военная деятельность герцога Виндзорского стала известна в совершенно другом официальном томе, в этот раз в Томе VIII серии D, где в январе и феврале 1940 года немецкий посол в Гааге докладывал о поведении герцога.

Граф Юлий фон Зах-Буркерсрода, немецкий министр в Гааге, сообщил в двух докладах от 27 января и 19 февраля 1940 года, что герцог «не был полностью удовлетворен своей должностью» и искал поле деятельности, где бы он имел активную, а не чисто представительскую роль (все это было правдой и казалось, ничего конфликтного в этом не было). Зах-Буркерсрода продолжил: «Он нелестно выражался о Чемберлене, которого он особенно недолюбливал и кто, как он думает, был виновен в его изгнании».

Во время краткого визита в Лондон в этом месяце герцог отделался от вопросов журналистов и сказал, что документы были поддельными. Его давний защитник Уинстон Черчилль, выступая в Палате Общин, также затронул проблему, поставив под сомнение источник обвинений.

После того, как эти три документа выбрали, чтобы включить их в Восьмой Том, они были доведены до моего сведения. Я счел уместным показать их Герцогу Виндзорскому и 25 мая сказал ему, что в этом году они будут опубликованы в США и чуть позже в Британии. Его Королевское Высочество не возражало. Он думал, и я с ним согласился, что к ним отнесутся с презрением… Они, конечно, не соответствуют действительности.

Затем он сделал паузу и добавил: «Они могут остаться в своеобразной области, которую эта формула описывает как „наивысшую ученую объективность“».

Кажется, что остроумная колкость Черчилля в сторону международной группы историков, приглушенная реакция и скудность заголовков в прессе, убедили премьер-министра ослабить бразды сопротивления относительно публикации. Всего 6 недель спустя, 23 декабря 1954 года, британский посол в Вашингтоне встретился с Дугласом МакАртуром II, советником Госдпартамента. Он сказал ему, что британца больше не будут мешать публикации документов тома Х серии D и что они должны быть выпущены в установленном порядке. Он попросил предупредить Британию хотя бы за два месяца до публикации, чтобы они могли подготовить ответы на вопросы касательно поведения герцога.

Вскоре после этого, в январе 1955 года, в тот же месяц, когда герцог встретился с президентом Эйзенхауэром в Белом доме, экс-король разрабатывал свою общественную позицию по поводу предстоящего издания «запретного» файла. Как заметил его биограф Фрэнсис Дональдсон, для советников герцога и близких ему людей было не секретом, что в период, когда он получил эту информацию и до публикации документов, он был «чрезвычайно несчастным и обеспокоенным» человеком.

Он спросил своего старого друга и адвоката сэра Уолтера Монктона подготовить соответствующее заявление:

«Я считаю важным… что официальное опровержение Министерства иностранных дел должно иметь совершенно общий характер и должно игнорировать все предполагаемые антибританские заявления, приписанные мне, как набор лжи… А что касается… вашей силы убеждения… было бы справедливо подчеркнуть, что я вовсе не нуждался в убеждении, чтобы, во-первых, вернуться в Испанию, а во-вторых, отправиться на Багамские острова 1 августа, дата, которую предложил Уинстон и с которой я согласился».

Если герцог ожидал неизбежного, то королевская семья еще не смирилась и запустила свое секретное оружие в лице биографа короля Георга VI Джона Уилера-Беннетта. С 1953 года он работал в Букингемском дворце и стал частью широкой королевской семьи, у него были прекрасные отношения с сэром Аланом Ласеллсем, придворными и влиятельными политиками такими, как Энтони Иден и Гарольд Макмиллан.

Ему польстило то, что его попросили стать официальным королевским биографом и даже не пытался скрыть свое обожание королевы-матери и с большой любовью описывал, с какой «милостивой добротой» она отнеслась к нему на их первой встрече в Букингемском дворце.

«Королева Елизавета, прекрасная в своем трауре, встретила меня с теплотой и обаянием, которые я никогда не забыл и которые остались неизменными на протяжении последующих лет, в течение которых она была прекрасным другом для Рут (его жены) и для меня». Их связывала такая дружба, что он посвятил последнюю главу его мемуаров королеве-матери.

