home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 4-я. Слово и дело

1972—1982 гг.


Закончив в 1971 году Университет, я пошел служить в милицию – заранее нашел место следователя в Железнодорожном райотделе. Хотя мне предлагали целевую аспирантуру в Москве, я отказался – я сказал, что как наука юриспруденция меня не интересует. На самом деле две причины были у меня для отказа от дальнейшей учебы.

Во-первых, в нашей семье задолго до этого наукой решила заниматься Варя.

Во-вторых, именно в это время мы пытались решить проблему появления у нас первого ребенка.

Так что в начале сентября я приступил к работе в милиции.


В следственном отделении Железнодорожного отдела уже были наши выпускники, так что моя адаптация прошла незаметно и быстро.

И даже вскоре после начала моей работы приехавшая с проверкой министерская комиссия мне ничем не помешала.

Варя в это время занималась усиленно, у нее был последний курс, после чего следовала интернатура, где она должна была окончательно освоить специальность психиатра, а затем, проходя ординатуру, закрепить практические знания и получить, кроме диплома, свидетельство о специализации.


Кроме того, мы, как я уже упоминал, пытались решить проблему «первого деторождения». Кстати, Юлька, конечно же, узнала об этом, и теперь прибегая к нам утром по воскресеньям, не обвиняла нас в бездеятельности, а надоедала Варе вопросом: «Ну, как?»

И очень огорчалась, услышав в ответ: «Да пока никак!»


Ну, а я очень скоро сдружился с ребятами из уголовного розыска.

Здесь нужно сделать пояснения.

Я пришел именно в этот райотдел милиции, потому что в той, другой жизни, работал здесь, и из всех многочисленных работ именно служба в милиции в течение около пяти лет была светлым пятном. Я очень любил ребят, с которыми дружил, и вот теперь в нынешней жизни хотел именно в этой ее части ничего не менять. Точнее, изменения, конечно, я внес, но только в лучшую для себя сторону.

В той жизни у меня было педагогическое образование. И это мешало работе в милиции, а вот нынешнее (юридическое) открывало дорогу и для успешной работы, и для возможного служебного роста.

Хотя второе… вряд ли, я хотел еще одно действо из прошлой жизни осуществить и теперь, в нынешней.

Но об этом – чуть позже.


Итак, я сдружился с ребятами из угрозыска, и произошло это так.

В районе было совершено убийство. После планерки стол начальника отдела окружили инспектора угрозыска, шел бурный спор: как раскрывать убийство, с чего начать…

Я стоял рядом, так как мне нужно было подписать санкцию на задержание в соответствии со ст. 122 одного подозреваемого, проходящего по делу, которое я расследовал.

И пока я стоял, а ребята спорили, мне пришла в голову одна мысль. И я ее озвучил. И она оказалась ценной, ее реализовали и в результате преступление было быстро раскрыто.

Так я привлек внимание начальника отдела полковника Петрова. Причем не как следователь, а как перспективный розыскник.


Через месяц, когда было совершено еще одно похожее преступление, меня уже приказом нашего начальника райотдела Петрова включили в следственно-розыскную бригаду. Тут есть один нюанс.

Дело в том, что убийства подследственны не милиции, а прокуратуре, и поэтому следствие ведет следователь прокуратуры. А розыск преступника – инспектора угрозыска.

То есть вообще-то мне места в группе вроде как и нет.

Но есть такая лазейка – меня могут откомандировать в следственно-оперативную группу в качестве помощника следователя прокуратуры. И в этом случае у меня нет официального статуса следователя по данному делу, но я могу выступать от имени прокурорского «следака».

Честно говоря, меня все это мало волновало – я любил работать по раскрытию убийств и в прошлой жизни, любил и теперь. Единственное нюанс – когда после успешной работы по делу членов группы награждали, меня старались не упоминать – ну, чтобы не дразнить гусей.

А я и не был столь уж честолюбив.


