home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 8-я. Был месяц май (II)…

10—31 мая 1966 г.


На следующий день, в воскресенье, я впервые, никого не опасаясь – в открытую, шел к дому Жанны, причем не один, а вместе с девочками.

– Вы где гимнастерки взяли? – спросил я их. Для меня появление девчонок в военной форме на сцене было не меньшей неожиданностью, чем для всех остальных.

– Вовкин отец помог – договорился, и нам дали у ветеранов.

Имелись в виду, очевидно, военком Чернявский и Совет ветеранов войны.

– Так вы в военкомат ходили? – я шел быстро, поэтому девочки, держа меня за руки, поспешали за мной чуть ли не вприпрыжку.

– Ага! – сказала Валюха, а Галка добавила:

– Ты же нам тексты песен давал, мы их взяли и пошли, показали ему, и он договорился про форму…

– А перешивал ее кто вам?

– Сами! – как почти всегда, в один голос, ответили девчонки.


Жанна была и на этот раз в образе пионерки, с девочками она сошлась как-то сразу, словно были они знакомы давно.

– Толя, ты почитай журнал, посиди на диване…

Я листал журнал «Вокруг света» и лениво наблюдал, как три девчонки (Жанна в своей косынке-галстуке в какой-то миг показалась мне такой же девочкой, как Валя и Галя) делали «па» ногами, прогибались, водили руками над головой, потом останавливались и что-то вполголоса обсуждали. Потом снова двигались порознь и вместе, и невооруженным глазом было видно, что движения эти все чаще делались упорядоченнее, целенаправленнее и функциональнее – мои девчонки уже через час, двигаясь вместе с Жанной, синхронно, под музыку включенной радиолы, выполняли новые для них движения…

В конце концов я забыл о журнале и во все глаза следил на рождением д е й с т в а – профессиональной работы руками, ногами и всем телом.


– Ну, вот примерно так, девочки. А вы молодцы! Жаль, что у нас в поселке нет кружка бального танца…

Жанна села рядом со мной на диван, девчонки тут же примостились возле нас.

– Ну, а чего сидим? – спросил я. – Шагом марш, мне нужно поговорить с Жанной Игоревной!

– То-оль! – протянули они в голос.

– Не может быть и речи! Идите-идите! Я же говорю, нам поговорить надо.


– Не обидятся? – спросила Жанна, когда, загремев запорами, захлопнулась дверь сенок.

– Еще чего! – Я встал и подошел к тумбочке – выключить радиолу.

– Поцелуй меня! – сказала, подходя ко мне сзади, Жанна.

Я крепко поцеловал ее, потом подхватил на руки и закружил вокруг себя.

– Самая приятная жизненная ноша этой весны! – сказал я.

Она крепко обняла меня и уткнулась лицом в мою шею. И я с наслаждением вдохнул уже почти ставший родным запах сладковатых французских духов.


Когда я вышел, то обнаружил сидящих на лавочке дома напротив своих девчонок! Они весело что-то болтали, но при виде меня затихли – знает кошка, чье мясо съела…

– Ну, и чего сидим? – притворно строжась, спросил, подходя к ним, я.

– Тебя ждем! – сказала Валюха недовольно, а Галка добавила:

– Знаешь, как есть хочется?

Мне стало стыдно. Сам я – только что из-за стола, меня накормили настоящим украинским борщом и жареной курицей, а мои девчонки в это время сидели голодные и ждали меня…

– Ладно! – сказал я им. – Пошли ко мне, накормлю вас! Ну, понравилось?

Я имел в виду урок танцев, который им преподала Жанна.

– Здорово, Толь, – щебетали они, – как она танцует!

Они опять держали меня с обеих сторон за руки, и со стороны мы, наверное, производили странное впечатление: вроде бы папа идет с дочками, только и папа, и дочки почти одного возраста…

– А от тебя духами пахнет! – ехидно сказал Валюха.

– Этой, Жанны Игоревны! – еще ехиднее добавила Галка.

– Цыть! – заявил им я. – Маленькие еще про духи знать!


И потянулись будни, перемежаемые редкими вечерами на Бродвее. Я учил билеты по автоделу, правила дорожного движения. В конце мая мы, одиннадцатиклассники, сдавали первый экзамен – на получение рабочего разряда по своей профессии. Мы, учащиеся группы шоферов, должны были получить права шофера-профессионала 3-го класса.


Я попросил отца во время ближайшей командировки зайти в Барнауле в Университет и узнать все о правилах поступления медалистов на юрфак: сроки приема документов, предмет, по которому придется сдавать экзамен.

Теперь я был уверен, что медаль получу.


Тренировки по каратэ я не прекращал, как и обещал – весь спортинвентарь разместил теперь на веранде. Дыру в потолке мы с Миутом замазали, крюк на веранде прикрепили к кронштейну, который привернули к одной из потолочных балок.

А вот нитки в гостиной я снимать не торопился – большое пространство комнаты позволяло более энергично выполнять ката, и с каждым днем я радовался за себя – удары моих рук и ног во время выполнения этого упражнения были почти всегда точны – пластилиновые шарики едва успевали метаться в воздухе, когда я вихрем носился по комнате, целя в них…


А вот репетиции мы почти не проводили – репертуар наш был в достаточной степени освоен, но попеть время от времени мы выходили, потому что ребята наседали на меня и требовали – пойдем, Толь, пойдем!