Он был очень восприимчив к требованиям дворца, в частности к холодным отношениям с герцогом и герцогиней Виндзорскими, и обходил эту тему в королевской биографии. Как по существу отметил профессор Свит: «В конце концов, за время после его отречения герцог Виндзорский получил одно предложение и одно поверхностное упоминание в томе из 891 страниц».

Даже это скромное включение продемонстрировало разлом в самом сердце Дома Виндзоров. Когда герцог спросил Уилера-Беннетта, которому он помог с детскими воспоминаниями о своем брате, просмотреть отрывки рукописи, где речь шла о нем, дворец увиливал и не хотел отправлять ему соответствующие страницы. Они смягчились только после угрозы судебным иском. В июле 1956 года он написал своему адвокату сэру Джорджу Аллену:

«Я возмущен последним проявлением грубости по отношению ко мне со стороны Дворца, и если моя племянница не будет так любезна предоставить мне возможность прочитать упоминания обо мне в официальной биографии моего покойного брата, тогда никакие упоминания обо мне вообще не должны в ней появляться».

Неудивительно, что биография Уилера-Беннетта не прошла испытание временем. Историк Дэвид Каннадин пренебрежительно назвал ее «угодливой и раболепной», в книге покойный король представлен скорее как икона на пьедестале, а не человек из плоти и крови. И хотя из биографии видно, что она была написана будто на согнутом колене, она производит впечатление, что историка приняли королевская семья и придворные.

Он занимал уникальное место в качестве историка и несостоявшегося придворного и использовал свое влияние для попытки прекратить трехсторонний исторический проект, чтобы защитить друзей во дворце. Если американцы и французы были твердо уверены в публикации тома Х серии D и представлении Виндзорского файла перед публикой, тогда единственным выходом, как проницательно отметил Пассан, было намеренно разрушить весь проект, тем самым Дом Виндзоров бы избежал публичных неприятностей.

Уилер-Беннетт был не единственным, кто думал, что проект обречен, но возможно, был единственным, кого лишь мотивировало желание защитить репутацию королевской семьи.

Другим важным аргументом в пользу прекращения проекта было давление со стороны немецкого правительства, которое несколько поздно поддержало Министерство иностранных дел Британии, чтобы переместить архивы обратно в Германию. Группа британских историков считала, что это может поставить под угрозу объективность операции. Затаенная вражда по отношению к британским историкам была такова, что британский дипломат, который жаловался на их обструкционное поведение, сказал, что «британские историки – вонь в наших носах».

Уилер-Беннетт выступал за то, чтобы проект закрыли без ведома британского главного редактора, Маргарет Ламберт. Как ни странно такое скрытное поведение привело к примирению доктора Свита и британского главного редактора. Теперь они увидели общего врага в лице добродушного историка. Как написала мисс Ламберт 31 января 1956 года:

«Уилер-Беннетт самостоятельно, ни слова не сказав мне, решил, что будет лучше, если проект немедленно закроется, он пошел к вышестоящим лицам и сказал им это. Не могу даже описать, что я почувствовала; я сначала даже не поверила в это.

Что касается его мотивов, то мы думаем, что они напрямую не связаны с нами и что они личные. Мы знаем, как он благодарен за новую роль биографа и может быть, его старая любовь встала на дороге у новой. Там был интерес к одному аспекту последнего тома (доклады о герцоге Виндзорском в томе VIII) и в настоящее время их будет куда больше».

С помощью сэра Льюиса Нэмира она сумела предотвратить немедленное закрытие проекта, он смог просуществовать до марта 1959 года.

Публикация такого долгожданного, опасного тома была отложена швейцарским правительством, которое беспокоилось, что определенные документы, избранные для публикации в томе Х серии D, покажут, что они нарушили свой хваленый нейтралитет во время войны. Они переживали, что любые публикации отразятся на том, как иностранные правительства будут относиться к ним в будущем.

