home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 14-я. И снова – Варвара Рукавишникова

ноябрь 1966 г.


Чтобы поехать на 7 ноября в Боговещенку, мне пришлось идти к Варшавнину и отпрашиваться с демонстрации. С этим всегда было строго – на ноябрьской и майской демонстрациях все до единого должны были присутствовать!

Варшавнин меня отпустил, и я позвонил домой Рукавишниковым и сказал, что приеду завтра, рано утром.


Меня встречал Петр Петрович, и я понял – мне предстоит официальный визит. Мы дошли пешком до Заготзерна, тихонько открыли дверь сенок и так же осторожно – дверь дома. Было около 7 часов утра, и мы вошли украдкой – Варя спала, а со мной, как сказал мне Петр Петрович, хотела предварительно поговорить Варина мама.


Но все сразу же пошло не по плану!

Я не успел сделать и шага, как из глубины дома метеором вылетело что-то лохматое, пестрое и повисло у меня на шее, всхлипывая, целуя меня в щеки, глаза, нос мокрыми губами.

Рукавишникова! Не проспала начало визита, блин!

Не знаю, что меня толкнуло, но я подхватил ее на руки, и, целуя в губы, оттащил в ее комнату, посадил на постель и сказал:

– Рукавишникова! Ты же со сна некрасивая! Приведи себя в порядок!

И вышел в гостиную, где меня ждали папа и мама Вари.

– Ну, вот! – развела руками Людмила Олеговна. – Какой вам еще нужен ответ, Толя?

Сзади как бы прошелестел ветерок – это Рукавишникова проскользнула на кухню – умываться и одеваться.

– Как, какой? – притворно серьезно ответил ей я. – Конкретный!

– Да будет вам! – махнул рукой Петр Петрович. – Может, и хорошо, что все так именно вышло – ну какой предварительный разговор, Люся? Давай-ка готовь завтрак. Толя, вы как насчет по рюмочке, для аппетита?

– Только что по рюмочке, – ответил я. – Знаете, я два месяца как бы в командировке был, жили в палатках, ну, и конечно, по вечерам слегка употребляли… Надоело, но по рюмочке – с удовольствием!

Людмила Олеговна тем временем вышла на кухню, там загремела посуда и раздались голоса – о чем-то разговаривали мама и дочка.

Вскоре Рукавишникова во всем блеске вышла из кухни и остановилась в дверях, потупив глаза. И тогда я сказал:

– Варвара, я тебя не сватать пока что приехал, так что нечего тут…

Она вскинулась, а я подошел, взял ее за руку и сказал:

– Пойдем к тебе и поговорим…

Когда мы зашли в ее комнату, я повернулся к ней, а она вдруг сказала:

– А можно я ничего не буду говорить? – шагнула ко мне, обняла за шею и крепко прижалась ко мне всем телом.

– Как же я скучала за тобой… – прошептала она. – И как я люблю тебя… Толь, не обижайся, на меня, ладно? Ну, я бываю и правда, как дурочка. Ты только помни: я – люблю – тебя! И это навсегда! Толя, я это поняла…

Я смотрел в ее голубые глаза, дунул и сбил в сторону челку, открывая чистый высокий лоб и не удержался – поцеловал его.

А потом поцеловал ее и в губы.


Мы сидели за столом вчетвером и завтракали. Предварительно мы выпили за знакомство по рюмке коньяка, и теперь закусывали и ели.


– Варя! – спросила немного погодя Людмила Олеговна. – Ну, вы поговорили с Толей?

– Да, мам!

– Ну, и хорошо! Езжайте в центр – Толику наверняка захочется повидаться с друзьями. Или ты побудешь со мной – ужин приготовим вместе, а, Варюша?

Я смотрел на Варьку и думал – это вряд ли! Рукавишникова сейчас счастлива, но счастливой она бывает, когда я рядом, и она ни за что от счастья своего не откажется!

Так и вышло – Варвара ответила, что поедет со мной.

– Можно, я воспользуюсь вашим телефоном? – спросил я, и получив согласие, позвонил Марии Константиновне Миуте и переговорил с ней.

Валерка был в армии, но писем пока не присылал, его призвали в конце октября. Так что адрес его я не узнал.

Ладно, сам напишет мне в Барнаул!

Нелька училась в Новосибирске. И я позвонил Надюхе.

– Толька! Давай к нам, вместе с Варькой! – кричала она в трубку.

Они с Бериковым готовились пожениться, и сегодня она собиралась к нему – на праздничный обед.

Договорились встретиться возле дома Берика. В два часа дня.

– Варюш, одевайся! – сказал я Рукавишниковой. – Пошли по гостям!


Скоро мы сначала ехали в автобусе до центра, потом пошли к Гемаюну и Валюхе, та сбегала за Галкой и Бульдозером. В общем, мы еле успели к двум часам к Бериковым.

Там все уже сидели за столом, зашумели при виде нас, налили нам, естественно, по «штрафной», потом мы как-то быстро включились в общее д е й с т в о – и нам было весело, мы разговаривали, пили, ели…

А часов в восемь вечера я, Варя, Берик и Надюха вышли на улицу. Был легкий морозец, и не помню уже, кто предложил зайти в Дом Культуры на танцы.