Я их понимал – они вошли во вкус, они получили известность, с мальчишками на улице уважительно здоровались за руку и сверстники, и старшеклассники, а на девчонок подруги смотрели с нескрываемой завистью.

Бремя славы, знаете ли!

И я решил, начав готовиться в экзаменам, все же посвятить своим ребятам хотя бы недельку. Тем более, что май стоял жарким, почти, как обычно – июнь.

После того, как мы вышли на Бродвей 12 мая, и увидели, что нас уже ждали, мы, воодушевленные популярностью, пели от души. Мы «выложились».

Мы впервые исполнили «Строку на облаках». Я хотел также спеть написанный мною числа 10—11 мая как-то вечером текст песни, которую я выучил, придумал мелодию, и вот планировал исполнить под гитару сам, один. Но до нее не дошло.

«Строка на облаках» очень понравилась слушателям, и после нее они почему-то потребовали спеть им «В деревеньке маленькой». А следом… в общем, получился концерт по заявкам.


Вот после этого выступления начались звонки по телефону. Мне звонили с утра до вечера и спрашивали, когда мы будем выступать следующий раз. Люди так и говорили «выступать», правда, иногда – «когда будете петь».

Чаще звонили девочки. А вот Рукавишникова так ни разу и не позвонила, а у нее ведь дома был телефон. Я даже знал номер – 5—93.

Зато на день раз по пять звонил Миут – он, как и я, готовился сдавать правила дорожного движения и устройство автомобиля. Например:

– Толь, привет! Ты устройство карбюратора уже «прошел»?

– Нет, я систему охлаждения читаю…

– Ладно! Пока! – гудки «отбоя» в трубке.


Через полчаса опять:

– Толь, привет! Ну, ты карбюратор «читал»?

– Да нет же! Никак с охлаждением не справлюсь…

– На Бродвей сегодня идем?

– Отстань! Вечером позвонишь!

– Ладно! – гудки разъединенной линии.


15 мая вечером было солнечно, воздух был неподвижен, и часам к восьми вечера на Бродвее было не протолкнуться.

И когда мы расчехляли инструменты, я увидел Рукавишникову – она впервые открыто проявила свой интерес, стояла в первом ряду вместе со всеми «моими»: Вовкой Чернявским, Бобровым, Карасевой, Нелькой, Надькой, Сашкой, Гриней Каминским. Возле Варвары тут же оказался Миута, он стоял между ней и своей Нелькой и успевал что-то нашептывать и одной, и второй…


Я ударил по струнам, и «пошел» по ним «восьмеркой», Моцарт подхватил, девчонки встряхнули маракасы.


«Жил в Одессе славный паренек,

Ездил он в Херсон за голубями», – пел я.

«И вдали мелькал его челнок,

– Его челнок! – хором изобразили эхо Моцарт и Бульдозер, и я повел мелодию дальше.

«С белыми, как чайка, парусами…»


Паренек оказался вором, прокурор – негодяем, ну, и так далее.

Песню хорошо знали боговещенские пацаны и подпевали хором.


Размявшись таким образом, я объявил: Сергей Есенин! «Гори звезда моя, не падай!»


Это была серьезная и сложная вещь, поэтому девочки отложили маракасы и стали перед скамейкой, подняв над головой руки.

Моцарт задал тональность, Борька провел медиатором по струнам, и без остановки начал вступление.

Когда я запел, я смотрел в голубые широко открытые глаза Варьки и думал – как же я тебя люблю!

Ведь Рукавишникова, как обычно, была так хороша! В легком коротком платьице, подчеркиващем все достоинства ее фигуры и красоту стройных ног, с косой на плече, и, конечно, яркой косынкой на шее.

Впрочем, сегодня и другие наши девочки были одеты по-летнему и ни в чем не уступали Варваре.

ГОРИ ЗВЕЗДА МОЯ, НЕ ПАДАЙ,

РОНЯЙ ХОЛОДНЫЕ ЛУЧИ…

ВЕДЬ ЗА КЛАДБИЩЕНСКОЙ ОГРАДОЙ

ЖИВОЕ СЕРДЦЕ НЕ СТУЧИТ…

ТЫ СВЕТИШЬ АВГУСТОМ И РОЖЬЮ

ТЫ НАПОЛНЯЕШЬ ТИШЬ ПОЛЕЙ,

ТАКОЮ ЗАЛИВИСТОЮ ДРОЖЬЮ

НЕ ОТЛЕТЕВШИХ ЖУРАВЛЕЙ…

Со слова «журавлей» мой голос пошел вверх, пока не набрал силу на строчках: «Погаснет ласковое пламя и сердце превратится в прах…»

Я ЗНАЮ, ЗНАЮ – СКОРО, СКОРО,

НЕ ПО МОЕЙ – НИЧЬЕЙ, ВИНЕ,

ПОД НИЗКИМ ТРАУРНЫМ ЗАБОРОМ,

ЛЕЖАТЬ ПРИДЕТСЯ ТАКЖЕ МНЕ.

ПОГАСНЕТ ЛАСКОВОЕ ПЛАМЯ

И СЕРДЦЕ ПРЕВРАТИТСЯ В ПРАХ!

ДРУЗЬЯ ПОСТАВЯТ СЕРЫЙ КАМЕНЬ,

С ВЕСЕЛОЙ НАДПИСЬЮ В СТИХАХ.