Вот после второго успешного раскрытия преступления с моим участием, ребята однажды впервые пригласили меня на «посиделки» – а проще говоря, после работы выпить и отдохнуть в мужской компании. А когда выяснилось, что я играю на гитаре и пою, цены мне отныне не было.

Кроме того, на таких сабантуйчиках мне помогала моя эрудиция – помните, я упоминал, что в школьные годы интересовался всякими загадочными вещами, читал для этого журнал «Наука и жизнь», «Вокруг света» и прочее?

Так вот, многие интересные загадки так и не получили объяснения до сих пор. И если заходил вдруг о них разговор, мне было что опять-таки рассказать «об интересненьком».

Одним словом, ребятам со мной было и весело, и интересно. Да они и сами были людьми веселыми и остроумными.

Например, инспектор Витя Веселов, мой одногодок. Он любил пошутить, и мог это сделать здорово.

Приведу лишь два примера.

Один раз я зашел в кабинет в субботу – я дежурил в следственно-оперативной группе, ну, и ближе к вечеру заглянул к Веселову в кабинет.

Это было 22 апреля, в день рождения Ленина, и коль он выпал на субботу, все наличные силы бросались на улицы района, чтобы контролировать ход «ленинского субботника». Ну, в этот день все пенсионеры и домохозяйки выходили и подметали свои дворы и улицы, этим же занимались и все рабочие и служащие – для части их выходной день отменялся (в 70-х годах были уже два еженедельных выходных: суббота и воскресенье). И они также работали на улицах.

А мы, работники районных отделов милиции, должны были ходить и проверять, как осуществляется субботник, все ли работают, все ли улицы к вечеру чистые, а бордюры и стволы деревьев – побелены известью.

Конечно, наши ребята в первую очередь дегустировали винные запасы магазинов – директора «наших» знали, продавали винцо и запускали в подсобку, выставляя немудреную закуску. И вот так путешествуя из магазина в магазин, многие наши сотрудники к вечеру уже набирались довольно сильно.

А в райотдел все они приходили в обязательном порядке – нужно было доложить о состоянии дел на вверенном участке и сообщить данные о количестве принявших участие в субботнике и о убранных улицах.

Так вот, я зашел в кабинет Веселова как раз в момент, когда он проверял степень опьянения нескольких инспекторов угрозыска. И делал это весь оригинально.

В момент, когда я зашел в кабинет, я услышал, как он спрашивал у инспектора Хоменко:

– Хома, скажи «Тпрру-у-у!»

Хоменко издал звук, похожий на «Пф-фу-у-у!», Веселов сказал:

– С тобой все ясно! Селезенкин, скажи «Тпрр-у-у!», – и услышав «Фу-у-у!», заметил: – Еще хуже!

Я тихонько вышел, а проверка продолжалась.


Второй случай был такой.

В райотделе ждали проверку – комиссия крайуправления должны была прибыть, и все инспектора поспешно «чистили» столы – рвали незарегистрированные заявления граждан.

Ну, все рвали, как обычно – достанут из стола заявление, прочитают и разорвут на мелкие кусочки. И бросят обрывки в урну.

Веселов делал не так.

Я зашел в кабинет – не помню, зачем, и застал его за таким времяпрепровождением. Он не просто рвал заявления, а после этого тщательно оплевывал обрывки бумаги со всех сторон. И бросив обрывки в урну, плевал еще и на них сверху. В урне!

– Ты чего делаешь? – спросил я его. – Чего это ты расплевался?

На что он мне ответил:

– Эти мудаки из управления могут и в урне пошарить. Вот пускай теперь сунутся в урну!

Я расхохотался, а он продолжал с серьезным видом «заплевывать» свои бумажки.


Частенько после работы мы, чтобы отдохнуть за бутылочкой в неформальной обстановке, шла к кому-нибудь на квартиру.

Приходили ребята и ко мне, и не один раз. Обычно это происходило так.