– А пойдемте! – сказал я. – Я забыл, когда танцевал – все больше другим пою с эстрады!


В РДК все было, как раньше, играл оркестр, вместо Берика какой-то другой парень играл на кларнете.

Мы станцевали раз, второй раз, а потом во время перерыва между танцами я услышал, как меня кто-то окликнул:

– Толя! Монасюк!

Я посмотрел по сторонам и увидел, что это молоденькая девушка – старшеклассница скорее всего. Миленькая, с хорошей фигуркой. Но я ее не знал…

– Привет! – сказала она, подходя ко мне. – Потанцуем?

Кларнет заиграл «Маленький цветок», инструменты подхватили, и мы вышли в середину зала.

– Толя, не помнишь меня? – тихонько говорила мне партнерша. – Хотя откуда – я ведь была в 9-м классе. Сейчас – в 10-ом, в этом году заканчиваю школу. А ты мне всегда нравился… – Она вздохнула и положила голову мне на грудь.

А мне моментально вдруг стало дурно. Я чувствовал на себе яростный взгляд Варьки и предчувствовал, чем все это может кончиться.

Так и случилось! Когда танец закончился, Варьки в зале уже не было.

И я, торопливо попрощавшись с ребятами, поехал поскорее в Заготзерно.

Когда я вошел в дом, здесь царило траурная тишина. «Ну, что за ерунда!», подумал я.


– Где она? – спросил я Петра Петровича, который выглянул из гостиной.

Он кивком головы показал на дверь Варькиной комнаты, и я вошел.

Варька лежала на кровати, спиной ко мне, полностью одетая, только сапожки сняла. А на ногах у нее опять были капроновые чулки!

Я подошел и сел на краешек кровати.

– Ну чего ты, глупая? – сказал я, трогая ее за плечо. Она дернула им, освобождаясь.

– А вот это не выйдет! – заявил я, одним движением перевернул ее на спину и наклонился к ней. Я успел лишь один раз вдохнуть запах ее духов, и тут же попал в плен: она схватила меня за шею руками, притянула к себе и мое лицо оказалось прямо у нее на груди.

Я легонько пошевелился, освобождаясь, и прилег рядом с ней. А она повернулась ко мне лицом и поставив на согнутую в локте руку голову, смотрела мне в глаза.

– Ну? – спросил ее я. – Сегодня что не так?

– Почему тебя все девушки так любят? А, Толь?

– Варя, не выдумывай! Ну, станцевал танец с девчонкой, ну, что с того?

Она вдруг припала к моей груди, и шмыгнула носом. А я обнял ее, поднял ладонями лицо и принялся целовать легкими поцелуями. Она прижималась ко мне все теснее, и это вызвало у меня в теле определенный дискомфорт.

– Рукавишникова, перестань! – сказал я. – Мы пока с тобой не муж и жена.

– Я тебя люблю! Я тебя так люблю! И никому не отдам! И никуда не отпущу!

– Варюш! – сказал я, ошеломленный таким приливом чувств. – Ну, потерпи чуть-чуть, придет время – я тебя всю зацелую, заласкаю, залюблю!

– Нет! Не уходи, пожалуйста, сегодня никуда от меня не уходи!


Что я мог сделать? Я вышел в гостиную, где стояли встревоженные Петр Петрович и Людмила Олеговна.

– Что с ней? – спросила Людмила Олеговна. – Прибежала в слезах, ничего не сказала, и забежала к себе в комнату!

– Да ерунда! Ну, пригласила потанцевать меня десятикласница – вот и все!

– Господи, что же делать-то с ней?

– Все будет нормально! Я ее сейчас уложу и завтра все будет в порядке.

Людмила Олеговна сделала шаг к двери:

– Толя, но как же… наедине с девушкой ночью…

Я молча посмотрел на нее. И она отошла в сторону.


Когда я зашел, Варька сидела на постели, как сомнамбула. И мне пришлось ее раздевать.

Сначала я заставил ее встать, и пока она стояла, разобрал постель. Потом я снял с нее юбку, кофточку, чулки с ног и распустил ее волосы. Она стояла передо мной в бюстгальтере и трусиках, а я ничего не испытывал в тот момент.

Я аккуратно уложил ее в постель. И тут она схватила меня за руку.

– Только не уходи! Пожалуйста, только не уходи.

– Да не уйду я!

– Ты уйдешь! – она цеплялась за мои руки, и мне пришлось посадить ее в постели, сесть самому и положить ее голову себе на колени.


Я гладил ее по голове, и мне было печально. Все планы летели к чертям – Варвара была совершенно неспособна ждать… У нее был холерический темперамент, у нее железы внутренней секреции вбрасывали в кровь гормоны пригоршнями, и единственный способ как-то все урегулировать был взять Рукавишникову замуж.

Мне!


Спустя час в комнату тихонько заглянула Людмила Олеговна, увидела, что я не сплю, и шепотом сказала:

– Толя! Пойдемте поужинаем, Петр Петрович вас ждет!