Я пел «на пределе», высоко «задирая» вверх, а две последние строки второй раз мы спели с эффектом «эха», причем девочки не меняли последовательность движений, плавно изгибаясь в такт печальной мелодии и водили руками над головой…

НО ПОГРЕБАЛЬНОЙ ПЕСНЕ ВНЕМЛЯ,

Я ДЛЯ СЕБЯ СЛОЖИЛ БЫ ТАК:

«ЛЮБИЛ ОН РОДИНУ И ЗЕМЛЮ,

КАК ЛЮБИТ ПЬЯНИЦА КАБАК!»

«Как любит пьяница кабак» я почти выкрикивал, а вот при повторе мы спели завершающие строфы с теплом, и не очень громко.

Завершил песню длинным протяженным аккордом баяна Моцарт.


А потом были несколько секунд тишины, и аплодисменты, и девчонок все теребили, а они смеялись и отбивались, а Надька из-за глубины чувств подскочила и поцеловала меня в щеку, а Рукавишникова – нет, она на Надьку обиделась…


И мы запели на два голоса «Черного ворона»:

ОКРЕСТИЛА МАМА МАЛЕНЬКИМ КРЕСТОЧКОМ,

ПОМОГАЮТ НАМ ВЕЛИКИЕ «КРЕСТЫ»…

МОЖЕТ, СЫНУ ТВОЕМУ, А МОЖЕТ – ДОЧКЕ

НАЧНУТ ВЕСТИ ОТСЧЕТ КАЗЕННЫЕ ЧАСЫ…

ТЫ ВОРОНОЧКОМ ПОЛЕТИШЬ, ДА В КОРИДОРЧИК,

И ПЕРВЫМ НОМЕРОМ ОКАЖЕШЬСЯ В СТРОЮ.

ЧЕРВОНЧИК СТОИТ ЗАДУШЕВНЫЙ РАЗГОВОРЧИК,

И САМ СЕБЕ Я ТИХО ПЕСЕНКУ ПОЮ:

Припев:

А НУ-КА, ПАРЕНЬ, ПОДНИМИ ПОВЫШЕ ВОРОТ,

ПОДНИМИ ПОВЫШЕ ВОРОТ – И ДЕРЖИСЬ!

ЧЕРНЫЙ ВОРОН, ЧЕРНЫЙ ВОРОН, ЧЕРНЫЙ ВОРОН —

ПЕРЕЕХАЛ МОЮ МАЛЕНЬКУЮ ЖИЗНЬ!

Припев я исполнял один, а далее в дело вновь включался Моцарт.


Мы спели еще несколько песен, а потом я объявил:

– «Дорогая женщина»! Стихи написаны вчера, песня посвящается одной из тех, кто сейчас стоит здесь, перед нами!


Мои партнеры запереглядывались в недоумении, девчонки на всякий случай взяли маракасы.

И не ошиблись – я на гитаре «забил восьмерку», и Галка с с Валей, стоя на месте, стали в такт потряхивать маракасами:

ЗДРАВСТВУЙ, ЗДРАВСТВУЙ, ДОБРЫЙ ДЕНЬ,

ОБЪЯСНИ СОН ВЕЩИЙ НАМ,

ГДЕ-ТО ТАМ ЛЮБОВЬ МОЯ,

ДОРОГАЯ ЖЕНЩИНА!

ГДЕ-ТО В СОЛНЕЧНЫХ ЛУЧАХ,

СКРЫТ БЫЛ НОЧЬЮ ОБРАЗ ТВОЙ…

ДОРОГАЯ ЖЕНЩИНА —

ОБЪЯВИСЬ И БУДЬ СО МНОЙ.

Припев:

ЛЬЕТСЯ СТРУЙКАМИ ВОДА

ЛУННЫЙ ПОЛОСОЮ СВЕТ, —

НЕТ ТЕБЯ, И В ТОМ БЕДА,

ЧТО ТЕБЯ СО МНОЮ НЕТ.

Тут сзади вдруг в гитарный бой вплелся чистый звук кларнета – как потом я понял, к нам присоединился Берик – он принес кларнет с собой, достал его из футляра и немедля ни минуты, включился в дело.

ЗДРАВСТВУЙ, ЗДРАВСТВУЙ, МИЛЫЙ ДЕНЬ,

ТЫ ОТКРЫЛ МНЕ НАКОНЕЦ,

ТАЙНУ ГЛАВНУЮ СВОЮ,

ЧТО ХРАНИЛ В СЕБЕ ЛАРЕЦ.

ТЫ И Я – СОЮЗ СЕРДЕЦ,

КРИКНУ Я: «ВОТ СЕРДЦЕ – НА!»

ЗАБЕРИ, И БУДЬ СО МНОЙ,

ДОРОГАЯ ЖЕНЩИНА»!

Припев:

ЛЬЕТСЯ СТРУЙКОЙ ЯРКИЙ СВЕТ,

ПЕРЕМЕНЧИВА ВОДА,

НО Я СЧАСТЛИВ, МИЛЫЙ ДРУГ,

ЧТО СО МНОЙ ТЫ НАВСЕГДА.

Хлопали мне сдержанно, но это и понятно – песенка была так себе, исполнена под примитивный гитарный бой, и даже девочки и Берик не могли сделать высокохудожественным то, что им не было изначально.

