home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 13-я. И трудовые будни

сентябрь/октябрь 1966 г.


И вновь начались наши «гастроли». Но если в августе мы выступали в основном перед студенческими строительными отрядами и сельский молодежью (по просьбам районных комитетов ВЛКСМ), то теперь охватить нам предстояло чуть ли не сотню студенческих бригад, которые работали на уборке урожая – в основном, картофеля и свеклы.

Сентябрь стоял великолепный. Тепло было так, что студенты до середины сентября купались в озерах и речках, причем часто это были горные речки с ледяной водой.

Мы давали по три выступления в день. Одно – утром, другое – перед обедом. Затем мы обедали и с набитыми животами дремали в автобусе, который неспешно вез нас к последнему месту выступлений этого дня – вечернему. Но на этом день не заканчивался.

В темноте мы ехали к месту следующего утреннего действа – и именно возле него размещались на ночлег. Ведь нам предстояло порадовать очередную студенческую бригаду с утра – прямо после завтрака!

И тут же устремиться к следующей бригаде, чтобы я успел попеть им до обеда!

Да-да, именно так – утренние и дневные выступления теперь «обслуживал» я, зато вечернее, совмещенное с танцами, было на плечах Юльки.

Первый день наших сентябрьских гастролей мы попробовали работать по-старинке, как в августе – и уже во время ночной поездки к месту ночевки и утреннего выступления поняли – мы не вытянем! Второй месяц, без обновления репертуара – да нас начинало тошнить от повторения одних и тех же вещей! Вдобавок, Олег Ребров, наш руководитель, сделал важное замечание – если мы не разделим нагрузку, мы, солисты, не «вытянем» сентябрь до конца.

Конечно, получалось вроде неравномерное разделение – мне ежедневно по два выступления, а Юле – одно, но когда мы принимали решение, именно я предложил такое разделение.

– Юльке, – сказал я, – петь труднее. Вечером на танцах у нее эмоциональная и физическая нагрузка в два раза больше.

И я показал, начав выкрикивать: «Дава-а-ай!, Дава-а-ай!!!» и «Поеха-али!». При этом я изображал движения рук, ног и корпуса Юльки.

– Во-первых, – обиделать наша «прима», – никакая не Юлька. А во вторых, что, вот так противно я двигаюсь?

Я засмеялся, пересел к ней на сидение и обнял ее со словами:

– Юль, ты двигаешься так, что мы на тебя смотрим, и…, – тут я запнулся не зная, как передать приличнее выражение «Чуть с конца не капает…»

Но Юлька поняла, и пацаны поняли, и сначала засмеялись они, а потом и Юлька..

– Ну вы и сволочи! – сказала она, смеясь. – И гады!

– Зато мы тебя любим! – хором ответили «сволочи».

А я все равно смутился.

Но что-то Юлька там себе навоображала. Через день, когда мы уже располагались на ночь, Олег вспомнил, что не подписал концертную ведомость после только что «выданного» концерта с танцами и сказал, что нужно вернуться. Мы единогласно постановили – сейчас ставим палатки, и все отдыхаем, а Олег, раз он такой безголовый, пусть возвращается в автобусе и рано утром оформляет все бумаги.

А мы дадим концерт без клавишных, и пока я буду петь, он подъедет. И мы все двинем дальше.

– Вы с Юлькой езжайте, пока доедете – все там будут спать. Ну, и вы спите, а прямо с утречка все подпишите и приедете. Да печать не забудьте поставить!

– Я не поеду! – заявила Юлька. – Я уже спать хочу!

– С кем? – спросил ее, улыбаясь, наш бас-гитарист Дима. Мы ведь по двое в палаткам спим!

– Олег с кем спит в палатке? С Толиком? Вот на его месте я и буду спать!

И она полезла в мою палатку.

– Ну, держись, Толян! – шепнул мне ударник Серега.

И ребята, пересмеиваясь, полезли в палатки и начали укладываться.

И я полез! Тихонько прилег рядом с Юлей, укутался своим одеялом, и приготовился спать. Но не тут-то было!

Я вдруг почувствовал, что край одеяла отодвинулся и ко мне под бок прильнуло что-то горячее и приятно пахнущее.

