home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 10-я. Школьный бал (II)

Между физикой (я вытащил билет номер три) и немецким языком, на котором мне достался билет номер 17, мы репетировали, по-прежнему ежедневно по несколько раз купались. На Бродвей мы почти не ходили. А на танцы все собирались, да как-то не получалось.

Немецкого языка я не боялся – я уже упоминал, что особое внимание уделял этому предмету в течение года, так как язык мне не давался. И вот это скрупулезное изучение тем в течение года дало мне возможность слегка расслабиться. И я решил посвятить все силы Жанне – после 20 числа она могла уехать в любой день, а было уже 23-е…

Через знакомого нам обоим юного фельдъегеря-соседа мы обменялись записками и мне подтвердили согласие на свидание в обычные время. И там была приписка: «В Б. ВОДЫ НАНОСИЛА!»


Итак, 23 июня я вышел из дома пораньше. Я взял с собой свой нож-секатор, так как объектом моего внимания стали опять яблони, но на этот раз – те, что росли в школьном саду-питомнике. Мне нужны были розовые лепестки, но везде яблони уже отцвели, а вот в школьном саду – некоторые только-только распустили цветки, и они-то мне были и нужны!


Поскольку день был воскресный, в саду никого не было. И я порадовался, что два каких-то дерева буквально усыпаны розовыми цветками. А может быть, это были и не яблони вовсе – ну, да мне какая разница?

Скоро я уже вовсю работал – я обирал лепестки с цветков и ссыпал их в кулек из газеты. Я старался очень уж не вредить деревьям – поэтому цветки обирал в тех соцветиях, где их было много. И скоро набрал стакана три лепестков – не меньше!

Я аккуратно закрыл загнутыми краями кулек и уходя, срезал одну цветущую ветку ножом.


Зайдя во двор Жанниного дома, я перед тем, как подняться по ступенькам, ведущим в сенки, заглянул в сарай и рукой потрогал бак. Он был теплым.

Отлично!


Зайдя в дом, я поцеловал Жанну и вручил ей цветущую ветку, потом мы как обычно, посидели на диване и я рассказал ей, как сдавал последние экзамены. Она очень хохотала над тем, как Миута рухнул на пол в момент зачтения мною номера билета по химии.

– Ладно! – сказал я. – Традиционная прелюдия отменяется!

Я взял ее за руку и повел в спальню.

– Что ты задумал? – тихонько говорила она. – Толь, что ты делаешь?

– Мед у тебя на кухне на столе? Как обычно?

– Да-а-а… – Глаза Жанны широко открылись, и я легкими прикосновениями губ поцеловал их – сначала один, потом второй.

– Подожди меня!

Я принес из кухни банку меда, из коридора – свой закрытый газетный кулек.

– Помнишь, я говорил тебе, что мы устроим на прощанье праздник плоти? Так что не спрашивай меня ни о чем, а только слушайся и выполняй!

Я пошел в гостиную и включил радиолу. Поставил пластинку с медленной музыкой, убавил громкость до едва слышимой. И вернулся в спальню.

Жанна так и стояла возле кровати.

Я подошел к ней, взял в руки ее лицо и нежно поцеловал в губы. Потом снял с шеи косынку и завязал ей глаза.

– Просто слушайся меня!.. – шептал я ей на ушко. И начал медленно ее раздевать.

Я снял кофточку, потом расстегнул молнию на юбке и снял ее. Жанна стояла передо мной в бюстгальтере и трусиках, и я быстро разделся до плавок, потом подхватил ее на руки и аккуратно положил на кровать на спину.

И снова легким движением прикоснулся к ее губам и шепнул на ушко:

– Вообще-то нужно бы привязать твои руки к спинке кровати, но без этих буржуазных извращений мы обойдемся…

Я увидел, что у Жанны дрожат губы от сдерживаемого смеха, и подумал: Ах, так? Ну держись!

Я открыл банку с медом, сел на ее бедра и одной рукой стал медленно снимать бюстгальтер.

Грудь Жанны всегда меня возбуждала – у нее были небольшие, упругие с маленькими розовыми сосками, груди.

И вот, макая палец в мед, я стал рисовать вокруг каждой груди по кругу, потом – круг вокруг каждого соска, а затем легкими движениями нанес по капле на кончики сосков.