А Нелька подошла и шепнула:

– Монасюк, ты что, стихи писать начал?

А Надька опять хотела чмокнуть меня, но Миута поймал ее за руку и помешал.

А Рукавишникова, услышав, что ей посвятили песню, вздернула нос кверху и фыркнула.


И в этот момент со стороны Центральной свернула и пошла в нашу сторону группа молодежи из КСК – во главе ее шла Тамара Грунская.

Когда они подошли, на некоторое время в толпе зашумели. Ребята здоровались друг с другом, девчонки обнимались – мы ведь хорошо знали друг друга – «райцентровские» и «кэсэкавские».

А наш ВИА в это время пел «Сиреневый туман».


И тут я объявил «гвоздь» сегодняшнего вечера – романс «Почти устал». Мы не пели его до этого.


Негромким перебором струн начал вступление Бульдозер. Только после второй строфы романса мелодию протяженными баянными аккордами «повел» Моцарт.

Трудность исполнения была в том, что нужно было переходить от октавы – на следующую, причем то вверх, то, наоборот, спускаться на октаву вниз.

Но со стороны это слушалось потрясающе. Вообще русские романсы 19-го века все были полны грусти, души и какой-то прямо-таки неземной либо любви, либо любовной боли…

ПОЧТИ УСТАЛ, ПЕЧАЛЬ ПО ВЕНАМ ВЬЕТСЯ,

МЕРЦАНЬЕ ЗВЕЗД ИГРАЕТ С ТИШИНОЙ.

МОЛЧИТ РОЯЛЬ, И СЕРДЦУ НЕ ПОЕТСЯ,

КАК ТРУДНО ЖИТЬ С ПОТЕРЯННОЙ ДУШОЙ.

ОБРЫВКИ СНОВ ПЕЧАЛЬНОГО ПАДЕНЬЯ,

НЕСУТ МЕНЯ ИЗ МИРА СУЕТЫ,

НА ВЕЧНЫЙ БАЛ БЛАЖЕННОГО СПАСЕНЬЯ,

ГДЕ Я ЛЮБИЛ, НО НЕ ЛЮБИЛА ТЫ…

НАЧЕРЧЕН ПУТЬ, ЕГО Я НЕ НАРУШУ,

ЛЕТЯ К ТЕБЕ, Я ПАДАЛ И ВСТАВАЛ.

КАК ТЫ МОГЛА! ТЫ БИЛА МОЮ ДУШУ,

ТЫ ЗНАЛА МОЙ ПРЕДЕЛ, А Я ЕГО НЕ ЗНАЛ…

С этого куплета я запел в полный голос. А ребята вплетались в мелодический рисунок, вовсю используя голосовой эффект «эха».

И ЯРКИЙ СВЕТ (Свет-Свет) НЕБЕСНОГО УБРАНСТВА,

ВЛЕЧЕТ МЕНЯ ИЗ ГРЕШНОЙ ПУСТОТЫ,

ГДЕ ДВУМ СЕРДЦАМ (Сердцам)

НЕ ВСТРЕТИТЬ ПОСТОЯНСТВА,

ПОКА ОДИН ЖИВЕТ, ДРУГОЙ ОКОНЧИЛ ДНИ.

И вновь я пою негромким, усталым голосом, подчеркивая тем самым смысл текста, неизбывную тоску и безысходность положения героя.

ПОЧТИ УСТАЛ, ПЕЧАЛЬ ПО ВЕНАМ ВЬЕТСЯ,

И НОВЫЙ ДЕНЬ РАЗБАВИЛ ТЕМНОТУ.

ОКОНЧЕН СОН, В ВИСКАХ ЛИШЬ ОТДАЕТСЯ,

ПРОСТИ МЕНЯ, МОЙ БОГ, ЗА ВСЕ, ЧТО Я ТВОРЮ!

После завершающих романс звуков баяна и гитары наступила тишина.

Я видел удивленные лица друзей, слушателей, радость в улыбке Варвары и широко открытые глаза Грунской.


И объявил завершающую сегодняшний концерт песню: «Трамвай последний…», на стихи Сергея Есенина.

Ну, а чего? Даже товарищ Астраханцев в курсе, что это из наследия великого поэта, так что…


Когда мы собирались, были лишь поздние сумерки и до ночи – далеко, и поэтому расходиться никто не спешил. Одноклассники обступили нас, пошли разговоры об экзаменах, а я взглядом пытался найти Рукавишникову, но не находил.

«Опять взбрыкнула! – подумал я. – Хочет, чтобы за ней побегали!». И тут услышал негромкое:

– Толя! Можно с тобой поговорить?

Я повернул голову. Это была Грунская.

– Давай поговорим, – ответил я.

– Пройдемся? Не в толпе же!

– Пошли.

Мы неторопливо шли среди других в сторону Центральной. Гитару я оставил Гемаюну, так что шел налегке, засунув руки в карманы брюк.

– Толь, меня зовут Тамара! Тамара…

– Том, твоя фамилия Грунская. И ты из КСК, командирша комбинатских! И чуть ли не Мастер спорта…

Она засмеялась.

– Так уж и командирша… Кстати, тебе подарок мой на 23 февраля понравился?