– Толь, а Толь! – раздался Юлькин шепот. От нее пахло духами, сладким вином, которое мы пили за ужином. – Ну, Толя!

Я молчал и делал вид, что сплю. Юлька не вызывала во мне желания – я как-то привык вопринимать ее, как сестру.

– Толька! Монасюк, гад!

И тут я прыснул. И, подсунув руку ей под голову, обнял и прижал к себе.

– Ну, чего тебе? – спросил я.

– Ну, я замерзла! Согрей сейчас же! – потребовала она.

– Способом? – спросил я. – Наружным, внутренним?

– Пошляк… – Она замурлыкала и стала прижиматься ко мне посильнее. – Толь, ну я что, совсем тебе не нравлюсь?

Я поерзал на матраце, повернулся к ней лицом и ласково поцеловал ее в губы. Легонько, по-родственному!

Потом прижал ее голову к груди и стал шептать ей на ушко.

– В одном райцентре – мы были в нем в конце августа – живет одна девочка. Она очень похожа на тебя, но ты наверное, красивее, Юль!

– Правда? – Она подняла голову и тоже поцеловала меня.

И снова спрятала лицо на моей груди.

– А дальше? – прошептала она.

– А дальше на свою беду ее встретил я. И полюбил так, что вот уже несколько месяцев мне никто другой не нужен…

– Счастливая она! – Юлька повозилась, обняла меня покрепче и еще раз поцеловала. – Познакомишь с ней?

– Познакомлю! Давай спать!

– Давай… Какая же она счастливая, твоя девочка!

– Это вряд ли! Давай спать, Юлек!

И мы уснули, сломленные и усталостью, и легким хмелем. И спали так, обнявшись, до утра.

А утром нас разбудили ребята – пора было собирать палатки.

– Ничего себе!.. – протянул гитарист Колька. – Ну прямо сиамские близнецы! И ведь ничего у них, похоже, не было, паразитов!

– За кого ты нас принимаешь? – Юлька была снова сама собой – она стояла, вытянувшись в струнку, подняв руки и потягиваясь. Ну, прямо как кошка! – Никто и не собирался – я тебя спрашиваю – ты за кого меня принимаешь?

– Не слушай никого, Юль! – сказал я. – Кончайте, пацаны, вы чего вообще подумали?

И я, поймав на себе благодарный взгляд нашей Юлианны, понял, что отныне приобрел еще одного надежного друга.

И когда мы садились в приехавший за нами грузовик, который должен был отвезти нас к месту утреннего концерта, она мне украдкой шепнула:

– Не забудешь познакомить нас?

И я понял, что она имела в виду, и кивнул головой.


В Боговещенку мы попали ближе к концу сентября, выступали не в самом поселке, а в одной из бригад, где разместились студенты (между прочим, наши, университетские, так что мы выдали по-полной программе: пел и я, и Юлька, и нам хлопали, а потом долго были танцы). Так что даже если бы я и хотел, с Рукавишниковой встретиться я бы не смог.

Но я не хотел. Пока – нет!


Вернувшись в конце сентября в Барнаул, мы были грязными, злыми, усталыми, но довольными.

Все закончилось, а кроме того – нас наградили грамотами крайкома ВЛКСМ, а потом Варшавнин вручил нам премиальные и командировочные. И у нас были теперь и деньги, и почет.

Поэтому на следующий же день мы опять сходили все вместе в баню, где парились, наверное, раза по три, потом, встретившись в вестибюле с раскрасневшейся от пара Юлькой, пошли ко мне пить пиво.

Гоньбинская баня располагалась в десяти минутах ходьбы от моей квартиры, был день, мать была в школе, отец на работе.

И мы купили по полиэтиленовому пакету пива, ухитрились донести пакеты, «не лопнув» их и затем перелили пиво в два ведра, и поставили ведра на стол в гостиной, и заставили меня притащить и включить «Чайку-М», а потом мы черпали чайными чашками пиво прямо из ведер и пили, пили, пили… И вспоминали забавные случаи из недавних гастролей, а затем Юлька разбросала по плечам свои мокрые волосы, вышла на середину комнаты и под медленный блюз стала танцевать, стоя на месте, изгибая волнообразно туловище и закрыв от наслаждения глаза… А мы смотрели на нее, любовались красотой ее движений и нам было хорошо…


И начались учебные будни.