Я, в отличие от ребят, выпивать не любил, да и мои отношения в семье просто не предполагали такой возможности – нельзя любить всей душою жену и детей, и при этом чуть ли ни каждый вечер приходить поздно ночью домой пьяным…

Поэтому, помня почти все из прошлой жизни я завел для себя такой порядок – выпивать после работы не чаще одного раза в неделю!

И придерживался его. Неукоснительно!

Ну, а ребята ведь поддавали почаще, и когда им становилось скучно, они иногда вспоминали обо мне, причем так сильно, что порывались нагрянуть домой в гости. Невзирая на время суток…

Обычно это происходило так.

Сидят, выпивают. Летом – где-нибудь «на природе» (выезжают на машине за город), зимой – у кого-нибудь на квартире. На рабочем месте это делалось крайне редко, это не приветствовалось начальством. Ну, разве что после быстрого и успешного раскрытия кого-нибудь очень уж серьезного преступления, когда это само начальство и предлагало «обмыть слегка» успешную работу «по делу»…

А вообще – только за пределами райотдела.

И вот в процессе расслабления способом употребления внутрь крепких горячительных спиртосодержащих напитков, им надоедает говорить о работе и «о бабах» (ну, а чему удивляться? Наш возраст в среднем был около 25 лет). И кто-нибудь либо вспоминает о чем-то «интересненьком», либо предлагает спеть песню. И вот тут после попытки разобраться в «загадке века» либо песнопения гнусными пьяными голосами всем становится ясно, что упорядочить и облагородить данное занятие мог бы Монасюк.

Но он, гад, свою норму на этой неделе «выбрал» еще позавчера, и до следующей недели… ну, вы понимаете, мужики! Так что…

А если позвонить? Ну, может, можно к нему заглянуть и тихонечко, на кухне, чтобы Машку (Машей звать нашу с Варей дочурку) не разбудить…

А откуда звонить? Да телефон-автомат на углу (или, если дело происходит летом на природе – да поехали в город, у первого автомата остановимся, и…)


А в это время у меня дома на Телефонной…

Я купаю Машку, она верещит и брызгает на меня водой, в ванную то и дело заглядывает Юлька и ноет: «Ну, дай мне Машу искупать… Ну дай – я Машку покупаю…», я отмахиваюсь и от нее, и от Машки, стряхиваю то и дело капли воды с ресниц, с лица, а Машка радостно хохочет, брызгается, и тут в ванную заходит Варя и наводит порядок: моментально успокаивается дочь, мне вытирают лицо полотенцем, Юльку за руку уводят в гостиную, усаживают перед телевизором и дают ей в руки что-нибудь полезное, чтобы она могла поиграть без вреда для окружающих… Сама Варя возвращается в спальню, садится за теперь уже наш общий письменный стол и вновь углубляется в изучение толстого книжного тома со сложным названием на переплете.

Порядок таким образом восстановлен – у нас царит покой и тишина, лишь иногда нарушаемая бормотанием телевизора и негромким машкиным голосом, вопрошающим что-нибудь вроде: «Папуля, а почему ты тетю Юлю не купаешь?»

Ну, не стоит удивляться – Маше в то время было года 3—4…


И вдруг – телефонный звонок! Варька снимает трубку телефонного аппарата, стоящего перед ней на столе, смотрит на часы, удивленно обнаруживает, что время уже почти десять вечера, и говорит:» Алло!»

В трубке радостный и нетрезвый голос Веселова:

– Привет, Варь! А где там Толян?

– Машу купает! Позвать?

– Варь, позови! Очень нужно!

Варя идет через гостиную, командует Юльке «Пошли со мной!», и меня сменяют на боевом посту.

Варвара идет к своему учебнику, я – к телефону в прихожей, и теперь могу слышать одновременно, как в ванной Юлька «разлагает» нашего ребенка (Юлька: «Тютюсенька моя! Машулька моя любимая!», капризный голос Машки: «Сисечку поцелуй!»), а в телефонной трубке радостный голос Витьки верещит: «Слышь, Толь, мы тут с ребятами, скучно что-то, может мы к тебе подскочим, посидим на кухне, попоем, выпьем… Толь, мы тихонько!