Я промолчал. Она тоже помолчала немного и продолжала:

– Толик, я хотела попросить тебя выступить у нас в школе с твоими ребятами. Ты не думай, мы привезем вас туда и домой отвезем, все будет в порядке!

Я покачал головой.

– Не получится, Тамар! У нас – уличный репертуар, для выступления в официальных заведениях он не подходит. А у меня первые экзамены – по шоферскому делу – в конце месяца. Так что мы вообще, наверное, пока выходить петь не будем. Нет времени, Том! Я хочу медаль получить, так что, ты понимаешь… А за подарок спасибо!


Мы шли по освещенной включившимися только что фонарями Центральной, впереди и сзади нас шли редкие парочки, время было позднее, наверное, уже часов десять…

Некоторое время мы молчали. Но я чувствовал, что Тома искоса поглядывает на меня, и что-то как бы прикидывает.

– Толь! – сказал она. – Ладно, приехать к нам вы не можете. Но можно попросить тебя? Ты не проводишь меня сегодня домой?

– Тома, сейчас к вам пойдет последний автобус, и он в КСК меня ждать не будет! А пешком обратно идти семь километров…

Она вдруг остановилась, схватила мою руку своими, и мы оказались с ней лицом к лицу.

– Толя, ну, переночуешь у меня дома! Или машину попутную поймаем… Ты не беспокойся, моих родителей нет, они сегодня в ночную смену!

Я осторожно высвободил свою руку.

– Знаешь, Тома, давай откровенно! От таких игр… В общем, от этого случаются дети, ты не думаешь об этом?

Она смотрела на меня. С сожалением во взгляде.

– Толь, – как-то печально сказала она. – Я ведь узнала, про тебя и твою эту, как ее, Варежкину…

– Рукавишникову, – поправил ее я.

– Ну, да, Рукавишникову. Ну, она же девчонка, а ты ведь рыцарь, я тебя сразу поняла… К ней ведь ты не прикоснешься… Поедем, а? Ну, Толь! Ты мне еще на январской конференции так понравился! Почему не подошел?

Я промолчал.

Слева показалась пустая скамейка, прямо под фонарем. Наверное, поэтому и пустая, подумал я.

– Пойдем, сядем? – предложил я. Я не хотел обижать ее, эту девушку, потому что понял – ее кто-то уже обидел… По интонациям было слышно, да и на мою реплику о детях она не отреагировала…

Мы сели, я накинул ей пиджак на плечи, и она положила мне голову на плечо. Пошевелилась, устраиваясь поудобнее.

– Тома, я не могу! Ну, прости меня, я правда не могу…

Она, не поднимая с плеча головы, повернулась лицом к мне, и теперь смотрела на меня снизу, как бы исподлобья.

– Рыцарь, я же говорю! Повезло твоей Варежкиной.. А вот со мной в Москве, на последних сборах, совсем не по-рыцарски поступили…

Он вдруг рывком выпрямилась и схватив меня за локти обеими руками, заговорила быстро, взахлеб:

– Толя, а поехали после школы вместе в Москву, а? У меня там родственники, устроят тебя в МГУ, на любой факультет! А меня приглашают в МИФК, и кандидатом в сборную России! Поехали, Толь! Будем вместе, я спортом серьезно займусь, ты будешь песни свои петь! Поехали, а, Толь?

Она смотрела мне в глаза с такой надеждой, она так хотела, чтобы чудо с л у ч и л о с ь… У меня сердце сжалось от жалости к этой незаурядной и сильной и – надломленной, девочке, но что я мог поделать – солгать? И наплевать на собственную судьбу? Во второй раз оставить несчастной Рукавишникову?

Я аккуратно освободил руки.

– Нет, Тамара, прости. И потом – почему я? Ну что, за тобой парни не бегают, что ли?

Она улыбнулась как-то устало и снова, поправив пиджак, положила голову мне на плечо.

– Какие там парни, Толя! Мальчишки! А вот в тебе чувствуется что-то такое… Я бы с тобой, Толь, куда угодно… Знаешь, это как в сказках говорится – хоть на край света…


Я молчал. Каким-то образом она смогла угадать во мне взрослого опытного мужчину, на которого ей, обиженной и разуверившейся, хотелось переложить свои проблемы, прислониться к его плечу, укрыться от жизненной несправедливости за его спиной, чтобы оттаять, прийти в себя…


А она, не поднимая головы, вдруг спросила меня:

– Толь! Очень любишь свою девушку?

На какой-то миг я растерялся. Но что-то вдруг сказало мне, что с Тамарой нужно по-прежнему быть откровенным и честным. Чтобы хоть как-то загладить вину за всех мужиков перед этой такой красивой, молоденькой и – уже обиженной мужчинами девочкой.

– Очень! Том, она моя судьба…

– Да? Жалко… Мне почему-то показалось, что твоею судьбой могу стать я. А что ты мог бы быть моей судьбой, я почему-то уверена…

Нужно было как-то ободрить ее, и я, глядя на раскачивающуюся почти перед нашими лицами ветку с молоденькими листочками, сказал:

– Том! Видишь листики?

– Угу. И что?

– Молоденькие, гибкие, летом станут жесткими, а осенью засохнут и опадут. А потом придет опять весна…

– Ты это у чему?