Лекции сменялись семинарами, я старался не запускать учебный материал, а так как мы первый месяц не собирались на репетиции, то учиться мне было легко.

Все ребята из ансамбля были городскими, из непростых семей, у всех дома были телефоны, и как только отцу провели домой «воздушку», по вечерам мы теперь перезванивались постоянно – а что вы хотите, два месяца можно сказать, под одним одеялом провели вшестером (Юлька и водитель автобуса, напомню, спали в салоне).

Конечно, чаще всего звонила Юлька – как все девчонки, она любила поболтать.

Звонок, я читаю учебник в своей комнате, голос мамы:

– Сынок! Тебя к телефону, Юля!

Они уже, значит, по телефону познакомились. Ну, в этом была вся Юлька – коммуникабельная, непосредственная и по своему очень чистая. Но болтушка!

Я беру трубку:

– Алло!

– Анатоль? – голос у Юльки томный и сексуальный. – Анатоль, Юлианна сгорает от страсти. Хочу тебя, Анатоль! А-ах! Оо-ох!

– Хватит врать, – смеюсь я. – У нас с тобой платонические отношения!

– Хотите других? – ту же предлагает она. И слышно, как на той стороне линии она зажимает рот ладонью.

– Юлька, я к семинару готовлюсь! Говори по делу!

– Давай по делу! – голос у Юльки уже звонкий, радостный. – Пойдем завтра в кино в «Россию»? Идет «По тонкому льду», хороший приключенческий фильм!

– А кто еще пойдет?

– Да все наши! Мне сказали, чтобы я тебе позвонила – ребята поехали в магазин новые инструменты смотреть!

– А что, профком деньги выделил?

– И профком, и крайком комсомола!

– Здорово! Ладно, пойдем в кино. Кто билеты берет?

– Я! Я же живу рядом. Встречаемся у входа без пятнадцати семь. Чтобы мороженое успеть купить!

– Я приду.

– Пока! Целую в щечку!

– Могла бы и в губы!

– Не могу! Такие, как я, яд для чужих мужчин, а ты…

Кладу трубку. Отбой!

Прервала, Юлька, паразитка… Иду снова к столу, а на душе хорошо…


В это же время я предпринял еще один важный шаг. Я нашел работу.

Мне не хотелось полностью зависеть от родителей. И если бы к стипендии в 27 рублей я мог бы прибавлять ежемесячно еще рублей 50, то чувствовал бы себя независимым. Кроме того, я собирался начать копить деньги.

И я пошел на товарную станцию железной дороги. Где велись разгрузочно-погрузочные работы круглые сутки.

В ситуации я разобрался быстро – бригады грузчиков, в том числе – для ночных работ, набирали непосредственно бригадиры. Мне посоветовали обратиться к Егору Константиновичу, или как его все называли – «Константинычу». Это был средних лет кряжистый, с вислыми усами и острым взглядом мужчина, который сразу же сказал мне:

– Хочешь по ночам работать? Студент? Вот ящики, вон вагон. Вот тебе «верхонки». Вперед!

Посмотрев, как легко, без особого напряжения я таскаю тридцатикилограммовые ящики, он сказал:

– Годится! Фамилия как? Монасюк? Когда выйдешь на смену? Как часто сможешь работать?

Договорились, что для начала я буду выходить дважды в неделю – в ночь на воскресенье, и в ночь на среду. Это позволило бы мне «спать на лекциях» лишь один раз в неделю. Но давало бы мне заработок до восьмидесяти рублей в месяц!


И я начал работать. Но уже во время третьего выхода заметил в работе грузчиков что-то неладное. Они слишком часто роняли и разбивали некоторые ящики, потом собирали рассыпанные банки, пакеты и сложив обратно, забивали ящики снова.

Заинтересовавшись, я скоро разобрался в сути дела – пересортица! Искусно перемешивая товары разных сортов, можно было добиваться значительных выгод! Для работников баз, получающих ящики.

Выгоду имели и грузчики, естественно.