– А мы – это сколько?

– Да я, Серега, Женька, Колян еще…

– Ладно! Только не звоните в дверь – постучите! Мне Машку укладывать спать нужно!


Через полчаса слышен шум на лестничной клетке, громкие голоса, приказ, судя по содержанию и интонациям, отданный старой противной соседке снизу, вечно сующей нос во все: «Быстро спряталась в помещении! Иначе – огонь на поражение! Серега, дай пистолет – я свой в сейфе в отделе оставил!»

Это называется – тихо. Но когда я наутро начинаю ребятам указывать на это, они мне логично возражают в ответ, что я просил их тихо себя вести в к в а р т и р е – я Машку спать не в подъезде укладываю…

Услышав шум в подъезде, я иду в спальню и говорю – Рукавишникова, твоя медицинская помощь требуется! Варя молча лезет в высоко подвешенный над столом шкафчик с лекарствами (чтобы Машка добраться не могла) за нашатырем…

Потом мы заранее открываем дверь квартиры, потом затаскиваем по одному искательно улыбающихся «товарищей», что-то пьяно бормочущих и рассаживаем их на кухне за стол, потом Варя дает каждому выпить по паре глотков воды с каплей нашатыря, и водит под носом у них ваткой с тем же нашатырем…

Чуть позже в кухню заглядывает Юлька, видит эту картину и восклицает: «Варь, они же наверняка голодные, опять пили, почти не закусывая…», а Варя отвечает: «Уже поставила разогревать мясо. Почисти картошку, Юль! И нарежь сыр и колбасу – возьми в холодильнике, ну, ты знаешь, где!».

И затем в течение часа моих друзей вытрезвляют, кормят, иногда Варя садится с нами, и сидит, сочувственно глядя на нас.

«Нужное» состояние для того, чтобы «захотелось петь», наступает лишь еще через час, когда новые порции спиртного «удачно ложатся на ранешнее», языки развязываются вновь, и вот мы уже поем под гитару тихими и, как ребятам кажется, проникновенными голосами…

А Варя и Юля давно спят на нашей супружеской постели, а мне постелено на этот раз на диване в гостиной…

Иногда, когда мы сидим до утра, Варя занимается нашим вытрезвлением после того, как проснется и поднимется. У нее всегда были таблетки этого невиданного чуда – «Алкозельцера», нас ими снабжала Юля, которая привозила их от папы-заместителя министра…

Один раз у Жени Старикова наступил сердечный спазм: он закатил глаза, стал задыхаться, и только Варя спасла его – она стала тереть ему уши, а когда он пришел в себя, накачала его медикаментами…

В другой раз Сережиному сыну понадобился редчайший препарат – церебролизин, и Варя через Юлю достала в Москве Сереге это лекарство…

Она никогда не отказывала никому в помощи.

Поэтому ребята любили и уважали Варю. Еще и за то, что она никогда и слова не сказала, если они являлись вот так вот на ночь глядя и нарушали все наши планы…

Но нужно сказать, что сами ребята это учитывали, и с этим считались. И в общем-то не сильно нам досаждали неожиданными ночными визитами – ну, не чаще пары раз в году.


Когда однажды во время очередной пьянки мы обсуждали дело директора гастронома «Елисеевский» в Москве (расстрелян по приговору суда) и кто-то упомянул черную икру (осетровых рыб), которой в числе прочего дефицита торговали в «Елисеевском», вдруг выяснилось, что никто из ребят никогда не пробовал этой икры. Я сначала удивился (сам я родом с Каспия, и уж черной икрой в детстве полакомился), а потом пообещал ребятам угостить их икрой.

Придя вечером с работы домой, я обнаружил Юльку. полулежащую на диване и лениво рассматривающую что-то на экране телевизора, и сидящую рядом Варю, которая штопала мои носки.

– Накормят чем-нибудь голодного милиционера? – спросил я.

– Запросто! – сказал Варя.