Я почувствовал, как она напряглась – бедра под моими ягодицами сжались и расслабились, и она задышала глубже и чаще.

Я встал, слез с постели и несколькими движениями, сильно макая палец в мед, провел липкую сладкую линию от ложбинки на грудине, между грудями вниз, к лобку.

И сделал завершающие штрихи, накрест разделив вертикальную линию поперечными медяными линиями на несколько частей.

– Сними повязку! – сказал я. И когда Жанна сняла повязку, добавил: – А теперь заложи руки за голову! Пожалуйста!

И полюбовавшись совершенством, лежавшим передо мной, я открыл свой кулек и, доставая из него горьковато пахнувшие лепестки, стал сыпать ими на тело Жанны. Часть лепестков падала, сползая с тела, но большая часть прилипала, и когда я закончил, Жанна напоминала какую-то индийскую богиню.

А я вновь сел на ее бедра и принялся кончиком языка слизывать мед, а губами – ловить лепестки цветков, двигаясь при этом снизу вверх.

И Жанна задрожала. Она закрыла глаза и скоро уже не контролировала себя, Она медленно выгибалась и постанывала, а я в это время уже облизывал ее груди. И когда я коснулся языком сначала одного соска, потом другого, она вдруг выгнулась и схватив меня, сильно прижала к себе.

И я, как лежал, аккуратно снял с нее трусики. И хотя она порывалась двигаться энергично, по ее телу пробегали судороги, «партию вел» все-таки я. И подстраивался под нее, проникая глубже и заставляя ее стонать еще сильнее. А я продолжал облизывать мед, снимать губами лепестки с ее тела, я целовал ее лицо липким от меда ртом, а она, не открывая глаз, старалась нащупать и поймать своими губами мое лицо…

Мы закончили одновременно – Жанна сильно застонала, а я сжал зубы, чтобы не зареветь.

Кажется, я никогда не испытывал такого острого и сильного наслаждения.


Я лежал на ней. И мы молчали. А потом она открыла глаза и сказал:

– Спасибо тебе, волшебник мой… Толька, Толька, ну зачем ты это придумал? Ну, как я теперь уеду от тебя?

– Это не все… – говорить мне не хотелось. – А теперь – душ!

Жанна шевельнулась и я одним движением скатился с нее.

– Как – душ? – спросила она. – Как мы попадем туда?

– Просто! – ответил я.

Я поднял ее за руку, потом набросил на голову простыню и укутал всю.

– Сейчас я выгляну и если никого нет – выведу тебя на крыльцо. А там уж ты сама…

– Ладно, я доберусь. А ты? – Я слышал, что она под простыней фыркает от смеха.


Как я и знал, полуденный зной загнал всех с улиц под крыши, я вывел Жанну на крыльцо. Убедившись, что она быстренько добежала до сарая с душем, я вернулся в дом, снял с постели вторую простыню и, захватив в одну руку ее кофточку и юбку, закутался в белую ткань и мигом оказался в сарае.

Там я повесил на гвоздик ее одежду, сбросил простыню и приоткрыл кран душа. И обнял ее. И мы в буквальном смысле слова прилипли друг к другу, и теперь уже Жанна стала легкими касанием язычка слизывать с меня мед.

И я понял, какое это наслаждение, – я включил душ «на полную», и мы нежились под теплыми струями, облизывали друг друга, смеялись и одновременно – любили друг друга. Теперь уже не торопясь, медленно и нежно…


А потом одевшаяся Жанна принесла мне из дома одежду, я оделся и мы долго сидели за столом. И впервые (не считая самой первой нашей встречи у нее дома) мы пили вино, ели жареное мясо, и иногда касались рук друг друга, и в эти моменты нам становилось горько от предстоящей разлуки.

Когда я уже уходил, то не выдержал и сказал:

– Жанна! Если с мужем не заладится, найди меня в университете на юрфаке. Но только, если тебе будет плохо! Я никогда не унижу тебя, склоняя к измене мужу.


А потом я шел по улице, а она впервые открыто стояла на крыльце и провожала меня…


А после экзамена по немецкому языку вечером мама спекла пирог и поздравила меня с медалью – я выполнил свой план на время учебы в школе! У меня должна была быть лишь одна четверка в аттестате – как я и думал, по математике, так что родители могли меня поздравить.

