home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



6

Агафангел проснулся и попросил себя развязать.

Спал он на двух сбитых крестом досках, с разведенными в стороны руками. Служка отвязывал кисти рук, поглядывая на меня.

Я достала зеркальце, произвела ревизию лица и его окрестностей. Неплохо.

Стояла ночь, скучно трещали насекомые.

Я проникла сюда по всесильному удостоверению Центра мира. «Кто там?» — высунулось заспанное лицо монаха. «Антихрист пришел», — ответили откуда-то сверху. «А, понятно». Лицо исчезло.

Долго вели коридорами. В окнах иногда открывался двор; запах хлева, пера и шерсти. Сооружение, уже известное мне по данным аэросъемки, темнело в монастырском дворе. Последний проект отца Агафангела. Собирал уцелевших животных. Так называемых животных.

Десять лет. Десять лет я делала все, чтобы склонить его к миру. Предлагала должность Координатора конкурсов. Обещала назвать его именем Центр диффузии. Соблазняла, забрасывала к нему финалистов и финалисток, в слепящей росе эроса. Десять лет я добивалась от него того, чего когда-то в школе добилась за несколько бестолковых минут. Любви. Любви и подчинения.

За эти годы я успела изменить мир. Днем выступала на собраниях и научных советах, обосновывая тезис «Путь к идеальному обществу лежит через великую капитуляцию»; ночью, разламывая очередную кровать, вербовала соратников. Великая капитуляция была моей главной идеей. Простой, съедобной, высококалорийной. Чтобы создать идеальное общество, надо найти богатого врага и сдаться ему. Потом, чтобы заглушить вызванный капитуляцией осадок, объявить себя Центром мира и вселенной; наконец, постепенно уничтожить всех, кто помнил. Уничтожить тех, чья память разрослась, как опухоль. Для этого требовалось лишь немного пересмотреть эволюционную теорию…

Семь лет назад тихо, по-семейному был подписан договор о капитуляции. Никакой ненужной шумихи; после бессонной ночи, проведенной с похотливыми гостями с Окраин мира, мне хотелось только одного — скорее подписать и отоспаться. Пара просочившихся корреспондентов сделала пару бесполезных снимков (пленка была засвечена на выходе). Только мать зачем-то притащила свой хор и, пошатываясь, продирижировала долгим Ы. «Кто эта почтенная женщина?» — брезгливо спросили зарубежные гости. Я пожала плечами. Швырнув договор в сейф, закурила. Одним из пунктов значилось переименование всей территории Академии в Центр мира и утверждение остальных моих реформ. То, что Академия капитулировала, знали немногие.

В число этих немногих входил и Агафангел.

К тому времени его выгнали из Института биологии за эксперименты по расшифровке языка птиц. У него отняли здание церкви, которое должно было войти в новый Центр диффузии. Его задержали за хулиганство, когда он пытался помешать отправке баржи с животными и птицами, как это предусматривалось мирным договором. Но все эти булыжники судьбы чья-то рука заботливо оборачивала мягкой тканью, давая ему возможность передумать.

В те ночи, когда я была одна, я курила и разглядывала первые морщины, осенними молниями прорезавшие мое лицо. Я отворачивалась от зеркала, курила и хотела к нему. Хотела к нему все сильнее, до боли. Все остальные мои мужчины слипались в один комок, в один безумный хор, тянущий звук Ы. Только этим хором дирижировала уже я сама, пьяная от жажды познания. «Агафангел», шептала я, задыхаясь, «Отец Агафангел…»

Каждое утро я как бы вскользь узнавала о нем. После изгнания из церкви живет в заброшенном монастыре. Возродил общину. Туда стекаются некоторые из ученых, отказавшиеся эмигрировать в университеты Окраин мира. Безумец постригает их в монахи. Там же, в монастыре, скапливаются животные и птицы. Последняя новость: он приступил в постройке сооружения для зверей и птиц.

Наконец, он заметил меня.

Поднялся с креста, сделал пару приседаний, деловито похрустел суставами.

— Зачем ты пришел, Академик?

— Поговорить.

— Говори, — Агафангел поднялся и отошел в конец кельи.

Стал умываться. Мальчик лил из кувшина.

— Итак, Агафангел, ты отказываешься признать, что мы находимся в Центре мира?

Агафангел, умытый, противно причесанный, смотрел на меня.

— У мира нет центра.

— А Земля?

— Земля вращается вокруг Солнца.

— И это, — смеялась я, — говорит служитель культа! Для чего тогда вы судили Галилея, сжигали…

— Судила и сжигала католическая церковь. В православном мире этого не было.

— Только потому, что в православном мире не могли появиться умы, подобные Галилею и Джордано!