Я поговорил с Константинычем, и он предложил мне либо участвовать в общих делах, либо увольняться.

– У меня другое предложение, – сказал я. – Я не буду участвовать в ваших делах. Но работать буду. И вот почему.

Кто над вами начальник? Управление дороги, местные власти, райком и так далее. И если возникнет проблема, вам может потребоваться помощь компетентного человека. А у меня отец – заместитель председателя краевого суда!

Он никогда не возьмет ни копейки! И никогда не будет никого отмазывать! Но если вы попадете под суд, он может обеспечить честное рассмотрение дела. Проследить, чтобы именно так и было!

Так что подумай, Константиныч, кому из нас больше нужно, чтобы я работал у тебя, причем в делишках ваших не участвовал. Вот тебе номер моего телефона, передумаешь увольнять меня – позвони!


Константиныч позвонил через пару недель, и с тех пор я выходил всего раз в неделю, в ночь на воскресенье, и он ставил меня на наиболее выгодные выгрузки и погрузки.

И мы с ним всегда здоровались за руку. Как равные.


Примерно в это время однажды вечером раздался междугородний звонок, так вышло, что трубку взял я. К этому времени я поставил себе на стол параллельный аппарат, чтобы не бегать в гостиную к телефону по десять раз за вечер.

Я снял трубку – звонила Варвара. И у меня сжалось сердце – так я рад был этому звонку. Но я не имел права показывать этого!

– Толя, здравствуй. Это Варя, Рукавишникова…

– Я тебя еще не забыл! Узнал. Говори, зачем звонишь?

– Толя… – она замолчала. Потом всхипнула: – Ты не мог бы приехать? Пожалуйста, я тебя очень прошу!

– Я просил тебя уйти из моей жизни! Что тебе нужно?

– Толь, я не знаю… Я совсем запуталась…

– Рукавишникова, – я старался теперь говорить как можно мягче. Я ведь просил тебя разобраться в своих чувствах! И только после этого снова появиться в моей жизни. Варь, тебе придется стать наконец, взрослой! Вспомни – ведь это ты тогда, в сентябре, в парке, подсела ко мне на скамейку!

Это ты пришла на Новый год в ту компанию, где был я, и уговорила меня проводить тебя!

Это ты пришла на пьянку нашего класса восьмого марта, ждала меня, потом устроила скандал!

Хватит, Варя? Или нужно продолжать? Понимаешь, складывается впечатление, что ты взбалмошный несносный ребенок! Иначе как же после всего того, что было, ты не можешь мне просто сказать – Толя, ты прости, но я не люблю тебя! Не обижайся, ты мне нравишься, но я не хочу за тебя замуж! Для этого нужно очень любить, а я…

Или, наоборот – Толя, я тоже люблю тебя! Просто скажи – я т о ж е люблю! И все!

Именно так, Рукавишникова, и поступают взрослые люди. А ты… ты просто, как подросток! Не выросла ты, что ли? Это же дети так делают – сегодня ты мой, я с тобой играю, в завтра ты чужими духами пахнешь? Получай по морде, и мы больше не играем!

Варя! Я начинаю уставать от тебя, пойми ты! Елки палки, да я теперь даже не знаю, как сам к тебе отношусь!


Повисло молчание. И я спросил:

– Рукавишникова, ты где? Ты чего замолчала, Рукавишникова?

– Толь, я не знаю, что говорить… А без тебя не могу – плохо мне… И что делать – не знаю…

– Ну, посоветуйся с подругой!

– У меня нет такой подруги…

– Тогда – с мамой и папой! Понимаешь? С родителями поговори откровенно! И только тогда звони, Рукавишникова! Это я тебе даю последний шанс. Ты понимаешь меня? Последний, Варька! Помнишь «Трамвай последний?» Там слова есть: «Кончено – и баста! Опоздал всего лишь…» Рукавишникова, не опоздай! Посоветуйся, и определяйся уже! А то ты меня замотала!


Такой вот конкретный разговор. Но я правда начал уставать от всей этой бодяги.

Сразу, как только я приехал, я до первых холодов тренировался теперь на открытом воздухе, в парке «Юбилейный».