Она сунула «штопку» в руки Юльке и пошла на кухню. А Юлька продолжила ее дело, бормоча и поглядывая в мою сторону:

– Как штопать носки – так я… А этот мужик даже никогда не погладит упругую девичью грудь, не коснется влажных нежных губ, не…»

– Не погладит! – отвечаю я. – Но коснется! – И легонько чмокаю ее в губы.

– Ужинать! – зовет нас Варя. И из своей комнаты выходит Машка. Когда мама дома и занимается ее воспитанием, наша дочь ведет себя сдержанно, она разговаривает тихим голосом и все делает неторопливо. Впрочем, так же она ведет меня и со мной, но…

Но Юлька тут же на цыпочках подскакивает к ней и начинает щекотать, а Машка, чтобы не завизжать, зажимает рот ладошками, и тогда вмешиваюсь я: Юлька объята дружеской рукой за плечи и направлена движением оной на кухню, Машка подхвачена на руки и расцелована, и вот мы все сидим за кухонном столом, еле помещаясь за ним, и чинно ужинаем…

А вот когда я во время ужина говорю о черной икре, о своем обещании ребятам, Юлька морщится и роняет брезгливо:

– Монасюк, эта черная икра такая гадость! Но ты прав, ребята защищают граждан, их имущество, имущество государства, а сами ни разу не ели какой-то там икры!

– Чудновская, ты по делу говори, пожалуйста! Где икру взять?

– Господи! – Юлька встает. – В Москве сейчас… как раз три часа дня, так что позвоним папе на работу…

Идет, звонит по междугороднему в Москву, и возвращается через полчаса с довольным видом:

– Мама собирается через месяц ко мне – навестить, вот и привезет тебе три баночки…

Только у Юльки все получается вот так легко и с п о р о – ведь иногда в Москву не дозвонишься по полдня. Но только не Юлька.

– Сколько я тебе…

– Да брось ты! – Юлька машет рукой. – Мне твои ребята тоже нравятся. Будешь угощать – скажешь, что это – от нашего стола – их столу!


Через два месяца я устроил после работы у себя дома «выпивку с икрой» для ребят.

А девочки накануне напекли блинов. К черной икре…


А когда в 1982 году меня исключали из членов КПСС (из компартии), все инспектора – члены КПСС (таких было трое) голосовали против исключения. А все отделение уголовного розыска не уходило домой, ребята сидели по кабинетам и ждали результата.

Дело было так.

В 1982 году я написал и послал в журнал «Коммунист» статью на шестидесяти листах, в которой доказывал, что в стране начались опаснейшие процессы перерождения граждан и изменения основополагающих структур в экономике, внутренней политике и что необходимо провести общепартийную дискуссию по всем этим вопросам и наметить новую стратегию действий партии и правительства.

Вот за требование проведения общепартийной дискуссии меня и исключили из партии, членом которой я был с 1972 года – кандидатом в члены партии меня приняли еще в Университете – Варшавнин уговорил меня вступить «в ряды».

Вот в этот момент и проявились все лучшие качества друзей – они поддержали меня.

Именно поэтому история с исключением меня из рядов КПСС и была вторым негативным моментом из прошлой жизни, который я хотел сохранить (и сохранил).

Потому что чаще всего именно такие жизненные коллизии позволяют нам определяться с врагами, друзьями и нашими любимыми.

Что и случилось со мной – мои друзья оказались настоящими друзьями и поддержали меня! И – ребята из милиции, и университетские друзья, ну, а о Юльке, думаю, говорить излишне…

Как поддержали нас с Варей и несколько раньше. Но об этом нужно будет рассказать подробно. Эта и есть та история с Варюшей, о которой я чуть раньше уже упоминал.


Году в 1971-м Варя забеременела, была на втором месяце и вот во время зимней сессии 1982 года случилась у нас беда.

Однажды она позвонила мне днем на работу и каким-то мертвенным голосом попросила срочно приехать домой. Я попросил у ребят машину угрозыска и уже через пятнадцать минут был рядом с ней.