После публикации посмертных мемуаров Уолтера Шелленберга в июле 1956 года Андре Дойтчем споры о Виндзорском файле становились немного, так сказать, научными. История немецкого разведчика, написанная Луи Хагеном, пилотом-планеристом Союзников, который написал бестселлер о высадке десанта в Арнеме, появилась в заголовках по всему миру с сенсационными утверждениями, что герцогу было предложено 50 миллионов швейцарских франков, чтобы перейти на сторону немцев. История, которая была опубликована в журналах в Швеции и Западной Германии и перепечатана в лондонской газете Sunday Dispatch, быстро и всесторонне отрицалась герцогом:

«Я не читал газетные статьи о нацистских интригах, которые должны были меня беспокоить. Без сомнения, Шелленберги гитлеровского режима имели разные окольные схемы в уме. У меня не было никакой связи с Шелленбергом, и раз уж на то пошло, я никогда о нем не слышал до того, как возникла эта ситуация. Что касается фон Риббентропа, я видел его только на официальных встречах и с 1937 года с ним не встречался».

Посмертно Шелленберг вытащил герцога из ямы, общественный взгляд сосредоточился на нацистских заговорах, а не на предательстве герцога. Тем не менее откровения Шелленберга вскоре затмились женой герцога, которая опубликовала автобиографию (она воспользовалась услугами литературного раба) «У сердца свои причины» в том же году. Так как она была сосредоточена на человеческой стороне истории любви века, это дало наблюдающему миру, особенно женщинам, яркое представление о ее жизни.

В конце концов, главное событие, долгожданная публикация тома Х серии D 1 августа 1957 года была разочарованием. Министерство иностранных дел усердно работало, чтобы оповестить всех редакторов и корреспондентов, что герцог был невиновен, и был пойман в сеть нацистских заговоров, что он был королевским простофилей, а не королем-предателем.

Появившиеся статьи отразили мышление правящих кругов: «Заговор против герцога», – гласил заголовок в Manchester Guardian и отражал консенсус, что он был жертвой, а не заменой Квислингу. «Нацисты пытались заманить герцога Виндзорского под свое влияние», – гораздо более многословное название была на первой полосе New York Times. История была лишь мимолетной грозой; на следующий день те же газеты объявили, что герцог подписал контракт с издательством Houghton Mifflin на написание книги о другой его большой страсти в жизни, садоводстве. Как заметила Сара Брэдфорд: «Министерство иностранных дел развернуло целую кампанию. А пресса была весьма наивна».

Только чтобы подчеркнуть точку зрения, официальная записка Министерства, вставленная в тома, выпущенные Государственной канцелярией, содержала следующий отрывок:

Герцог был подвергнут сильному давлению со многих сторон, чтобы он остался в Европе, где немцы надеялись, что он будет оказывать влияние против политики правительства Его Величества. Его Королевское Высочество никогда не сомневалось в своей лояльности по отношению к Британии или в его решимости занять официальный пост губернатора Багамских островов в согласованную дату. Немецкие записи носят весьма сомнительный характер. Единственное точное доказательство это, то чего немцы пытались добиться и как провалились в этой миссии.

Конечно, из этого возникает вопрос, если немецкие записи имели столь сомнительный характер, почему их с таким успехом использовали в Нюрнбергском процессе? И почему историки из Франции, Британии и Америки корпели над ними более десяти лет? Почему на самом деле Черчилль, Эйзенхауэр и другие потратили столько политического и дипломатического капитала в попытках подвергнуть их цензуре?

В дополнение, адвокат герцога также выпустил заявление прямо назвав доклады немецких послов в Испании и Португалии «отчасти полными выдумки, и отчасти содержащими грубые искажения истины».

Герцог заявил:

«Когда я был в Лиссабоне, определенные люди, которые оказались сторонниками нацистов, приложили явные усилия, чтобы убедить меня вернуться в Испанию и не соглашаться на должность губернатора Багамских островов. Мне даже сказали, что если я отправлюсь на Багамы, возникнет угроза жизни для герцогини и для меня.

Не было ни минуты, чтобы я даже на минуту позволил себе подумать над этим предложением, к которому я отнесся с презрением, как оно того заслуживало. При первой реальной возможности герцогиня и я отправились на Багамы, где я занимал должность губернатора в течение 5 лет».