Рано утром я надевал спортивный костюм и легким бегом направлялся в парк. Бежать мне приходилось минут двадцать пять, и потом с полчаса я делал ката и возвращался домой к половине восьмого. Это – если можно было опоздать на первую пару занятий. Так что тренировался я от силы два раза в неделю – только, чтобы поддержать форму. Если прибавить к этому, что я таскал тяжеленные ящики и мешки, спортивный тонус у меня был на высоте. Для проверки его я решил помочь Юльке. Юлька жила на улице Союза Республик, во дворах, и там собиралась местная дворовая компания. Как-то раз Юлька сказала нам, что они ее замучили – хамят, матерятся, а недавно один прицепился к ней и принялся «лапать».

Собственно, после этого случая она и пожаловалась нам с ребятами. Во время вечернего киносеанса.

Представить, как нашу нежную, тоненькую Юленьку кто-то… Ребята возмутились, и заявили, что сегодня же… А я их охолонил:

– Сделаем по-другому.

И после сеанса я пошел провожать Юлю один. Когда мы поравнялись с подъездом, возле которого на лавочках сидела шпана, хулиганы, как я и ожидал, не преминули подставиться.

– Смотри, новый е… рь идет! – сказал один из них.

– Он? – шепотом спросил я Юльку.

Она кивнула.

– Подождите меня, Юля, пожалуйста! – подчеркнуто вежливо громким голосом сказал я. Я вернулся, подошел к «шпанистым», и первым ударом «клювом орла» (пальцы, сжатые щепотью») поразил вставшего мне навстречу подростка в болевую точку шеи. И тут же – простучал его обеими руками по болевым точкам корпуса. Он сломался и опал на асфальт, а я тут же, как на тренировке в ката, разнес весь этот «шалман» несколькими ударами ног и рук.

Полюбовавшись делом своих рук, я сказал корчащимся и стонущим на асфальте пацанам:

– Девушку мою зовут Юля. И если что…

На следующий вечер Юля специально прошла рядом с ними и, поравнявшись, негромко поздоровалась:

– Здравствуйте, мальчики!

И услышала в ответ: «Привет, Юль!» и «Здорово, Юля!» Отныне она была в этом дворе «своей».

А я порадовался, что не растерял форму. А все наши, которые наблюдали драку, стоя в сторонке, наутро восторженно цокали языком и упрашивали «научить их приемчикам».


В это же время у нас начала работать военная кафедра.

Еженедельно с нами теперь проводили занятия работники военной прокуратуры. И после окончания учебы мы обязаны были пройти двухмесячные сборы в воинским частях Сибирского Военного округа, поработать военными дознавателями, и по итогам нам будут присвоены звания «лейтенант юридической службы Советской армии».


Пока мой жизненный план выполнялся полностью. Срочная служба в Армии в прошлой жизни до сих пор представляется мне не иначе, как кошмар.


С конца октября мы также стали все чаще собираться по вечерам на репетиции. К этому времени я и Юлька подобрали себе новые песни для репертуара, и теперь наш художественный руководитель Олег расписывал партитуры, часами осторожно трогая пальцами клавиши своей «Ионики», подбирая мелодию. Одно время к нам на репетиции вдруг зачастил Борис Варшавнин, но как только мы заметили его нездоровый интерес к нашей Юленьке и то отвращение, которое выказывала девушка при упоминании имени секретаря комсомола, мы однажды прямо и открыто поговорили с ним.

Когда он пришел в зал, мы прервали репетицию и попросили Юлю выйти из зала. А потом Олег от имени всех нас сказал примерно так:

– Боря! Мы тебя уважаем, но Юлька – наша девчонка, и мы ее в обиду не дадим! Если не останешь от нее – мы просто все уйдем из ансамбля. Как, ребята? – И он обвел нас глазами, и мы все выразились в смысле, что да! Уйдем на фиг!

– Ну, действительно, Борь! – заговорил самый старший из нас, двадцатипятилетний Петя Николаев с последнего курса истфака). Ну что, тебе девчонок мало, что ли? Да на тебя вон первокурсницы все смотрят, открыв рот – только свистни!