Я застал Варьку всю в слезах. Поскольку она никогда не приносила домой «негатив» – какие-то известия, которые были способны расстроить меня, я сразу же подумал – что-то с ребенком!

– Пока – ничего, – сказала Варя. Она должна была сдавать сегодня экзамен по паразитологии, и коль с ребенком все в порядке, я сразу же отнес ее волнение на это.

– Что-то с экзаменом? – спросил я, и услышал в ответ следующее.

Когда она вошла в аудиторию, как всегда, в числе «первой пятерки», преподаватель доцент Григорий Моисеевич Ваал сказал ей:

– Монасюк, выйдете! Зайдете последней!

Это была его ошибка, сказать именно это и именно т а к: по этой причине все согруппники Вари, выходя после сдачи экзамена, по домам не расходились, а ждали возле аудитории, чтобы узнать, а зачем это «Гриня» оставляет всеобщую любимицу и отличницу «напоследок».

Варька все это вытерпела (расспросы девчонок), а когда вошла в пустую аудиторию, получила недвусмысленное предложение от доцента Ваала.

Варька была ведь и в юности боевой девой, и тут не растерялась – напомнила преподавателю, что она замужем, и сказала о беременности.

На что тот заметил, что тем пикантнее будут проходить их интимные встречи.

Варвара после этого встала и пошла к выходу. И услышала вслед:

– А без этого вам мой предмет никогда не сдать!

Девчонки, которые встретили Варю у двери аудитории, встревожено молчали. А Варька залилась слезами и поехала домой.

Я тут же успокоил Варюху и сказал, чтобы она пригласила к нам домой на вечер тех девочек, у кого дома есть телефон и кто непристойное предложение доцента слышал своими ушами.

А сам поехал в мединститут и уже через час был в кабинете ректора института профессора Иосифа Семеновича Вартагана.

– Этого не может быть! – заявил мне профессор. – Ваша жена что-то не поняла. Завтра же пусть приходит в аудиторию… – он нажал кнопку и спросил заглянувшую в кабинет секретаршу: – Где у нас завтра принимают паразитологию?

Голова исчезла, потом появилась снова и сказала:

– Завтра – в аудитории 412.

– Ну, вот, – сказал мне профессор Вартаган. – Пусть завтра приходит и спокойно сдает предмет. А я прослежу, чтобы все было в порядке!


На следующий день я на всякий случай поехал в институт вместе с Варей. И когда она заглянула в аудиторию, то отпрянула с белым лицом.

– Это он! – сказала она.

Я понял, кто такой этот «он». Понял, что со мной вчера разговаривали здесь, как с мальчишкой. Осознал, что это – ученая мафия, считающая себя абсолютно безнаказанной. Что бороться с ними нужно не «с наскока».

– Варя! – сказал я. – Зайди сейчас в аудиторию и спроси, можешь ли ты сдать сейчас экзамен. Я хочу послушать, что он тебе ответит.

«Он» ответил следующее:

– Монасюк? Вы можете сдавать экзамен. Если, конечно, решили дать мне положительный ответ на то, что я вам предложил вчера. А иначе…


Этого мне было достаточно. С учетом задокументированных «объяснений», которые я взял вчера вечером у четырех девочек-студенток у нас дома. В которых все четверо убедительно говорили о факте принуждения доцентом Ваалом моей жены к сожительству…

Вместе с Варей мы направились напрямик дворами с проспекта Ленина, где находился мединститут, на проспект Социалистический, в Университет к Варшавнину.

Бориса в то время как раз назначили секретарем теперь уже партийного комитета Университета.

Он накоротке послушал Варю и сразу же отправил ее за дверь. Потом, узнав подробности от меня, побледнел, сказал: «Совсем ох… ели, сволочи!» и принялся названивать по телефону. Разговаривал он маловразумительно и долго, но в конце концов сказал мне:

– Вот что мы сделаем…

А когда я уходил, он по обыкновению спросил:

– Как там Чудновская?