– Да к тому, что тебе плохо, потому что вокруг весна, а у тебя на душе – осень. Умерли листики… Только ведь зима обязательно пройдет – и снова расцветет все…

Она выпрямилась, как-то очень по-взрослому улыбнулась и сказала:

– Умеешь девушкам зубы заговаривать. А прямо сказать не хочешь – не пойду я с тобой, и все тут! Иди, мол, вон на автобус… Рыцарь!…

Она встала, сняла с плеч пиджак и, подавая его мне, сказал:

– Ладно, пошли! Хоть до автобуса-то проводишь?


Я проводил ее и оставил у освещенного автобуса, почти полностью заполненного ребятами, приехавшими вместе с Тамарой послушать нас. И пошел по Гаражной, мимо автовокзала, домой.

Но напротив здания райотдела милиции из темноты мне навстречу выступила фигура Рукавишниковой. За ней мелькали светлые пятна, и я краешком зрения успел увидеть и понять – вся моя команда там! И все друзья!

– Варь! – сказал я. – Ты куда подевалась? Я тебя…

И тут я увидел ее лицо и понял – нормального диалога не будет…

– Ты… ты с ней… обнявшись…

Она шагнула ко мне и вдруг застыла, вдохнув в себя воздух.

– Монасюк! Какой же ты… Опять эти духи, вот ты значит с кем…

Она размахнулась и влепила мне пощечину! А я не успел среагировать, каратист хренов! Но тут она размахнулась во второй раз, и теперь я поймал ее за руку, и какая-то жуткая волна бешенства накатила на меня вдруг, и я, наверное, ударил бы ее в ответ, если бы не Миута и девчонки.

Он выскочил из темноты и встал между нами, оттеснив Рукавишникову в сторону и крикнув девчонкам:

– Уводите его, на фиг, что смотрите? Быстрее уводите, блин!

Меня ухватили со всех сторон наши девчонки, Надька и Нелька. Они что-то говорили и тащили меня, но я успел увидеть, что на крыльцо милиции выходят милиционеры, Валерка ведет к автовокзалу Варвару, приговаривая: «Давай, давай, Рукавишникова, пошли в автобус», а из дверей автобуса выпрыгивают ребята из КСК, и Тамарка Грунская чуть ли не бежит в нашу сторону…

Последнее, что я увидел, когда в сопровождении девочек сворачивал уже на свою улицу Кучеровых к дому, это что-то объясняющую Варваре Грунскую и Миута, стоявшего с ними и тоже что-то говорившего, размахивая руками.

Порадовал свою девушку, блин!


Как рассказал мне позднее Миут, когда мы сидели на скамейке под фонарем с Грунской, и она приобняла меня и положила голову мне на плечо, Рукавишникова, в свою очередь искавшая меня, чуть не наткнулась на нас.

Ей хватило одного взгляда, и она тут же решила все выяснить до конца. И вместе с Миутом и девочками ждала меня на углу Кучеровых и Гаражной. Но почувствовав запах духов, буквально взбесилась.

И хотя Грунская пыталась ей объяснить, что она лишь уговаривала меня приехать с концертом в КСК, а вот проводить ее домой я наотрез отказался, все оказалось «вотще» – Варвара закусила удила! И заявила, что знать меня больше не желает!

Кто бы сомневался…


Между тем занятия в школе постепенно сходили «на нет», мы изучали лишь экзаменационные билеты, и учебные дни становились все короче. И поэтому обычно мы были дома уже сразу после двенадцати.

Рукавишникова мне в коридоре школы больше не попадалась, может быть – она и в школу не ходила.

Ну, из-за ненависти ко мне. Чтобы не встречаться…


Именно в те дни, как никогда раньше, сказала свое слово наша школьная дружба.

И Надя, и Нелля ежедневно звонили мне, а то и прибегали. Просто так, под надуманными предлогами. Они при этом болтали беззаботно, как птички, и старались втянуть в беседу меня.

Под ногами все время болтался Миут. А девчонки теперь ежедневно приходили после занятий и требовали дать им работу по дому.

Мои милые школьные друзья-девчонки! Если бы вы знали, как в той, уже однажды прожитой жизни я часто вспоминал ваши лица, улыбки на них, и чем более я старел, тем чаще при этих воспоминаниях на глаза наворачивались слезы!

Эх, молодость! Ты светла, чиста и пронзительно душевна, но как же быстро ты проходишь! И сменяет тебя чаще всего не радость жизни, а сухой шелковистый пепел прожигаемых зря лет…


Немного улучшило настроение мое свидание с Жанной на следующий день, потому что Жанна, как я заметил, вообще умела снимать с меня любое напряжение. Она была такой нежной, можно сказать – утонченной, и атмосфера у нее была столь ровной и спокойной, что я уходил от нее всегда умиротворенным. И готовым все простить своим обидчикам.

И поэтому через день, во вторник, я опять сидел на знакомой скамейке напротив райисполкома, твердо решив – это последнее выступление. До выступления на выпускном бале в нашей школе.


Пели мы ровно, и поскольку никого перед нами в толпе слушателей из неприятных и з н а ч и м ы х персон не было, у нас получалось все очень слаженно и красиво.

И мы решили спеть еще несколько новых песен. Тем более, что с нами был Берик на этот раз с саксофоном, и приплясывал в нетерпении от желания включиться в наш оркестр.

Ну, а чего, думал я, объявляя новую песню. Пусть подыгрывает на саксе!

– Всем любящим и любимым посвящается! «Любимая женщина!»