Но стоило мне лишь чуть-чуть изменить положение тела, как Варвара вцепилась в меня руками и забормотала:

– Нет! Нет! Не уходи…

И я, пожав плечами, снова стал гладить ее по волосам, иногда наклоняясь и легонько касаясь их губами.


Я не спал всю ночь. Впрочем, мне было не привыкать, с ночными-то сменами – отосплюсь в вагоне!

Утром я все же смог выйти из комнаты, когда Варя крепко уснула.

Я аккуратно расстегнул на ней бюстгальтер и накрыл ее одеялом.


Мы пили чай и тихонько разговаривали.


– Что же делать, Толя? – спросила меня Людмила Олеговна. – Я прямо боюсь, что она отпугнет вас. Не оставляйте вы ее, это она ведь от любви к вам, дурочка. В крайности ее бросает, то в одну, то в другую сторону. То она, видите ли, не знает, любил ли вас, то любит так, что вам, Толя, наверное тошно..

– Не беспокойтесь, я ее не брошу. Вот этого не будет – это точно. Варька – моя судьба, я это совершенно определенно знаю! А судьбу ведь не выбирают, и ее не изменишь – она у каждого своя, индивидуальная…

– А может быть… – начал Петр Петрович, но я его прервал:

– Если вы о женитьбе – я бы с радостью, но рано, нужно ждать. Понимаете, я хочу решить вопрос с жильем. Варя никогда не узнает прелести житья со свекровью! Сейчас я специально подрабатываю, коплю деньги. Относительно жилья есть и еще одна возможность, но, повторяю, нужно подождать. А во вторых, я хочу, чтобы Варя обязательно поступила учиться, и именно в медицинский институт.

– Тут мы с вами солидарны, мы двумя руками «за», – сказал Петр Петрович.

– Вот давайте пока на этом и остановимся. И у меня просьба – коль уж мы с вами познакомились и хорошо поняли друг друга, при малейшей нужде звоните мне, пожалуйста. Мне ведь Варьку жалко не меньше, чем вам, так что… Давайте вместе побережем ее…


На этом и порешили.

А Варюха встала, как ни в чем ни бывало, а когда я ее спросил, что это было, она смутилась и шепнула мне на ухо, приятно щекоча щеку локонами волос:

– Толь, не спрашивай, ладно? Я такая дура, мне так стыдно…

– А зато я тебя рассмотрел всю! В бюстгальтере и трусиках!

– Толь, ну пожалуйста… – и Рукавишникова покраснела.


Она не сказала мне «Дурак!», блин! И это обнадеживало.


Когда я ехал в ночном поезде (все тот же московский, он приходит в Барнаул около шести утра), я, перед тем, как уснуть, подумал – правильно, что я открыл счет в Сбербанке, и все до копеечки деньги, что я получаю на товарной станции, кладу на него. Пока там лежит всего 73 рубля, но посмотрим!

И еще, уже в полудреме, мне вдруг подумалось, что у сил, которые перебросили меня из одного времени в другое, могут быть свои цели… То есть у меня – свой план, а у них – вовсе даже наоборот…


До Нового года время текло более-менее размеренно. Рукавишникова иногда звонила мне по вечерам, звонил и я ей, но реже. Конец года выдавался насыщенным – мы в «Белых крыльях» готовили новую программу.

Юлька хотела обновить свой репертуар, да и мне нужно было подумать об этом. И с этой целью я как-то достал «Панасоник», аудиокассеты к нему, и в один из дней, когда остался дома один, покопался в записях.

И подобрал Юльке десяток песен из репертуара певцов «шансона», переписал слова, заменяя некоторые на более благозвучные в соответствии со временем (ну, например, не «пацанов в долгий путь провожал», а «нас, ребят, в долгий путь…» и далее по тексту). В основном это были песни группы «Кокуйские острова».

Правда, там почти всегда нужно петь на два голоса, и Юлька упрашивала меня петь дуэтом, но я сначала упирался. Дело в том, что я до этого всегда пел основную партию, то есть – первым голосом. Мне трудно давалось осваивать «вспомогательную» партию второго голоса.

Но попробуйте отказать Юльке, которая, сложив руки перед собой, начинает примерно так:

– Толюсик, миленький! Ты посмотри, кто тебя просит! Самая красивая девушка курса, «прима» ансамбля, безнадежно влюбленная, и из-за отсутствия надежды выгоревшая почти дотла изнутри девушка, живущая лишь музыкой! Так неужели ты… – и так далее.

И я, морщась про себя, соглашался, и раз за разом под руководством терпеливого Олега, проигрывавшего на «Ионике» мне партию второго голоса, «долбил» и «долбил» эту клятую партию… А Юлька тем временем сидела на своем любимом месте в первом ряду зала, вытянув ноги, и с довольной улыбкой наблюдала за моими мучениями…

Но вода камень долбит, и постепенно дело пошло. И когда перед Новым годом мы устроили генеральную репетицию, и Юлька пропела все новые песни, присутствующий Варшавнин захлопал в ладоши и сказал:

– Все! Поете на новогоднем вечере для преподавателей! И ты, Анатоль, несколько романсов приготовь – ну, тех, что на стихи Есенина.