Ну, и чтобы завершить достойно день, я позвонил Миуту и предложил:

– Пошли на танцы!

– Щас! – обрадовался он. Валерка получил четверку по немецкому, не ожидал и этого, и был рад. – Оденусь и приду!


На танцах было очень много молодежи. Но все откровенно скучали – медленные танцы поднадоели, а твист по-прежнему танцевать не разрешали. В парке на этот случай дежурили несколько милиционеров.

Я поболтал немного с нашими, потанцевал пару танцев. Было уже поздно, и никто новый на площадку не приходил, но только не… Конечно же, Рукавишникова!

Она была на этот раз не столь утонченно одета, да и прическа на голове была самая обычная, и я нашел глазами Миута.

– Ты? – спросил я его взглядом, и он отвел глаза.

Так вот кто по телефону осведомляет Варьку!


Но какого черта! Про обиду я давно забыл, милиционер получил свое… И я двинул сквозь толпу танцующих в сторону Варвары.

И тут меня придержали за руку несколько наших местных ребят.

– Толь! – сказал один из них, Петька Могилов по кличке Могила. – Тут двое новосибирских ребят, могут показать твист, но одни, без местных, не хотят. Станцуй с ними, ну давай!

У меня был хороший день! И меня понесло. Станцую, а потом помирюсь с Варькой, решил я.


Могила подошел к оркестрантам и что-то им сказал, и ребята «вдарили» «Лучший город Земли» Бабаджаняна.

Ко мне подвели двоих ребят, мы поздоровались за руку, и затем я начал. Я вращал корпусом, время от времени нагибая его то вперед, то назад, выгибаясь чуть ли не параллельно деревянному настилу. Ребята не оставали, и скоро вокруг нас начали хлопать в такт мелодии, и постепенно нас окружили все, кто был здесь, и они хлопали, и этим, наверное, и привлекли внимание милиции.

Наклоняясь назад в очередной раз, я увидел в фотографическом ракурсе (то есть вверх ногами) знакомое лицо – к нам, хищно улыбаясь и одним движением раскрывая резиновую дубинку с шариком на конце, приближался мой недруг-лейтенант.

Он был в форме и судя по всему – на этот раз «при исполнении».

Я не мог поставить под удар наших гостей, и поэтому сначала прикрыл их, став лицом к лейтенанту, а потом повернулся к нему спиной я руками отправил новосибирцев в толпу.

Вот по спине-то он меня и ударил – с размаху, от души.

Я выгнулся от боли, и последнее, что я помню – это рев разъяренной молодежи, фигуру лейтенанта, которого на руках передавали друг другу наши парни к выходу, и вышвырнутую вслед за ним милицейская фуражка.

А потом меня быстренько вывели за пределы парка и Миута привел меня домой.


Генеральную репетицию нашего ВИА на этот раз – при участии Иванковой, мы провели 29 июня.

А на следующий день вечером начался наш выпускной вечер.

Родители Миута и мои были на вечере. От класса «А» на вечере были в числе других родители Рукавишниковой.

Ребята были в темных костюмах. Девчонки… какими красивыми были девчонки! Но лучше всех были наши – они все пришли в парадной школьной форме – в белых фартуках.

Но прически они все сделали себе офигенные!

И еще они использовали косметику, и надели кольца (раньше у нас кроме сережек ничего этого было нельзя).

Торжественная часть прошла по классам, получили мы аттестаты, я и еще три человека – серебряные медали. И разошлись по домам.


А потом мы собрались вновь и сели за столы.

Было около десяти часов вечера. И мы начали открывать бутылки с шампанским.

Рукавишникова и другие «ашники» сидели почти напротив нас, и поймав взгляд Варьки, я чуть-чуть пошевелил в воздухе пальцами – мол, привет! Она тут же подняла нос кверху.

Ладно, подумал я. Я тебя уем! И я сказал Миуту, Чернявскому и Боброву, что нужно им будет сделать во время нашего выступления.


Тем временем началось выступление художественной самодеятельности. В зале стоял шумок, пацаны вовсю баловались винишком, девчонки – болтали и понемногу ели, а Рукавишникова поглядывала на меня и злилась. Ну, Варька, погоди, блин!