– Так она же работает на кафедре филологии здесь, в Университете?

– Да не вижу я ее! А у вас ведь она постоянно болтается…

– Откуда ты знаешь?

– Говорят…

– Да нормально, – сказал я. – Привет ей передать?

– Иди ты!

Крепко все-таки т о г д а наша Юлька зацепила Бориса за сердце…


Через день (Варя за это время успешно сдала на «отлично» «научный коммунизм» – предмет несложный, но Варюхе по духу абсолютно чуждый, поскольку имел к психиатрии отношение лишь косвенное – по содержанию очень напоминал бредни «больного на голову» человека), я уже сидел в краевом комитете партии перед инструктором, курирующим высшие учебные заведения края.

– Вот, – сказал я, – мое заявление, с приложенным нотариально заверенным заявлением моей жены…

– А почему она не пришла сама?

– Она – беременна. Мы ждем ребенка.

– Он что же, этот Ваал, к беременной женщине пристает?

– Пристает… В общем, вот, Арнольд Агеевич, наши заявления, копии я передал в приемную первому секретарю крайкома, и вот еще что. Я жену люблю, в обиду ее не дам. И она из принципа закончит именно наш мединститут, потом поступит если захочет в аспирантуру, а я прослежу, чтобы господин Вартаган не посмел ей помешать…

– Товарищ Вартаган, – поправил меня Арнольд Агеевич, но и возразил:

– Именно господин! Ведет он себя, не как товарищ, а как господин Вартаган! Так вот, у меня ей возможность связаться напрямую с нашим замминистра генерал-лейтенантом Чурбановым…

Чурбанов был зятем Генсекретаря ЦК КПСС Брежнева, одной из влиятельнейших политических фигур нашей страны того времени.


Я только начал работать в Железнодорожном РОВД, и в Алтайский край приехала комиссия, в составе которой был капитан Гуркин – сослуживец бывшего капитана Чурбанова и его близкий друг. Когда Чурбанов женился на Галине Брежневой, он быстро пошел наверх и став замминистра, друга не забыл – перевел в министерство. И вот Гуркин как раз сразу после перевода поехал в свою первую командировку с проверкой, и чувствовал себя поэтому несколько стеснительно среди «министерских», и по этой причине мы с ним сошлись – я тоже только начал работать, тоже чувствовал себя стесненно, и когда мы разговорились, то быстро почувствовали симпатию друг к другу и потом я два дня водил его по городу, знакомил с Барнаулом, и он даже был у меня дома, причем ему очень понравилась Варвара…

Уезжая, он оставил мне рабочий и домашний телефоны и велел обязательно по приезде в Москву ехать прямо к нему, у него останавливаться, а если «будут проблемы» – он готов любую решить через генерала Чурбанова…


Когда я коротко пояснил, как и почему могу связаться с Чурбановым, Арнольд Агеевич изменился в лице. И попросив меня подождать, вышел из кабинета.

Я знал, что его не будет долго. Сейчас он сидит у завотдела крайкома по науке и учебным заведениям, потом они пойдут к секретарю крайкома. Я не сомневался, что будет немедленно вызван в крайком профессор Вартаган, и…

И я нахально придвинул к себе телефон, позвонил Варшавнину и сказал ему: «Все в порядке!», а потом достал из кармана свежую газету «Комсомольская правда» и принялся читать.


Вернувшийся в кабинет через полтора часа Арнольд Агеевич сел на свое место, и сказал:

– А вы знаете, ведь доцент Ваал вчера пришел в деканат с подбитым глазом, подал заявление на увольнение и настоял, чтобы его рассчитали срочно! Сегодня он уже получил расчет и трудовую книжку! Анатолий Васильевич, это не вы его…

– Зачем? – сказал я, пряча в карман газету. – Перед тем, как идти в краевой комитет партии? Я же не идиот!