То, что он и его жена ездили в Германию в 1937 году и подружились с Гитлером, то, что он проговорился о важной секретной информации касательно перевозки немецких патронов дипломату гитлеровской коалиции, то, что он сделал осторожный шаг навстречу врагу, когда дело дошло до его арендованной недвижимости в Париже и на Ривьере, то, что он раздумывал над предложением его давних друзей, чтобы пересидеть войну в замке в Испании, то, что он подозревал Британию в заговоре с целью убийства его и его жены и то, что он попросил Черчилля остаться в Португалии и отложить отправления на Багамы, было потеряно в суматохе.

Во всяком случае, немецкая переписка была менее изобличительной, нежели переписка Черчилля и герцога Виндзорского, премьер-министр тратил драгоценные часы на королевскую «примадонну», которая отказывалась выполнять приказы. Если бы пресса и общественность были осведомлены о том, что герцог предъявлял истерические требования в такой нелегкий момент, когда нацистский сапог прижал было горло Британии, то сомнительно, что вердикт о его поведении был бы столь милостивый.

Однако в документах скрывалась явная улика, согласно Фрэнсису Дональдсону, на которую указала только газета Daily Telegraph. Это было откровение о телеграмме, которую герцог очевидно послал с Бермудских островов доктору Рикардо Эспириту Санто 15 августа 1940 года. В сообщении в Берлин немецкий посол в Португалии Гойнинген-Гюне передал следующую информацию:

«Доверенное лицо только что получило телеграмму от герцога с Бермудских островов с просьбой отправить ему сообщение, как только это действие будет целесообразным. Нужно ли дать какой-то ответ?»

Хоть предполагали, что доверенное лицо, доктор Санто, сфабриковал сообщение, большинство историков считают, что герцог, на самом деле, послал эту уличающую телеграмму. В этом случае герцог был далеко не невинной жертвой нацистских заговоров, а возобновил каналы связи с врагом.

Его биограф Фрэнсис Дональдсон считает, ему нужно приписать «сравнительную», а не «фактическую» вину за нелояльное поведение, в то время бывший соратник и литературный раб герцога Чарльз Мерфи отмечает, что хотя пара отшутилась от идеи заговора, они были «весьма заинтересованными сторонами», а может, даже и «активными соучастниками»:

«Хоть почти не было сомнений, что настроение Виндзора было бунтарским и что он говорил такое, чего не должен говорить ни один лояльный британец, следует иметь в виду, что нацистские сторонники, которые его слушали, стремились снискать расположение руководителей, будь то немецких или испанских».

Его официальный биограф Филип Зиглер более благожелателен, он утверждает, что он всегда оставался патриотом и «не мог позволить себе править угрюмыми и обиженными людьми на стороне немцев». Хоть он и был неосторожным, безответственным, а также «инфантильным и наивным», он не мог, согласно Зиглеру, описываться так, будто хотел падения своей страны. Короче говоря, его можно было осуждать за его поведение, но не признавать его виновным.

Историк Майкл Блох, автор виртуозной Операции Уилли, придерживается более прозаичного объяснения: герцог действительно связывался с доктором Санто, но чтобы узнать о местонахождении герцогских вещей – в особенности королевского постельного белья – которые ехали к нему из Парижа и Ривьеры. Больше всего его заботили его драгоценные вещи, а не мир в Европе.

Его поведение было частью одной схемы, герцог балансировал на грани предательства и двуличия, но никогда не переходил границ. Как флирт в ночном клубе: герцог много обещал, но мало выполнял. В Лиссабоне и Мадриде он дразнил нацистов, подавая им знаки, а потом испарялся, оставляя их растерянными и с пустыми руками. В Лондоне в начале войны он играл с предательской идеей Бивербрука, чтобы стать посланником мира и просить о перемирии с Германией.

Идея рухнула, когда королевский изгнанник осознал, что ему придется заплатить налоги, если он вернется в Британию. В течение нескольких месяцев после прибытия на Багамы, королевский губернатор кокетливо намекнул, что будет поддерживать Рузвельта, если тот предложит мирный договор и его подозревали в том, что он участвовал, возможно из телеграмм и телефонных звонков с Джеймсом Муни, в планах сэра Уильяма Уайзмана по заключению мирного договора. Его поведение совершенно расходилось с правительством, которое он представлял.