Я пел негромко, «не выкладываясь», Берик быстро приспособился и скоро мастерски вплетал звучание своего саксофона в общий рисунок, а девочки «работали» с ленцой – они чувствовали себя «профи» и тоже как бы расслаблялись – отдыхали от оваций…

БЫЛ ТОТ ВЕЧЕР ЧИСТ И СВЕТЕЛ,

РАЗБРЕЛИСЬ ПО НЕБУ ЗВЕЗДЫ.

Я ТЕБЯ СЛУЧАЙНО ВСТРЕТИЛ,

ОБОРВАЛ В САДУ ВСЕ РОЗЫ.

Я КАЧАЛСЯ БУДТО ПЬЯНЫЙ,

ТО ЛИ ПЛАКАТЬ, ТО ЛЬ СМЕЯТЬСЯ,

ОПОИВ МЕНЯ ДУРМАНОМ,

ТЫ ЯВИЛАСЬ ПТИЦЕЙ СЧАСТЬЯ…

ПЛЕЧ ТВОИХ КАСАЮСЬ ОСТОРОЖНО,

ЧТО Б ТЫ НЕ РАСТАЯЛА, КАК СОН,

«БЕЗ ЛЮБВИ ПРОЖИТЬ НАМ НЕВОЗМОЖНО», —

ШЕПЧЕТ МНЕ ЛИСТВОЮ СТАРЫЙ КЛЕН.

ОПЬЯНЕВ ОТ ЗАПАХА ЖАСМИНА,

Я В ТВОИХ ОБЪЯТЬЯХ УТОНУ,

МНОГО ЗНАЛ Я ЖЕНЩИН НЕЛЮБИМЫХ,

НО ИСКАЛ ВСЮ ЖИЗНЬ ТЕБЯ ОДНУ!

БУДЬ ВСЕГДА СО МНОЮ РЯДОМ,

ТЫ МОЙ АНГЕЛ, МОЯ ФЕЯ…

НЕТ ДОРОЖЕ МНЕ НАГРАДЫ,

НЕТ МОЕЙ ЛЮБВИ СИЛЬНЕЕ…

ПУСТЬ СОМНЕНИЯ РАЗВЕЕТ

ТЕПЛЫЙ ДОЖДИК НА ЗАКАТЕ,

ДЛЯ ТЕБЯ Я ВСЕ СУМЕЮ,

МОЯ ФЕЯ В ЛЕТНЕМ ПЛАТЬЕ…

ПЛЕЧ ТВОИХ КАСАЮСЬ ОСТОРОЖНО… ну, и так далее

После второго припева Берик, оторвав губы от сакса, крикнул: «Я сам!», и выдал такое роскошное соло на саксофоне, что в толпе захлопали.

А я, заканчивая песню, пел на затухающей волне:

Плеч твоих касаюсь осторожно…

Плеч твоих качаюсь осторожно…

Плеч твоих касаюсь осторожно…

И во все глаза смотрел на крыльцо райисполкома – там с двумя парнями стояла Рукавишникова. Снова в клетчатой мини-юбке, прозрачной блузке и при черной громадной шали на плечах.

Она смеялась, что-то говорила, а парни – тоже в ответ, и при этом один все время норовил взять ее за плечи.

Над крыльцом горела лампа, на звуки смеха и разговоров все стали оборачиваться, и все прекрасно видели все.


И тогда я громко объявил:

– «Уходите»! Всем любившим и скорбящих о своих любимых!

Песня была новой, но мы ее репетировали постоянно и хорошо знали.

Это был еще один романс. Со сложным музыкальным рисунком и меняющимся ритмом. И очень сложным для вокала: мелодия периодически резко меняла тональность, а кроме того, здесь был нужен сильный голос, потому что исполнять «Уходите» нужно спокойно, грустно, без надрыва.

Девочки очень хорошо «работали» такие вещи, но не любили эти песни. Им бы что-нибудь быстрое, чтобы можно было, полуобнявшись, прыгать из стороны в сторону, выделывая кренделя.

ХОЛОДНЫЕ ГЛАЗА, И В НИХ ЗАСТЫВШИЙ СВЕТ,

И ГОРЬКИЙ КРИК РАЗРЕЖЕТ ТИШИНУ…

ТЫ НЕ ЖАЛЕЛ СЕБЯ, НЕ ЗНАЯ СВОЙ ПРЕДЕЛ,

И ВСЕ ПЫТАЛСЯ ОБМАНУТЬ СУДЬБУ…

И ВСЕ ПЫТАЛСЯ ОБМАНУТЬ СУДЬБУ…

Повторяя еще раз последнюю строчку, я ушел вверх, и протянув «судьбуу-уу-у…», резко оборвал, и вновь ушел вниз, начав припев, и сначала Моцарт обозначил мелодию, а затем Берик, закрыв глаза, начал еле слышными пассажами «обрубывать» звуками саксофона окончания строф:

УХОДИТЕ! ВЫ ЧАСТО БЕЗ СПРОСА УХОДИТЕ!

С УЛЫБКОЙ ПРОЩАЛЬНОЙ ВЫ

В ДАЛЬНЮЮ ВАШУ СТРАНУ…

УХОДИТЕ… ОЙ, ЧТО-ТО ВЫ ЧАСТО УХОДИТЕ!