Я поймал на себе еще чей-то взгляд и увидел бывших наших учителей – учительницу химии Мехову Марию Ивановну, учительницу биологии Марию Алексеевну, нашу «классную» Зинаиду. И вдруг мне показалось – да нет, я уверен, что не ошибся. В их глазах была какая-то печаль, словно они провожали на вокзале близких людей и знали, что больше уже их никогда не увидят.

И я понял, что они любят нас, и всегда любили, даже когда ставили двойки или ругали нас.

И словно что-то сжало мне сердце.

Каким-то образом это почувствовали и другие. Потому что неожиданно встал со стаканом в руке самый настоящий наш школьный хулиган, Павлик Хоппер, и громко попросил:

– Дайте сказать!

И затем, повернувшись в сторону стола учителей, сказал,

– Я хочу выпить за вас, наших учителей! Каждый год сотня нас уходит из школы, и каждый сколько-то крови вашей выпил! А вы нас терпели и учили. И поэтому спасибо вам!

Учителя стали вставать, встали и мы, и тут началось…

Девчонки обнимали учителей и плакали, парни жали руки мужчинам, я лично – обнял Марию Ивановну, и она шмыгнула носом..

Плакали все – девчонки, учительницы, наши мама…


А потом объявили наш выход.


Первой песней я объявил «Царевну Несмеяну». Это был удачный выбор. После слез радости и печали…

Впрочем судите сами. Пела песню Валя Иванкова.

ТЫ СТОИШЬ У ОКНА

НЕБОСВОД ВЫСОКИЙ СВЕТЕЛ,

ТЫ СТОИШЬ, И ГРУСТИШЬ,

И НЕ ЗНАЕШЬ, ОТЧЕГО…

ПОТОМУ, ЧТО ОПЯТЬ

ОН ПРОШЕЛ И НЕ ЗАМЕТИЛ,

КАК ТЫ ЛЮБИШЬ ЕГО,

КАК ТОСКУЕШЬ БЕЗ НЕГО.

РАССКАЖИ, ПОДСКАЖИ,

РАЗВЕ В НЕМ ОДНОМ ОТРАДА,

ИЛИ ПРОСТО ТЕБЕ

СТАЛО ХОЛОДНО ОДНОЙ.

МОЖЕТ, ПРОСТО ТЕПЛА

ТВОЕМУ СЕРДЕЧКУ НАДО,

ЧТО Б НЕ ЖДАТЬ, НЕ СТРАДАТЬ,

И НЕ ПЛАКАТЬ ПОД ЛУНОЙ.

ВСЕ ПРОЙДЕТ, ВСЕ ПРОЙДЕТ,

БУДЕТ ПОЗДНО ИЛИ РАНО,

ЯСНЫМ ДНЕМ, ТЕПЛЫМ ДНЕМ,

ЗАСИЯЕТ ВСЕ КРУГОМ.

ТАК НЕ ПЛАЧЬ, НЕ ГРУСТИ,

КАК ЦАРЕВНА НЕСМЕЯНА,

ЭТО СВЕТЛОЕ ДЕТСТВО

ПРОЩАЕТСЯ С ТОБОЙ.

Сегодня к нам самостийно присоединился Берик – он работал теперь шофером у Надькиного отца и вовсю ухаживал за Лишайниковой.

Снаружи стояла машина – ГАЗ-69, Бериков как бы дежурил сегодня у нас на вечере. Но саксофон он в клубе взял и теперь вовсю выдувал на нем рулады.


Затем Валя исполнила «В лунном сиянии снег серебрится», почти все теперь танцевали. А вот моих девчонок не было – Иван Иванович категорически запретил присутствие несовершеннолетних в помещении, где распивают спиртное. Как он вообще Бульдозера с Моцартом пропустил!

Я играл партию ритм-гитары и рассматривал родителей Рукавишниковой. Отец ее – Петр Петрович, был высоким и смуглым, с волнистой копной волос, а мама – Людмила Олеговна, наоборот – пухлой блондинкой, с голубыми глазами и венцом косы вокруг головы.

Я рассматривал их, а они, кажется, меня.

А сама Рукавишникова на меня вообще не смотрела, зараза!