Тем не менее, его стремление к мирным переговорам через секретные каналы связи мало чем его отличало от половины аристократов Европы – включая его брата герцога Кентского и короля. Они все поголовно придерживались мнения, что очередной европейский конфликт так скоро после ужасов Первой мировой войны нужно избежать любой ценой. Однако герцог был скорее пассивным, нежели активным конспиратором, он всегда ждал, когда кто-нибудь сделает тяжелую работу за него. Он всегда был идеальным представителем, объединяющим фактором, королевская харизма была его основным вкладом. Как видно из образа его жизни, у него не было политической хитрости или энергии и драйва, чтобы следовать тем амбициям, кроме угождения своей жене, которые у него были. Он совершал ошибки, он говорил то, чего не должен был и встречался с людьми, которых должен был сторониться. От него можно было ждать всякого, он освободился от оков монархии, но не от государства, он накренился в сторону Европы и Америки, вызывая тревогу, но не нанося реальных повреждений. В конечном счете он был словоохотливым надоедой, а не расчетливым предателем.

Во время и после войны его мнения оставались неизменными и он оставался в контакте с теми, к кому с подозрением относились Союзники. В августе 1941 года посол Гюне отправил телеграмму в Берлин касательно письма, которое отправил герцог доктору Санто Сильве о его интервью американскому журналисту Фултону Орслеру:

«Посредник, знакомый нам из докладов того времени, получил письмо от герцога Виндзорского, который подтвердил свою точку зрения, которую выразил в опубликованном интервью, что Британия фактически уже проиграла войну, а США лучше продвигать мирные переговоры, а не войну».

После окончания Второй мировой войны его политические взгляды скорее совпадали с правыми аристократами, оплакивающими исчезнувший порядок, презрительным к тем самым социалистам, которые пытались без его ведома спасти его герцогскую шкуру и испуганные распространением коммунизма. Он был человеком из народа только в распространенном воображении. Учитывая его последующее поведение, его фраза «что-то нужно сделать» слышалась глухим эхом в течение десятилетий. Оплотами его жизни были садоводство, сплетни, гольф и угождение жене.

Когда разговор заходил о войне, он твердо отстаивал убеждение, что Британия должна оставаться нейтральной, что в 1940 году нужно было заключить мирное соглашение с Гитлером, таким образом, позволить гитлеровской коалиции уничтожить СССР. Его самым большим страхом был коммунизм, а не национал-социализм. Он никогда не забывал, что большевики убили его крестного отца, императора Николая II и его семью.

Когда британский дипломат сэр Джон Бальфур ужинал с герцогом и его другом, американским магнатом железной дороги Робертом Р. Янгом в Вашингтоне вскоре после войны, Бальфур был поражен их правыми взглядами. Он отметил:

«Казалось, оба они не видели нацистских злодеяний и думали, что если бы с Гитлером поступили иначе, то войны можно было бы избежать в 1939 году».

В конце концов пара поселилась во Франции, где они пользовались налоговыми льготами и как и на Багамах беспошлинным алкоголем, табаком и другими товарами благодаря британскому посольству. Это значило, что они вновь жили на широкую ногу, они наняли персонал из 22 человек, что является эквивалентом персонала среднего посольства. Если что-то и надо было делать с миром, то это его не касалось, тем более если это что-то угрожало его налоговому статусу. Деньги были его мантрой и мотивацией, его низость была легендарной. Предложение короля, Алана Ласеллса, Черчилля и других обосноваться в Париже и превратить его дом в центр по улучшению англо-американских отношений, рухнуло в тот момент, когда он осознал, что ему придется платить подоходный налог.

В Париже его постоянными гостями были его ближайшие соседи, сэр Освальд и леди Диана Мосли, которые были интернированы британцами во время войны, и другие члены «элиты с запятнанной репутацией» из Германии и других стран. Его кузен, бывший нацист принц Филипп Гессенский, с которого после нескольких апелляций сняли подозрения в военных преступлениях, а также члены семьи Бисмарка, включая графиню Мону Бисмарк, всегда были долгожданными гостями для герцога. Леди Мосли сказала писателю Чарльзу Хайэму, что герцогиня согласилась со взглядами нацистской Германии, утверждая, что не было бы нужды в Холокосте, если бы Гитлеру позволили депортировать евреев в Британию и Америку. Война, утверждала она, была результатом враждующих эго Гитлера и Черчилля. «Если бы у власти в Англии были другие люди, а именно Ллойд Джордж, то могли бы иметь место мирные переговоры».