А Юлька… Не надо ее трогать! То та история, а теперь вот, на Монасюка запала…

– Ты чего, Петь? – возмутился я, но Николаев лишь махнул рукой:

– Ну, если ты, Толян, этого не знаешь, то ты такой единственный из всех!

– В общем, решай, Боря, – подвел черту Олег.

Наш секретарь сначала покраснел – разозлился, значит, а потом вдруг взял – и рассмеялся.

– Нет, ну ты смотри – защитники! Золотая прям ваша Юлька! Да я…

– А и золотая! – разъяренная Юлька, которая подслушивала, конечно же, за дверью, пулей влетела в зал. – Золотая!

Но тут же остыла. Я же говорю – хорошая она, добрая и чистая. И тут она сделала самый верный шаг: она подошла к Борису и чмокнула его в щеку.

– Ну, извини, Борь, ну, другой мне нравится…

Варшавнин снова засмеялся и махнул рукой:

– Два идите вы! Ишь, сдружились… Нужны вы мне!


Но мы были ему нужны – всегда, и уже через день он пришел к нам по делу, и мы говорили, обсуждали, и никто даже не вспомнил о нашем разговоре. И никогда мы о нем не вспоминали.


Тем временем еще один разговор произошел в Боговещенке, в знакомом мне доме в поселке Заготзерно. Правда, содержание его я узнаю позже, но привести его стоит именно сейчас.


Разговор этот состоялся как-то вечером у Варвары Рукавишниковой с ее родителями – Людмилой Олеговной и Петром Петровичем.

Варвара к этому времени уже второй месяц работала секретарем в бухгалтерии элеватора.

Дело было сразу после того, как вся семья пришла с работы и после ужина затеяла вечернее чаепитие.

Людмила Олеговна мыла посуду, а Петр Петрович допивал тем временем свой чай.

Примерное содержание разговора таково – повторяю, о разговоре я узнал значительно позже.

– Мама, папа, я посоветоваться хочу! Мне очень плохо, а поговорить не с кем.

– Варюша, это из-за Толи Монасюка?

– Мам, это из-за меня! Понимаешь, я сама… я его… (плачет).

Людмила Олеговна обнимает Варвару, кладет ее голову себе на колени, баюкает.

– Варюш, ты рассказывай! Но сначала я хочу перед тобой извиниться. За то, что не сказала летом об отъезде твоего Толи. Он звонил тебе раз пять. Я плохо о нем тогда думала, ну, из-за этой песни про тебя…

– Мам, это не про меня песня… Просто совпадение…

– Ладно, Варенька, ты только знай, что мы с папой думаем о нем, как об очень хорошем молодом человеке. А теперь рассказывай.

– Мам, он сказал, что любит меня. И спросил, как я к нему отношусь

Отец:

– Нормальный вопрос. Человек говорит девушке – я тебя люблю. И тут же спрашивает – а ты меня? Так ведь всегда и бывает!

Мама:

– Подожди, Петя. Ну, и что ты ему ответила?

– Я сказал, что не знаю…

Родители переглядываются:

– Как – не знаю? Варя, если ты не любишь человека, нужно просто сказать, что не любишь. Нельзя кокетничать и обманывать – как это ты можешь «не знать»? Тебе ведь он нравится почти год!

Папа:

– Подожди, Люся! Что еще твой Толик говорил?

– Он сказал, что мы обязательно поженимся. Что у нас будут дети, и что он будет носить меня на руках. Но сказал, что нужно подождать…

– Как он тебе такое мог сказать? Ты же не сказала, что любишь – какая семья, какие дети?

Рукавишникова плачет. Навзрыд:

– Я спро… сила, что он хо… тел… сказать на вокзале… А он говорит, что если бы я сказала, что и я его люблю, он хотел ска… зать…, что мы поженимся и…


Прошло какое-то время. Все успокоились, сидят за столом. В чашках стынет чай. И Петр Петрович говорит:

– Вот что, Варя. А нам ты можешь сказать, как относишься к нему? Ну, какие чувства к нему испытываешь?