А на вечерах отдыха разных факультетов мы параллельно продолжали играть и петь, как и раньше. И именно в это время я пару раз перестал отбиваться от поклонниц и переспал с несколькими из них.

Ну, а чего? Жанны рядом со мной не было… А естество брало свое…


Новогоднюю ночь 1967 года мы встретили с Варварой и ее родителями в Боговещенке, у них дома в Загортзерне. Была наряженная сосна, было веселое застолье, потом часа в два мы с Рукавишниковой пошли пешком в центр на площадь, на елку.

И пришли обратно тем же путем, которым ровно год назад я провожал Варьку с новогодней вечеринки домой… И добрались мы примерно в то же время.

А в шесть часов мы стояли у подоконника в ее комнате и смотрели в окно, за которым опять шел снег, и легкий ветерок то и дело взметывал снежинки, и они взлетали, и, покружившись, падали вновь.

Ровно в шесть часов я взял Варино лицо в свои ладони и ласково поцеловал ее. И мы продолжали стоять, а Рукавишникова вдруг стала рассказывать, как тогда, когда я ушел, она стояла так же у окна и воображала, что я сейчас вернусь, а она выбежит и бросившись мне на шею, крепко поцелует… А потом мы зайдем и… – Тут она замолчала и крепко обняла меня. А я ее снова поцеловал.

– Но ты не вернулся. А я – я закрыла тогда глаза и пожелала про себя, чтобы ты любил меня и был со мной всегда-всегда… И когда легла спать, я так и заснула – про себя все говорила, говорила: «Пусть он будет моим! Пусть он будет моим!»

«Вот и недостающий фактор, подумал я. И кто знает, чье желание было выполнено – наше ли с тем, 17-летним Толиком, или желание Рукавишниковой… А может быть, именно так и необходимо для перемены жизни – чтобы и сам человек хотел перемен, и одновременно тот, ради которого осуществляется перемена…»

Тут я запутался, и уложив Варьку в постель (она теперь не стеснялась предстать передо мной в нижнем белье и, похоже, ей нравилось, когда ее, как дитятю, укладывают спать, целуя при этом в лобик), сам же ушел спать в гостиную, где мне было постелено на диване. И глядя перед сном на мигающую огнями электрогирлянды сосенку, стоящую рядом с моим изголовьем, я думал, что теперь, по большому счету, уже неважно, кто и п о ч ем у произвел перемены в нашей жизни: главное, доказать этой самой новой жизнью, что перемены были совершены не зря.


Ну, а наше выступление на новогоднем вечере профессорско-преподавательского состава, которое состоялось вечером 13-го января, произвело фурор.

Песни Юлькиного репертуара ведь были ранее неизвестны, исполняли мы их, смею надеяться, хорошо, и поэтому хлопали Юле от души.

Но потом какая-то дама (позже мне сказал, что это была декан филологического факультета, доктор наук, профессор и т.д.) вдруг сказала:

– А кто из вас, ребята, поет романсы на стихи Сергея Есенина? Мне студентки на семинарах уши прожужжали…

И мне пришлось спеть сначала романс «Почти устал» (причем я предупредил, что к творчеству великого поэта этот романс отношения не имеет), а затем спел «Покраснела рябина, посинела вода», следом за этой – «Небеса, небеса».

Хлопали мне сдержанно. И тогда в заключение я спел «Гори звезда моя, не падай».

Мы спели ее на три голоса, с использованием эхоэффета, и вот тут их проняло.

После нескольких секунд тишины начались овации. Мы их таки «достали»!

И тут на сцену вбегает Варшавнин и после наступления тишины говорит:

– Как вы знаете, с 3-го января началась сессия. И хочу проинформировать, что пока все эти ребята (он широко обвел рукой по периметру сцены) сдают экзамены только на «отлично» (это он приврал – у нас были в активе вместе с пятерками и две четверки). И вот у меня имеется золотой значок почетного члена ВЛКСМ – победителя всесоюзного соцсоревнования, который нам прислали из Центрального комитета комсомола, и я хочу вручить его…

– Конечно, Монасюку! – сказала декан филфака. И Борис, пожав плечами, направился ко мне.

Я мельком глянул на Юльку – у нее дрожали губы, большие серые глаза начали набухать слезами.

И тогда я вышел вперед.

– Спасибо, товарищи! За такую высокую оценку моего исполнения, – сказал я. – Но вклад Юли Чудновской в нашу работу несравним с моим. И потом – она единственная дама в нашем мужском коллективе. Можно, Борис?

Я взял у оторопевшего секретаря комсомола значок из рук, подошел к Юльке и ловко прикрепил ей красивый, блестевший золотым ободком комсомольский значок на грудь.

– Он твой по праву, Юль, – сказал я.

В зале опять захлопали, причем все дружнее и сильнее, и Борису ничего не оставалось, как присоединиться к залу и хлопать вместе со всеми.