С этой целью герцог одобрял репрессивную политику кубинского диктатора президента Батисты и от всей души поддерживал сенатора из Аризоны Барри Голдуотера, который баллотировался на пост президента в 1964 года, его кампания включала использование тактических ядерных ракет во Вьетнаме, чтобы остановить распространение коммунизма. Он был рад, когда генеральный секретарь ООН Даг Хаммаршельд погиб в авиакатастрофе, считая, что это ускорит распад организации, которая давала такое влияние СССР.

Конечно, он поддержал решение премьер-министра Идена присоединиться к французам и вторгнуться в зону Суэцкого канала в 1956 году после провокационного решения президента Египта Насера национализировать важный канал.

До войны он был безработным, был изгнанником из своей собственной земли. Во время войны к нему относились с подозрением, этакий Квислинг или Лаваль в действии, ему не доверял ни Вашингтон, ни Лондон. Его близкие друзья были арестованы или помещены в черный список из-за их прогерманских взглядов, письма его жены подверглись цензуре, за их передвижениями следило ФБР Гувера. После Перл-Харбора Объединенный комитет начальников штаба был проинформирован, что герцога Виндзорскому ни при каких обстоятельствах нельзя было пускать в подвал, где хранились стратегические карты и планы.

Его жена благодаря отношениям с фон Риббентропом была, согласно официальному мышлению, на волосок от того, чтобы быть шпионкой. Во дворце «эта женщина» всегда оставалась ведьмой, колдуньей, которая наложила пагубное заклинание на короля, который так и не был коронован. После войны герцог был официально безработным, жил всю свою оставшуюся жизнь в изгнании, Нью-Йорк, Палм-Бич и Париж были тремя местами, куда он мог выехать из их дома во французской Ривьере. К 50 годам герцог стал жалкой, разрозненной личностью. Его давний друг леди Диана Купер обедала с ними в мае 1949 году и после отметила в своем дневнике: «Уоллис была в хорошем состоянии… Герцог выглядел увядшим и не следил за тем, что я говорю».

Куда бы они не шли, их трио керн-терьеров – потом мопсов – следовали за ними. Они были больше, чем просто компаньонами, они были их семьей. «Видите, мы не можем оставить собак: они все, что у нас есть», – сказала Уоллис леди Галифакс.

Хоть и не доказано, что эта изолированная и покинутая личность была предателем или сообщником врага, неоспоримо то, что обычные замечания человека без места и позиции в британском обществе, как сообщалось немецкими послами в Португалии и Испании, привели к тому, что британцы и даже некоторые влиятельные американцы приложили немало усилий, чтобы потенциально опасный Виндзорский файл был уничтожен или спрятан.

Эта попытка сокрытия информации длилась с момента обнаружения файла в долине в мае 1945 года до его публикации в августе 1957 года. Если бы не действия нескольких американских историков, а именно профессора Дэвида Харриса и доктора Пола Свита, мир бы узнал об Операции Уилли только из ненадежных воспоминаний дискредитированных немецких дипломатов и агентов.

Как профессор Свит отметил, эпизод показывает «поразительное почтение к интересам королевской семьи. От начала и до конца политическое руководство было защитным щитом и никогда не позволяло видеть себя под влиянием Букингемского дворца. Будучи далеко не анахронизмом в современном светском обществе Великобритании в наши дни, этот институт выполняет важную, уникальную и интуитивно признанную функцию».

Это почтение романтической любви к монархии Уинстона Черчилля на этом не ограничилось. Среди самых доблестных защитников монархии были социалистический премьер-министр Клемент Эттли и министр иностранных дел Эрнест Бевин.

Историк Джон Уилер-Беннетт подтверждает это противоречие. Во время отречения Эдуарда VIII он участвовал в сплетнях, передавая его обдуманное мнение, что фон Риббентроп использовал Уоллис Симпсон, чтобы получить доступ к новому королю. Однако когда институт монархии оказался под угрозой, он был готов уничтожить исторический проект национальной важности, чтобы защитить монархию. Как автор У. Ш. Гилберт написал в «Пиратах Пензанса»:

Мы покоримся кротко и без гнева,

Хоть мы грешны, мы любим королеву.