– Кстати, в приемной первого секретаря я забрал ваше заявление, ну, зачем теперь мы будем беспокоить товарища Осипова? Так вот, мне сказали, что в приемную крайкома звонили по вашему вопросу несколько раз, и очень ответственные товарищи! А из Москвы звонил из Министерства тяжелого машиностроения сам замминистра товарищ Чудновский! Ну, зачем такой шум? Я и сам сразу же, как прочитал ваши с супругой заявления, решил – в мединституте мы будем говорить серьезно и жестко о нравственном облике советского преподавателя! Это – не шутка! Склонять к сожительству беременную студентку, угрожая «двойкой» на экзамене – это вообще уже из ряда вон!

– Все серьезнее, Арнольд Агеевич! – сказал я и достал из внутреннего кармана маленького формата Уголовный кодекс РСФСР. – Тут ведь состав преступления. Вот смотрите… Склонение к сожительству женщины, по своему служебному положению зависящей…

– Анатолий Васильевич, бога ради! – он замахал руками. – Нам только не хватало т а к о г о уголовного дела! Ну, зачем вам это? Пострадает ведь и имя вашей супруги, да и в положении ведь она – нужна ли ей такая нервотрепка?

– Ну, хорошо. Но скажите ректору института, что если я узнаю, что мою жену хоть как-то в чем-то ущемляют…

– Не беспокойтесь! Я прослежу за этим. Так вы не знаете, – тут он прыснул от смеха, – кто подбил глаз товарищу Ваалу?

– Нет! – отрезал я. – И никакой он не товарищ!


Много лет спустя Веселов, Селезенкин и Стариков признаются мне, что они, когда я на другой день рассказал в отделе ребятам о приставании доцента Ваала к Варе, в этот же день встретили сексуально озабоченного доцента возле мединститута и предложили ему немедленно увольняться «на хер» и «мотать»из города.

– Я тебе за Варьку Монасюк жопу порву в лоскуты! – проревел Стариков и «дал» доценту в глаз…

А многочисленные звонки в крайком были от родителей и других родственников наших с Юлькой товарищей по ансамблю «Белые крылья»… Которых обзвонила Юлька. И поднявшая тем самым бучу на весь город!


Вечером после всего этого мы лежали в постели, донельзя уставшие, и уже засыпали. И тут Варька, тесно прижавшись ко мне, пробормотала:

– Толюсик, я тебя так люблю… Так люблю…

Я прижал ее к себе и стал тихонько шептать ей на ухо:

– Ласточка ты моя любимая, сказка моя белокурая, радость моя светлая…

– Ты меня возбуждаешь… – тут же зашевелилась и зашептала Варя, но я ей тихонько сказал:

– Да ты просто спи…

– Я не могу… – и она крепко обняла меня и забросила на меня ногу.

– Нельзя быть такой сексуальной…

– С тобой – только такой и нужно…

– Тогда возбуди меня! – и я принялся с интересом ожидать, что придумает моя женушка.

Варька соскочила с постели, встала перед кроватью, подняв сомкнутые в замок руки над головой.

Беременность еще не повлияла на ее фигуру, и я с нескрываемым удовольствием смотрел на свою любимую женщину.

Она, конечно, сознавала это. Неожиданно она вдруг тихонько запела:

– «Он так и не узнает, кто ей открыл букварь,

С кем спит и с кем гуляет – Варя-Варь, Варя-Варя, Варь»!

И, взвизгнув, бросилась на меня, крича: «Я наверху! Я-на-вер-ху!»

А потом шептала мне: «Я так тебя люблю… Спасибо тебе, мой родной… Ты только никогда не оставляй меня… Не бросай меня, Толичка…»

А я шептал в ответ: «Никогда не брошу… Ну, что ты, глупая…

А про себя думал: «Лишь бы ты меня однажды не бросила, Варюша…»


Так разрешилась эта серьезнейшая наша проблема, и так проявили в то время себя в этой ситуации все наши друзья.


Глава 3-я. Её прощальный поклон… | И на этом все… Монасюк А. В. – Из хроник жизни – невероятной и многообразной | Глава 5-я. И вновь о Варе-Варь…