А наши ребята побросали инструменты и принялись обнимать и целовать Юльку.

А сама Юлька одновременно и смеялась, и плакала, и отбивалась от них.

А я стоял в стороне, хлопал вместе со всеми в ладоши, и в какой-то миг поймал взгляд Юльки, и в нем было столько всякого…


Сессию я сдал на «отлично», но каникулы пришлось делить между работой на товарной станции – и времяпровождением с ребятами. Дело в том, что именно на каникулы пришлись наши гастроли в Новосибирске – нас пригласил Новосибирский обком ВЛКСМ.

Причем Юлька теперь во время своих выступлений обязательно надевала на грудь золотой комсомольский значок – тщеславной оказалась наша Юлька…


Зима пролетела быстро, для меня она заканчивалась всегда в мой день рождения.

Но я решил совместить три праздника – день рождения, 23 февраля и 8-е марта.

Хотелось встретиться с Варей, да и Юльку порадовать. И мы с ребятами постарались вовсю.

Через знакомых девчонок из магазина «Подарки», что на Ленинском проспекте, мы достали польские духи. Французские были нам не по карману, а то бы девчонки из магазина нам и этот жуткий дефицит обеспечили!

Мы все «сбросились» и я купил два букета роз. Ну, и по три розы для всех девчонок, с которыми должны были прийти ребята из ансамбля!

Днем 7-го марта я проводил родителей на днепропетровский поезд и они поехали навестить моих дедов – уехали к маминой сестре Гале. Так что я был один, рано утром встретил московский поезд, на котором приехала Варя, и вот всей подготовкой празднования мы вместе с Рукавишниковой и занялись.

Мы готовили, расставляли стол и стулья, устанавливали мой верный магнитофон «Чайку», потом носили на стол посуду.

И мы бы не успели, если бы нам на помощь не пришли Петя Николаев с женой Леной.

Петька позвонил около двенадцати – он спросил меня, что бы я хотел получить в подарок от них всех на день рождения. И когда узнал, что мы «зашиваемся», тут же, не предлагая помощи, сказал:

– Так! Мы сейчас с Ленкой в магазин – и к вам! Поможем!


И около часа дня мы с Петром уже вовсю бегали по квартире, а девчонки возились на кухне.


Когда все собрались, сели за стол, слово взял Олег.

– Толя, мы все тебя поздравляем, и желаем тебе не только стать отличным юристом, но и продолжать петь вместе с нами. И мы дарим тебе… – тут Петр встал, вышел в прихожую и занес в комнату большую, блестевшую черным лаком шикарную – гитару!

Я взял ее в руки и от души поблагодарил ребят. А они хлопали, хлопали мне, а я провел по струнам пальцем, и спел две строчки, пока еще никем не написанные и не пропетые:

«Как хорошо, что все мы здесь

Сегодня собрались!»

И отложив гитару, поднял свой фужер.


Мы пили, веселились, а я сидел между Варварой и Юлей, которая одна была «без пары», и в какой-то момент вспомнил свое обещание, данное Юле.

И я предложил им обеим выйти со мной на кухню.

– Варюша, – сказал я. – Познакомься с самой талантливой девушкой университета, нашей основной солисткой Юлей Чудновской.

Варя протянула ладошку, Юлька засмеялась, пожала ее и сказала:

– Теперь буду знать, из-за кого Монасюк живет монахом… Он ведь ни на одну девчонку не смотрит, при его-то популярности! Слышала о тебе, Варя, и рада познакомиться. Обнимемся?

Они обнялись, Юлька показала мне из-за спины Вари большой палец.

Я засмеялся и пошел в комнату. Там уже вовсю танцевали, но я прервал танец, уменьшив громкость и предложил ребятам поздравить девочек.

Мы вручили им розы (достали из ванны с водой, дали подержать дамам в руках и тут же вновь поместили на место).

А подарки каждый мужчина сделал сам.

А вот Варьке Рукавишниковой и Юльке мы вручили по большому букету роз. И расцеловали их все по очереди.

А Варька подарила мне на день рождения (тут же, при всех!) авторучку с золотым пером (я вспомнил Жаннин подарок год назад, и подумал, что нелюбящие никого женщины воспринимают мир по-разному, а любящие – одинаково…).


А потом мы долго веселились. И уже поздно вечером кто-то из ребят попросил Юлю показать ее знаменитый сольный танец. А Юлька и не подумывала отказываться. Она встала, подошла к магнитофону и нашла блюз. Потом вытащила заколку и распустила платинового цвета волосы по плечам. И вышла на центр комнаты.

Под звуки блюза она, подняв руки над головой, начала танцевать.

Я подумал – вот ведь сколько раз видел, а все равно смотреть не надоело. Что значит – красота!

Юлька тем временем, полузакрыв глаза, изгибалась, как тростинка, но она не была бы Юлькой, если бы в самый апогей танца вдруг не сказала негромко: «И не надейтесь, стриптиза не будет!» и сразу же склонилась перед нами в грациозном поклоне.