(пер. Георгия Бена)

Этот эпизод был не просто сокрытием британского правительства. В этих усилиях их поддерживал самый влиятельный человек Америки, Дуайт Эйзенхауэр, и как президент, и как Верховный главнокомандующий объединенными вооруженными силами Европы. Его мнение могло вызывать недовольство его генералов, историков и госслужащих – они также были незаконными – но именно так королевскую власть видели по обе стороны Атлантики. Королевская семья, даже королевский изгой, рассматривалась как частный случай. В те безмятежные дни проступки голливудских звезд и сотрудников Белого дома никогда не появлялись в популярных печатных изданиях.

Однако нужно было заплатить высокую политическую и дипломатическую цену. Особые отношения начали разрушаться, американцы начали считать британцев не заслуживающими доверия и ненадежными, существование Виндзорского файла разъедало связи, которые объединяли две страны на протяжении 6 лет войны. Особый случай, который формировал и видоизменял британскую внешнюю политику, изменял пути, по которым правительство приближалось к главным военным целям, а именно к преследованию военных преступников и стремлению показать немецкому народу причины войны и объяснить им, почему они проиграли.

Больше ли военных преступников предстало перед судом в Нюрнберге, если бы британцы, из-за обнаружения Виндзорского файла, не ужесточили правила доступа к файлам немецкого Министерства иностранных дел? Конечно, послевоенные отношения Британии и Германии были бы крепче, если бы не та уклончивость касательно возвращения немецких правительственных документов, что опять же произошло из-за существования Виндзорского файла.

Учитывая усилия Британии и Америки в попытках уничтожить важную часть исторических свидетельств, легко понять, почему миссии Бланта и Морсхеда в Германии и Голландии подвергались подозрению со стороны историков и журналистов. Это дорога истории, на которой теории заговора обязательны. Хотя нет прямых доказательств, что им было поручено найти переписку герцога Виндзорского и его немецких кузенов, вполне вероятно, что король сказал им держать ухо востро.

В то же время другие придворные тщательно прятали другие переписки, относящиеся к другой королевской паршивой овце, которая могла разрушить доброе имя и образ Дома Виндзоров.

Иллюзия и реальность, компромисс, который уходит в сердце монархии, король и его придворные инстинктивно работают, чтобы быть уверенными, что публика не обратит внимания на человека, который за этим стоит. Настроения советника премьер-министра Болдуина Томаса Джонса об Эдуарде VIII во время отречения имеют такой же резонанс и актуальность и в годы после войны: «Какой же проблемой был король. Мы приписываем нашим правителям качества, которыми они не обладают и потворствуем иллюзиям, потому что монархия – это иллюзия, которая реально работает».

Виндзосркий файл показал всю суть герцога, его ошибки, его недостатки и потворство его слабостям. Может, его и выгнали из клуба, но когда-то он был членом эксклюзивной гильдии королей и монархов без трона. Разоблачить его, значило бы разоблачить всю монархию, это национальное олицетворение долга, чести и стабильности, в позоре и бесчестье. Монархия – это бьющееся сердце страны, ее патриотическая душа. Все кроме полной верности флагу является признаком бесчестия, пятном на институте, тем более если это член королевской семьи. Герцог Виндзорский запятнал монархию своим предательством. По крайне мере, так думают.

Однако Виндзорский файл был опубликован и небо не разверзлось, мир продолжил крутиться вокруг своей оси, правление королевы Елизаветы осталось нетронутым, а герцог и герцогиня продолжили свои светские рауты. Только в смерти герцог и герцогиня были вновь приняты в королевский клуб, их похоронили бок о бок на королевском кладбище во Фрогмор на территории Виндзорского замка. Семейная вражда, которая так дорого обошлась стране, наконец покоилась с миром.


Глава шестнадцатая Предать забвению щекотливую тему | Шпион трех господ. Невероятная история человека, обманувшего Черчилля, Эйзенхауэра и герцога Виндзорского | Примечания