Он возражал, но я не слушала. Смотрела на него чистым, прополосканным в ненависти взглядом. Разве важно то, что он говорит? Он не мой. Не мой — значит, немой. Каламбур. Я хорошо освоила игры в слова. Самые азартные игры, в которые играют мужчины: пастухи слов, воины слов, пахари слов.

Вспомнила, как боялась даже выглянуть в детстве из своего теплого мира запахов. Как прижалась животом к вору, переносившему меня через комнату. И первые слова входили в меня, и холод его ладоней долго таял на спине.

И после этого он будет утверждать, что Земля вращается вокруг Солнца? После всего моего самоотречения, бессонниц, болей внизу живота? После четырех абортов во имя прогресса человечества? После десятков взмокших тел, серых на серой простыне, из которых я добывала слова? Для чего я их добывала? Для того, чтоб Земля продолжала сонно наматывать свои круги, как карусельная лошадка с облупившейся краской?

Нет, Агафангел, Земля неподвижно покоится в мировом эфире; все остальное, все эти Солнца, Меркурии и Марсы болтаются где-то сбоку… Для чего тогда они вообще нужны? Читайте Платона, отец Агафангел. Они нужны только для того, чтобы мы, на Земле, могли измерять время. «Возникли Солнце, Луна и пять других светил, именуемых планетами, дабы определять и блюсти числа времени». Но в Центре мира время — вещь не слишком нужная; все настолько заняты разными конкурсами, созерцанием своей внешности и другими видами научной деятельности, что время становится просто ненужным. У человека Центра мира просто нет времени задумываться о времени.

А как вам моя идея о разделении ночи на три стражи, отец Агафангел? Ночь, самое бессмысленное время суток, которое человечество тратило на сон, секс и тупое разглядывание потолка, теперь наполнилось новым содержанием… И каким!

…Сколько влажных от пота ночей я провела когда-то под шелестение настенных часов с птицей, похожей на мою мать. Я лежала в кроватке и ждала. В часах начинало шуршать; я натягивала одеяло на голову. Открывались дверцы; поправив пластмассовую прическу, высовывалась мать. «Ку-ку, почисть зубы! Оставь в покое мою пудру! Сними эту сраную майку, ку-ку!». Повзрослев, я вышвырнула часы в окно. Они протикали еще пару секунд. Мимо проносящихся этажей, мимо окон в маразматических фиалках. И разлетелись прямо перед ногами матери, возвращавшейся с работы. Мать опустилась на корточки и долго смотрела на болтавшуюся кукушку. Клюв у кукушки был раскрыт, в глазках отражалось бескрайнее глупое небо. Мать поднялась, поправила платье, побрела в подъезд. Весь вечер носилась за мной по квартире. Потом вдруг хваталась за голову и начинала куковать.

Теперь, после капитуляции, время было отменено. История закончилась, планеты и звезды стали мелким ночным мусором, исчезающим к утру. Обсерваторию торжественно закрыли, оборудование тихо вывезли на Окраины мира. Туда же уплыли астрономы, которым полгода до этого в воспитательных целях не платили зарплату. Остальные сбежали к Агафангелу и продолжали нелегально изучать небо.

Я поднялась из-за стола.

Агафангел стоял напротив, с еще не высохшей после умывания бородой.

И снова я не могла понять, чем он пахнет. Снова несколько случайных церковных запахов, набегавших, как рябь на воду. Несколько запахов животных и птиц, с которыми он проводил дни, утешая перед дальним плаванием… Не было его собственного запаха. Лишь острый запах мандаринов кусал ноздри.

— Ты все так же не можешь жить без мандаринов? — я подошла к нему, стараясь не смотреть на тяжелый крест на рясе.

— Мандаринов? Я никогда их не ел.

— Ага, рассказывай. От тебя просто несет мандаринами. Просто несет…

Мне стало смешно, я встала и направилась к выходу.

— Нет, я никогда не ел мандаринов… Что там за шум?

С улицы донеслись крики, собачий лай.

— Шум? Все в порядке. Запланированное мероприятие. Ликвидация этого притона зоофилии. Сейчас как раз собачья стража.

Потемнев, он надвинулся на меня, сжимая кулаки. Мягкие бесполезные кулаки.

— Ну, ну! — усмехнулась я. — Смирение, отец Агафангел, больше смирения! Когда шлепнут по левой ягодице, подставь правую… Позволь рабе твоей шлепнуть тебя, святой отец! Ну! Ночь со мной, и я оставлю твой живой уголок в покое… Ха-ха… Отец Агафангел!

Двор был затоплен огнями. Несколько собачьих свор уже разбежалось по кельям, вытаскивая монахов. Остальные окружили сооружение в середине двора и рычали.