И захохотала! И позвала Варьку на кухню к открытой форточке перекурить.

Рукавишникова не курила, да и сама Юлька вообще-то – тоже, но выпендриться с сигаретой между пальцами любила. Будуарную гранд-даму изображала, блин!


Ее-то мы с Рукавишниковой и пошли провожать. На стоянку такси. И вот во время этой неспешной прогулки как-то так получилось, что Варвара возьми – и скажи Юльке:

– А ты приезжай ко мне в гости! Я тебя свожу к скамейке, где Толик с ребятами пел, и все покажу!

– А я и приеду! – завелась Юлька.

– А и приезжай! – не отступала Варька.

– А и приеду! На майские и приеду! Переночевать пустишь?

– Да конечно!

Юлька, смеясь, чмокнула меня на прощанье в щеку, с Варей они обнялись, и я слышал, как она шепнула Варваре на ухо:

– Я приеду! Созвонимся!

И держа в руках розы, села в такси.


Так началась эта дружба, которую девчонки пронесли через всю жизнь…


А когда мы шли домой, Варя, прижимаясь к моему плечу, сказала:

– Вот теперь, Толя, мне будет легче ждать тебя. Какие же у тебя хорошие друзья!

А я шел и думал, что вот Юля – красивая, умная, утонченная, а ведь одна… Ни подруг, ни… Тут я запнулся. Почему имело место это второе «ни…», я догадывался, конечно.

Но тут дело в другом. Юля – в высшей степени незаурядный человек, а такие люди обычно ведь и бывают одиноки. Решая глобальные задачи (или живя собственным миром) они самой своей необычностью отпугивают от себя людей…


Когда мы пришли, было около десяти вечера, Варька принялась помогать мне убирать посуду, а когда мы закончили, было уже более 12 часов ночи.

Как-то неловко было предлагать Рукавишниковой отправляться к тете, даже в собственном сопровождении. И я спросил ее:

– Переночуешь здесь? Я тебе постелю в спальне у родителей!

Рукавишникова решительно подошла к телефону, набрала номер и коротко переговорив с тетей, сказала мне:

– Все в порядке! Толь, так спать хочется!

Я пошел в спальню, поменял белье на постели мамы, и вернувшись в гостиную, сказал:

– Ну, все, можешь искупаться в ванной, и ложиться. Только розы свои потом снова в ванную в воду положи!


Она не пошла в спальню, а пришла в мою комнату, вся завернувшись в купальное полотенце. А я это предвидел, тем более, что мы все-таки выпили достаточно за день. И – не раздевался, а сидел за столом и читал книжку. И молча взял на руки Варьку, унес ее в спальню, уложил в постель и накрыл одеялом.

– Тебе в институт нужно поступить, – сказал я ей. – Так что думай об учебе!

И увидев задрожавшие от обиды губы, сказал, присаживаясь на край потели:

– Варюша, помнишь на лавочке у твоего дома мы говорили в прошлом году? Мы – не жена и муж, и я…

Она выпростала руки из-под одеяла и обняв меня за шею, прильнула ко мне.

У нее были изумительные груди. Не очень полные, но упругие, с розовыми сосочками. И меня чуть не скрутил спазм желания, я едва сдержал этот вовсе не ко времени сексуальный пароксизм. Я замер. Потом, справившись с собой, я оторвал Варюху от себя, вновь уложил ее и накрыл одеялом.

И прилег рядом, как тогда, осенью, 7-го ноября. Я гладил ее по влажным волосам, по лбу, касался кончиками пальцев век, и прикрывал их, прикрывал… И при этом шептал:

– Глупая ты моя, самая красивая, самая любимая…

И она уснула. А я смотрел на ее лицо, разметавшиеся по подушке волосы и думал, как сильно я ее люблю.


А Юлька ведь поехала в Боговещенку на первомайские праздники! И верная себе, выпендрилась и там!

Они вместе с Варварой и Надюхой Лишайниковой (теперь уже Бериковой) днем пошли знакомиться «с местами моей боевой славы». Потом, что вполне естественно вытекает из этих знакомств, Юля захотела познакомиться со всеми «моими» – девчонками, Бульдозером и Моцартом. Что вполне опять-таки естественно, чтобы полностью восстановить события годовалой давности, ребята взяли с собой инструменты, а девчонки – маракасы.

И не прошло и полчаса после этого, как по Боговещенке пронеслась весть – на Бродвее снова поют, наверное, Монасюк вернулся!

Но пел не я, пела Юлька, которая прекрасно изучила за год мой репертуар, и еще неизвестно, кто пел лучше – я год назад, или теперь – она?

Берик присоединился к ним часа через два, Юлька теперь пела свои новые песни, и ребята как-то очень быстро «схватывали» новые мелодии и поддерживали ее игрой на своих инструментах!

А девчонки самозабвенно танцевали, и иногда от полноты чувств после окончания песни и танца бросались Юльку обнимать и целовать, а та, смеясь, отбивалась от них, а Рукавишникова и Лишайникова хлопали так, что только что ладони не отбили…

И с ними в унисон хлопала в ладоши большая собравшаяся толпа.