– Пап, я без него не могу… Я так его люблю… Мама, я ночью просыпаюсь и рукой его ищу…

– Варя, вы что, уже…

– Мама, ну что ты, он сказал, что ни за что до свадьбы и пальцем меня не тронет… А я все равно рукой его ищу…


– Ты слышишь, отец? У них разговоры идут о постели запросто, а эта дурочка считает, что не знает, как к нему относится… Варюша, доченька ты моя глупая! Ты просто позвони ему и скажи все!

– Да, Варенька, он судя по всему – очень хороший парень! И гораздо взрослее тебя!

– Ну да, мы вместе школу закончили…

– Это не показатель! Что он тебе последний раз говорил?

– Он по телефону сказал, чтобы я посоветовалась с вами, раз у меня нет подруги. И ска-а-азал… (плачет) что это последний шанс…

– Ну так иди и звони! И просто скажи все, что только что нам говорила!

– Я бо-ю-у-сь! Мам, он не простит меня! Он сказал, что я его замотала!


Отец смеется.

– Так ведь ты его и вправду замотала! У вас, дочура, сейчас такая стадия отношений, когда на полном серьезе начинают планировать взрослую жизнь. Он-то взрослый и планирует, а ты ведешь себя как ребенок…

– Вот и он так про меня го-о-вва-орит!…

Теперь смеется мама.

– Правильно говорит! Петр, может быть, ты позвонишь? Нашу дурочку нужно поставить в ситуацию, когда она просто не сможет не сказать все, как есть!

– Я не ду-уро-о-чка-а! – всхлипывает упрямая Варька.


И Людмила Олеговна говорит:

– Вот что! Я обещаю, что твой Монасюк приедет к тебе. И я еще и переговорю предварительно с ним!

– Не на-а-адо-о! – шмыгает носом Варвара.

– Надо, Варя! Он будет знать, что ты просто глупая дурочка!

– Он знает! Он так и сказал!

Папа:

– Варюша! (очень мягко – подходит, обнимает). А ты-то сама замуж за него хочешь?

– Папуль, еще как хочу!

– Ну! – разводит руками Петр Петрович.

– Ну, про «замуж» говорить рано, – тут же уточняет мама, – ты еще даже не поступила в институт! Толик твой вон учится…


Я действительно старательно учился. И на меня с уважением начинали смотреть преподаватели (ну, а у студентов я пользовался уважением давно – как только стал петь в ансамбле), и даже наш декан всячески выделял меня, ставя на общих собраниях курса в пример. Но я действительно учился очень старательно, даже во время ночных работ в пакгаузах и на разгрузочных площадках при любом случае простоя я доставал учебник, который брал с собой, и читал, читал.

Между прочим, из-за этого я заработал уважение и среди грузчиков.


В самом конце октября раздался очередной междугородний звонок (отцу часто звонили и из Москвы, и из других городов).

Но это был звонок мне. Звонила мама Варвары.


– Толя, здравствуйте! Это Людмила Олеговна!

– Здравствуйте, я узнал вас, Людмила Олеговна. Вы – мама Вари.

– Да. Вы меня простите, я очень виновата и перед Варей, и перед вами. Мне ведь тогда, на выпускном вечере рассказали о песне про Варвару, ну, и про букварь открытый, конечно…

И я вас невзлюбила. Вы не обижайтесь на меня, так случилось, что гораздо позже мне предоставилась возможность поговорить с некоторыми вашими учителями, потом с Марией Константиновной Миутой… И когда мне кое что о вас рассказали, я поняла, что не просто была неправа, я могу поломать счастье дочери.

А Варенька ведь у нас с мужем – единственная… Мы ее, конечно, избаловали, но вы не думайте, Анатолий, она очень хорошая, добрая, ласковая…

– Я понимаю… – но мне не дали вставить больше ни слова.

– Толя, понимаете, у нас нет сил смотреть на нее. Приезжайте, пожалуйста, она ведь девушка, стесняется первой сделать шаг, как бы себя предлагать… Мы ведь вам по возрасту годимся в родители, так что вы нам-то не отказывайте…


Я и не собирался! И мы договорились, что я приеду в Боговещенку на праздники 7-го ноября.


Глава 12-я. Начало длинного пути | И на этом все… Монасюк А. В. – Из хроник жизни – невероятной и многообразной | Глава 14-я. И снова – Варвара Рукавишникова