Далее Иванкова спела «Фею» Горького, и уступила место мне.

Мы спели «Сиреневый туман», потом «Дорогая женщина», потом…

В какой-то момент из зала раздался голос:

– На заказ! Даешь Варю-Варь!

К этому голосу присоединились еще несколько, потом еще, и я увидел, как встает с белым лицом Варвара, и тоже встал с места. Я подошел к блоку радиоузла, взял в левую руку микрофон, а правой – отрицательно поводил перед собой в воздухе указательным пальцем, громко «цокая» в микрофон:

– Тц-ц-ц-ц! Этого не будет!

И увидел, что вышедшая было из-за стола Рукавишникова замерла и стала поворачивать в мою сторону лицо.

– Исполнение этой песни было ошибкой, – сказал я. – И я никогда больше ее исполнять не буду.


– «Почти устал!» – крикнул кто-то, и мы запели романс.

А потом была «Дорожная», затем – «Цыган».

И под эту задорную мелодию, которую Берик своим саксофоном превратил в твист, все бросились на середину зала и не боясь наказания, принялись вертеть ягодицами и туловищами, и началось настоящее веселье.


А потом в завершении концерта Валя спела песню «Прекрасное далеко».

И в зале опять повисла нотка грусти.

СЛЫШУ ГОЛОС ИЗ ПРЕКРАСНОГО ДАЛЕКА,

ГОЛОС УТРЕННИЙ В СЕРЕБРЯНОЙ РОСЕ.

СЛЫШУ ГОЛОС – И МАНЯЩАЯ ДОРОГА,

КРУЖИТ ГОЛОВУ, КАК В ДЕТСТВЕ КАРУСЕЛЬ.

ПРЕКРАСНОЕ ДАЛЕКО,

НЕ БУДЬ КО МНЕ ЖЕСТОКО,

НЕ БУДЬ КО МНЕ ЖЕСТОКО,

ЖЕСТОКО НЕ БУДЬ!

ОТ ЧИСТОГО ИСТОКА,

В ПРЕКРАСНОЕ ДАЛЕКО,

В ПРЕКРАСНОЕ ДАЛЕКО

Я НАЧИНАЮ ПУТЬ…

Валя пела, а я смотрел на одиннадцатиклассников и думал, что лишь я один знаю, что ожидает всех нас.

Говорят: «Лишь бы не было войны». Какая, к черту, война! Даже потерпев поражение в войне один раз, ее можно выиграть потом. А то, что неминуемо случится с нами через 35 лет, невозможно будет победить. Потому что мы сами «сдадим» то чистое, за что, поднимая бокалы, так искренне пьем сегодня…


Потом я пошел к столам и, наконец, поел. И ребят своих покормил.

А после этого я уже совсем собрался подойти к Рукавишниковой и пригласить ее на танец, но ко мне подошел Миута и предложил освежиться – нужно отвести родителей Карасевой домой – они пожилые, а на улице уже третий час льет проливной дождь.

Я как-то быстро захмелел и согласился. И мы отвезли родителей Светки на окраину Боговещенки, где они жили, а когда мы поехали назад, черт занес нас на улицу Строительную, знаменитую тем, что во время дождей здесь образуется болото…


Мы стояли посреди гигантской лужи, машина погрузилась столь глубоко, что вода залила пол нашего ГАЗа. И мы оказались в ловушке – темнота полная, дождь, как лил, так и льет, а если мы вылезем – то окажемся по колено в воде.

Напомню, что на нас были единственные праздничные костюмы, туфли, ну, и все прочее.

И мы решили ждать рассвета. И скоро в абсолютной темноте раздались звуки саксофона, играющего «Караван» Дюка Эллингтона.


Рассвет наступил после четырех, и был тих и чист – как по волшебству, и дождь перестал, и небо очистилось.

А мы шли по воде и грязи, держа в руках туфли, закатив по ягодицы брюки, шли домой, потому что для нас праздничный вечер закончился досрочно, еще несколько часов назад…

Как только мы прошедшей ночью сели в УАЗик и отъехали от школы…


Глава 9-я. Школьный бал | И на этом все… Монасюк А. В. – Из хроник жизни – невероятной и многообразной | Глава 11-я. И трудовые будни…