Все это мне со смехом, взахлеб рассказала по телефону Варвара. А сама Юлька в этот момент уже ехала в поезде, возвращаясь назад в Барнаул.


И когда мы встретились на репетиции, я ее спросил:

– Как съездила?

– Нормально… – ответила она.

– Не могла не выпендриться? – спросил я, выказывая тем самым полнейшую осведомленность о происшедшем позавчера в Боговещенке.

– А пусть твоя Варька не думает – мы тоже кое-что можем!

И увидев мое расстроенное лицо, сказала:

– Монасюк, не переживай – мы с ней подруги на века! Все хорошо!


Время шло. Весна была дружной, уже к середине мая деревья стояли покрытые листвой, а там сначала зацвела черемуха, наполняя воздух микрорайонов с частными домами горьковатым терпким запахом, а вслед за ней – сирень, и тут уж аромат цветов заполнил весь город!

Варька готовилась к поступлению в мединститут – мы с ней часто созванивались по телефону. А я – досрочно сдавать сессию, дома тоже все было в порядке (меня очень зауважали родители, когда узнали, что я подрабатываю на товарной станции), да и в университете – так же.


Все произошло совершенно неожиданно вскоре после того, как родители уехали в отпуск в Крым, а я – закончил 25 июня сессию сдачей (как всегда – на «отлично») брачно-семейного права.

Днем в дверь квартиры раздался звонок, я открыл дверь и увидел перед собой Валю Разину.

За это время я попросту забыл о ней. И сейчас был весьма удивлен ее появлением.

– Пустишь? – спросила меня Валя и, конечно же, я ее впустил.

Мы поговорили, в частности, я получил ответ на вопрос, почему видел перед Новым 1966 годом такие странные сны – оказывается, ее бабушка – цыганка, и она прочитала одно из моих последних писем Вале. И оно не понравилось старухе, и та стала насылать на меня порчу… Пока не узнала Валя и не запретила любимой бабуле такими вот образом заступаться за внучку.

Это, правда, не объясняло тот факт, что я совершенно определенно висел т о г д а ночью под потолком над кроватью…

Мы посмеялись, приближался вечер…

Все, что произошло вслед за этим, иначе как злым роком не назовешь.

Мы поговорили о ее делах – Валя приехала узнать условия поступления в пединститут, и у нее был билет на вечерний поезд.

Как и почему оказалась в Барнауле Рукавишникова – я не знаю. Ведь это был обычный будний день!

Итак, я готовил ужин, чтобы покормить на дорогу Валентину, и когда в дверь позвонили, крикнул Разиной: «Открой дверь, кто там?». И заглянул в прихожую в тот момент, когда Валя и Варя стояли друг перед другом… А на заднем плане выглядывал в прихожую я, с ложкой в руке и фартуком на животе.

Варвара видела когда-то фото Разиной и не забыла ее лица. Она побелела и повернувшись, побежала вниз по лестнице.

А я просто окаменел. Я не помню, как проводил на поезд Валю, как купил на обратной дороге несколько бутылок вина и потом сидел на кухне, и пил вино стакан за стаканом, а передо мной стояла Варькина фотография.

Не помнил, что сказал позвонившей мне Юльке, из-за чего она прилетела ко мне и чуть не полчаса била ногами в дверь, пока я, уже пьяный в умат, не открыл ее и в буквальном смысле не «ссыпался» на руки девушки…

Я осознал себя лишь проснувшись утром, сразу, как от толчка, и увидел перед собой лицо лежавшей рядом совершенно обнаженной Юльки. Она смотрела на меня своими серыми глазами, и в них было столько муки и одновременно – сочувствия, что я вдруг вспомнил все.


Как она затащила меня в комнату, как раздевала и укладывала в постель. Как я схватил ее за руку, не отпускал и говорил, говорил… Наверное, рассказывал о случившемся. Как Юлька заплакала, прижала мою голову к себе, как меня охватило животное чувство обладания, перемешанное со злостью на всех женщин, и я стал срывать одежду с Юли, а она лишь молча терпела. Как терпела она грубый секс с моей стороны, и когда до меня дошло, как ей, наверное, было больно, а она терпела, потому что принимала на себя всю мою боль и всю мою глупость, то…

То я спрятал лицо в подушку и замычал, сжав зубы, от стыда.

Я мычал, раскачивал головой, и не знал, куда деваться от всего, что я натворил за эту дикую ночь…

А Юлька вдруг положила свою руку мне на голову, прильнула ко мне и стала шептать:

– Не держи ничего в себе, успокойся, ничего плохого не было… Это был не ты, это была твоя боль и недоумение от того, что все произошло так нелепо… Не думай обо мне, все хорошо…

И этим она сделала мне еще больнее, и я повернулся к ней, чтобы объясниться, но вместо этого вдруг обнял, прижал к себе, и ее упругая грудь, ее тело, вся она вдруг вызвали у меня новое желание.