— Остановитесь! — закричал Агафангел.

Собаки замерли.

Ну и видок… Помятые, с клочьями шерсти, с запахом крови и кала — и это наши лучшие формирования! Почему все, что должно вызывать прилив патриотизма, всегда пахнет кровью и калом?

Нахмурившись, перевела взгляд на Агафангела.

Он стоял в пляшущем свете огней, ветер разбрасывал его волосы, как солому, как дождь. За ним жались монахи. Сонные и испуганные; один чихал.

— Ну что же вы остановились, отец Агафангел? — спросила я, стараясь встать, чтобы всполохи пламени освещали меня не хуже. — Что же вы замолчали? Ведь от вас ждут только одного… Они ждут чуда, отец Агафангел. Совершите чудо, и все будет в порядке.

«Чудо, чудо», — закивали собачьи морды. Даже в лицах монахов мелькнула подлая искра надежды.

Агафангел стоял неподвижно. Потом направился к сооружению, из которого доносились лай, мычание и хлопанье крыльев.

— А, — объявила я, — понятно! Отец Агафангел собирается продемонстрировать чудо с птицами… Наш чудотворец неоднократно утверждал, что понимает язык птиц и общается с ними. Ну вот, мы сейчас и посмотрим. Вы готовы, отец Агафангел? Публика уже скучает!

Один из монахов, из слабонервных, что-то закричал и замахал кулаками. И тут же исчез под темными спинами нахлынувших на него собак. Нет, все-таки мои стражи не так уж плохи. А сколько сил потребовалось, чтобы сделать их собаками…

— Остановитесь, — повторил Агафангел.

Он уже стоял перед сооружением, напоминавшим огромного деревянного кита.

Собаки подняли окровавленные морды и, пятясь, отошли от лежавшего на земле. Я видела, как вздрогнул Агафангел. Как легкий тик пронесся по его лицу, как когда-то в школе…

— Чуда не будет, — тихо сказал он.

Подувший ветер затрепал пламя, завертел тенями.

— Чуда не будет… То, что вы называете чудом, противоречит законам природы. В вере ничего не противоречит природе, и в природе ничего не противоречит вере. Потому что законы природы неисчерпаемы. Такими их помыслил Творец, мы просто не все еще понимаем… Мы просто еще дети в науке… И вера — единственный путь к взрослости. Ребенок может знать столько же, сколько и взрослый, но он всегда будет требовать чуда… как фокуса. Фокуса! Для ребенка «церковь» и «цирк» — слова однокоренные, да. Только взрослый понимает, что чудес в таком смысле не бывает, что есть вера, чистая вера без расчета на фокус, на подарок под елкой. Вера, незамутненная всем этим… Знающая, что есть законы природы и правила, которые ей не изменить. Потому что, говорил Кант, «вода падает по законам тяжести, и у животных движение при ходьбе также совершается по правилам. Вся природа, собственно, не что иное, как связь явлений по правилам, и нигде нет отсутствия правил…» — Он перевел дыхание. — И эти правила и законы, эти разумные движения воды и правильная ходьба животных и есть чудо, ежесекундное чудо, подкрепляющее веру. Веру. Но не детскую, с дождем из конфет, а взрослую, бескорыстную веру.

Собаки ворчали, ожидая моей команды. Одна из них что-то стучала на печатной машинке. Я стояла и думала о том, что в курс дрессировки собак следует ввести критику Канта. Хотя нет — об этом я подумала после; пока я невольно наслаждалась лицом Агафангела, моего товарища по детским запретным играм.

— А ты, Академик, — почувствовав мой взгляд, он повернулся ко мне, — ты убил науку. Ты уничтожил способность открывать законы природы и восхищаться через них мудростью Творца. Додуматься — сделать людей обратно животными, насекомыми, рыбами! Выдумать «закон повторения» — куда дальше! Как будто в природе одно только повторение и каждая душа — не новая, но уже бывшая… Все это от детской веры в собственное всемогущество. Даже не веры, а доверчивости. Детской доверчивости, которая так и не стала верой. Самое страшное — это непереваренное, неусвоенное с возрастом детство… Детство, гниющее в нас!

— А как же «будьте как дети»? — усмехнулась я.

— Замолчи! — крикнул Агафангел. — Это значит: «как дети Божьи», а не просто дети… Это значит, как дети, знающие своего Отца. А ты, ты хочешь замуровать людей в их детстве. В вечном цирке детства, где все носится по кругу…

— Это мы все слышали! — закричали собаки, поймав мой незаметный сигнал. — Кончай лавочку! Нечего нам зубы заговаривать…

Агафангел посмотрел на лающую свору, потом повернул рычаг, и дверь в брюхе огромной деревянной рыбы отъехала.