А Юлька почувствовала это (Еще бы! Когда мы лежим, прижавшись друг к другу голые!!!), и прошептала, отодвигаясь от меня и улыбаясь:

– Дай мне хотя бы в ванную сходить, помыться. И простыни нужно поменять. Да и тебе помыться бы не мешало… Толя, давай я тебя искупаю!

И она, стоя на коленях на кафельном полу ванной, нежными движениями обмывала меня, и при этом смотрела на меня с таким состраданием, что я не удержался – заплакал, уткнувшись лицом ей в живот…

– Поплачь, поплачь, тебе полегчает… Монасюк, гад ты такой, что же ты со мной-то делаешь…

И мы плакали оба, а потом, лежа голые и неприкрытые ничем на свежезастеленной постели, мы любили друг друга, и я старался быть осторожным, потому что боялся того, что я натворил с ней ночью. И поэтому я шептал:

– Юленька, милая, тебе не больно? Прости меня, прости меня, пожалуйста… Ты только не уходи, не бросай меня сейчас одного…

И слышал в ответ шепот:

– Все хорошо… Толик, как же я люблю тебя… Спасибо тебе, любимый мой…


Мы любили так друга друга два дня. Мы прерывались лишь, чтобы вымыться в ванной, сменить белье и иногда – забегали на кухню и, стоя, прикрытые лишь простынями, торопливо ели и пили что-то. И тут же снова валились в постель, и я снова слышал горячечный шепот Юльки: «Толик, любимый мой…»

А иногда – наоборот: «Монасюк, что же ты со мной творишь, паразит ты такой? Что я потом без всего этого буду делать?» И при этом она прижималась ко мне так, словно хотела слиться со мной воедино навсегда.


А на третий день утром я проснулся и увидел, что Юли нет, а на столе лежит записка:

«Монасюк! Проблему нужно решать в корне, а все что мы делаем – это не решение, это паллиатив.

Я уехала за Варькой. Не сомневайся – я ее тебе привезу. Будь мужиком, возьми себя в руки, и убери все – перестирай все простыни, перемой посуду и уничтожь все следы пребывания женщины у тебя в квартире.

Иначе она не поверит, что это была я, а подумает на твою Разину. И вот тогда ты точно потеряешь свою Рукавишникову.

Чудновская»


Фамилия была подчеркнута тремя линиями – Юлька была верна себе, это она так показывала свое превосходство над Варькой!


Они стояли передо мной в дверях, обе, такие разные и одновременно такие одинаковые!

Может быть, их роднило чувство, которое они испытывали ко мне?

– Мы пройдем? – сказал Юлька, отодвинула меня одной рукой в сторону, и ведя Варю за руку, провела ее в мою комнату.

Потом вышла ко мне в прихожую и негромко сказала:

– Если хочешь сохранить ее – немедленно переспи с ней! Она – из категории девчонок, которые только после этого чувствуют себя собственниками! Понимаешь? Не ты будешь обладать ею, а она тобой! Без этого, Толя, она подсознательно думает, что ты не интересуешься ею, а значит – у тебя может быть другая женщина!

Монасюк, ну, не будь ты гадом, не мучай девчонку! На, это гормональный препарат от беременности, пусть использует, как написано в инструкции. А я пошла!

Но я придержал ее.

– Юль, а как же ты… Мы же с тобой…

Она остановилась, подошла ко мне и положила руки мне на плечи.

– Толя, после той истории я не могу иметь детей. Вообще!

И она побежала вниз по лестнице, но на миг остановилась и повернув ко мне лицо, на котором была какая-то горькая, что ли, улыбка, сказала:

– Ладно, Монасюк, не переживай за меня! Я ваших детей воспитывать буду!

И убежала. А я стоял и думал, что какие же дураки мужики, которые сравнивают женщин с самками, называют блондинок дурами…

Сзади неслышно подошла Варя и обняла меня.

– Пойдем, Толь, – сказала она. – Юля права: сегодня ты от меня никуда не денешься…

Ну, Юлька! Она и Варьку убедила в том, что ей со мной нужно обязательно переспать.


Варя стояла передо мной с бледным лицом, а я раздевал ее. Я снял с нее бюстгальтер, а когда она попыталась прикрыть груди руками, я убрал их и нежно поцеловал сначала одну грудь, потом вторую. Потом я разделся сам, оставшись лишь в трусах, и только после этого я уложил Варю в кровать и аккуратно снял с нее трусики…


Я проснулся от того, что мне что-то щекотало лицо. Было еще темно, но я разглядел в темноте комнаты лицо Варьки и понял – что-то случилось!

– Что такое, Варь? – спросил я. И услышал в ответ:

– Я тебя люблю… Я тебя так люблю… И я соскучилась…

– Варюша, ты теперь взрослая. Так что – без всяких там смущений – иди прими гормон…


Так мы фактически поженились… И заставила нас сделать это Чудновская Юлька, которая настолько сильно любила нас обоих, что на полном серьезе собиралась воспитывать наших детей…


Глава 13-я. И трудовые будни | И на этом все… Монасюк А. В. – Из хроник жизни – невероятной и многообразной | Глава 15-я. Свадьба, свадьба, кольца, кольца…