Внутренности рыбы были наполнены слабым светом. В вольерах, клетках, аквариумах сидели собаки, аисты, змеи… Даже зебра стояла, помахивая хвостом. Все это шумело, принюхивалось, вставало на задние лапы. Собаки, увидев все, особенно четырехпалых собак, яростно лающих, отпрянули.

Агафангел стоял и улыбался рядом с бесконечными клетками, вольерами, аквариумами. Все это безумное царство было видно разом. Пахло молоком, собачьей шерстью, кроличьим пометом. Еще чем-то.

Но не только это заставило меня сжать перила. Не только эти запахи, хлынувшие на меня взорванным складом музыкальных инструментов. Горящих инструментов, продолжающих петь на лету, как те часы, которые я выбросила в окно…

Подул ветер, стало подниматься солнце. Дымное солнце, румяное от грехов. Все клетки, стойла, вольеры стали видны с садистской отчетливостью.

И тогда я увидела, как они странно сидят. Как странно расположены животные, рядом с которыми стоял Агафангел.

Я увидела ягненка в клетке со львом.

Я увидела голубя рядом с коршуном.

Собаку, вылизывающую котенка. Шерсть котенка блестела от теплой собачьей слюны.

Я закрыла глаза. Ветер покрывал лицо невидимым гипсом. Я чувствовала, как превращаюсь в статую. В сумасшедшую статую.

Агафангел дал знак следовать за ним. Я поднялась по лестнице, неустойчивой, как утренний воздух. Хрупкой, как ветер под ногами.

Мы двигались между клеток и вольеров. Петух, сидевший на спине лисицы, захлопал крыльями и запрокинул поющую голову. И тут же исчез, заслоненный стеклом аквариума, где шевелили губами рыбы несовместимых пород. Вот из-за аквариума показалось лицо Агафангела.

«Зачем ты их так рассадил? Это же нарушение всех твоих законов природы».

«Просто у нас было мало места. Я объяснил им. Они разместились сами, как хотели».

Он стоял по ту сторону. Между нами мелькали птицы. Сквозь крылья я видела его длинные волосы, шишечку на конце носа. Белую мышь на узком горячем плече. Школьная форма, в которой он стоял сейчас, шла ему. Я провела рукой по себе. На мне была такая же.

«Зачем ты это сделал?» — спросила я, рассматривая пятна чернил на ладонях.

«Я хотел тебе помочь».

«Разве ты не понимаешь, что ты мне можешь помочь только своей смертью?»

Я хотела сказать — «любовью».

Он посмотрел на мышь на плече.

Снял ее, опустил в короб с кошками. Мышь обнюхала воздух и пристроилась между лап серой кошкой, поглядывая оттуда на меня, как из укрытия.

«Я согласен, если ты сохранишь их и монастырь».

Теплые лучи пробивались сквозь щели в дереве. «Он еще не достроен. И не хватает еще двух».

«Кого?»

«Мужчины и женщины».

«Агафангел!»

«Что?»

«Давай станем ими».

«Нет, мы не можем».

Я подошла к нему. Расстегнув верхние пуговицы на его школьной рубашке, впилась губами в ключицы. Он закрыл глаза: «Обещай, что не тронешь монастырь».

Обещаю…

Агония длилась недолго.

Я поднялась, натянула одежду. Стараясь не смотреть на зверей, пошла к выходу. Повернулась. По древнему женскому праву. Повернулась. Он лежал в углу. Ряса разорвана. Руки разбросаны в стороны. Изнасилованное солнце.

Под ногой всхлипнуло. Наклонившись, подняла раздавленный мандарин. Выкатился из чьей-то клетки. Сок тек по пальцам.

Спустилась по лестнице во двор.

— Собаки!

Они бросились ко мне. Ползли на четвереньках, высунув языки.

— Собаки! За успешное выполнение…

Запнулась, соображая, что эти подонки могли бы успешно выполнить.

Одна из собак, примостившись рядом, снова застучала на печатной машинке.

— …выполнение заветов Платона, с этого дня вы награждаетесь… богом! Да, теперь у вас будет свой собственный бог.

Собаки смотрели на меня и пускали слюни.

— Он там… — махнула я в сторону деревянной рыбы.

На листке, вправленном в машинку, отстучало: «Он там».

— Он умер, — сказала я.

«Он умер», — напечатала машинка.

— Ы-ы-ы-ы-ы!!! Ненавижу! — закричала я.

«Всеобщее ликование», — напечатала машинка. Сдвиг каретки, конец листа.


предыдущая глава | Конкурс красоты | cледующая глава