НАЗАД НЕ ВЕРНЕТЕСЬ,

ТРЕВОЖА ЛИШЬ ПАМЯТЬ МОЮ…

Нас слушали внимательно, шепотки стихли. Девочки, полузакрыв глаза, легкими волнообразными движениями тела сопровождали меня, манерой танца подчеркивая грусть романса.

И ГРУСТНО ОТ ТОГО, ВСЕ БОЛЬШЕ ВАШИХ ГЛАЗ,

ЧТО С ФОТОГРАФИЙ СМОТРЯТ НА МЕНЯ…

ВАШ МАЯТНИК ЗАСТЫЛ, НО ВЕРЮ И МОЛЮ:

«ПРОСТИ!» – И ПРИМЕТ НЕБО ВАС ЛЮБЯ!…

ПРОСТИ, И ПРИМЕТ НЕБО ВАС ЛЮБЯ…

Берик встал. Он играл самозабвенно, Бульдозер медиатором выделял звучание каждой струнной ноты, а Моцарт тянул и тянул каждый аккорд чуть ли не по минуте.

ХОЛОДНЫЕ ГЛАЗА…

И ТЬМА, И ГОРЬКИЙ КРИК…

ХОЛОДНЫЕ ГЛАЗА…

И ТЬМА…

Всех проняло настолько, что нам на этот раз не хлопали. Только кто-то негромко спросил из середины собравшихся:

– Толь, чьи это слова?

– Не знаю. – Я пожал плечами. – Это ведь романс, фольклор, наверное…

И тут тишину разорвали звуки смеха, голосов, и я услышал Варькин голос:

– Нет-нет, я лучше сама!

Я встал и увидел, что она целует одного из парней, и узнал его – это был молодой лейтенант милиции, который приехал в наш райотдел не так давно.

Именно о н а, а не он ее. Повисла на шее и целует!


И я скомандовал, громко, чтобы было слышно и на крыльце, где была Рукавишникова со своими кавалерами:

– Внимание, исполняется впервые! – И, сделав паузу, объявил: – «Варя, Варь»!

Ко мне метнулись девчонки, Валюха схватила меня за руку и принялась дергать:

– Не надо, Толь! Не надо!!!

Но я чувствовал волну холодного бешенства, и уголком сознания вдруг понял, что 18-летний Монасюк никуда не делся, он внутри меня и даже способен иногда оттеснять меня в сторону.


Я вырвал руку, вскочил на сидение скамейки, и отчаянно запел, ударяя по струнам своей гитары:

В ПОТАЙНОМ УГЛУ НА ТВЕРСКОМ БУЛЬВАРЕ,

ГДЕ ГОРИТ ПЕШЕХОДНАЯ ПОЛОСА,

КАЖДЫЙ ДЕНЬ ПО УТРАМ ОДИНОКИЙ ПАРЕНЬ,

ЖДЕТ ДЕВЧОНКУ ВАРЮ ИЗ КЛАССА «А»…

Я видел, как насторожилась Рукавишникова, как оттолкнула что-то говорившего ей лейтенанта, и, спустившись по ступеням, тихонько пошла в мою сторону.

И я запел еще громче, и мне вторила уже «поймавшая» мелодию и ритм троица, в которой каждый играл свою партию. Лишь только девчонки стояли на месте, прижав ко рту ладошки – они знали содержание песни…

А ДЕВЧОНКА НЕ ПРОМАХ – ОНА КОКЕТКА,

ОН ВЛЮБЛЕН В НЕЕ С ПРОШЛОГО ЯНВАРЯ,

ОНА НОСИТ ШОТЛАНДСКУЮ ЮБКУ В КЛЕТКУ,

И КОЛЕЧКО НА ПАЛЬЦЕ ИЗ ЯНТАРЯ…

ОН – ЛЮБИТ И ТОСКУЕТ,

МЕЧТАЕТ, НУ, КОГДА,

ВСТРЕТИТ ОН ПОЦЕЛУЕМ

И ТУДА ЕЕ И СЮДА!

НО НЕ ЛЮБИТ ОНА, ТОЛЬКО ЛИШЬ СМЕЕТСЯ,

«НЕ МОГУ, НЕ ХОЧУ!» И СОВСЕМ НЕ ЖАЛЬ,

ЧТО В ЕГО КУЛАЧКЕ СЕРДЦЕ БЬЕТСЯ, БЬЕТСЯ,

АХ, КАКАЯ Ж, ТЫ ВАРЯ, КАКАЯ ТВАРЬ!

АККОРДЫ НА ГИТАРЕ,

КАК СТРУНЫ НАД ДУШОЙ,

ДО РУЧКИ БЕДНЫЙ ПАРЕНЬ,

ТЫ ДОШЕЛ, ДА, ТЫ ДОШЕЛ!

ОТ ПЕЧАЛИ ТАКОЙ ОН СЕБЯ ПОГУБИТ,

ХОТЬ ЕМУ НЕ СТРАШНЫ ВЬЮГИ-ХОЛОДА,

ДА ВЕДЬ ОН МОЛОДОЙ, И ЕЩЕ ПОЛЮБИТ,

А С ВАРВАРОЮ… ВИДНО, НЕ СУДЬБА!

И вот я подошел к кульминации. Варвара уже подошла близко, она стояла прямо за спинами наших слушателей, но мне-то ее было видно хорошо… Сверху, с высоты скамейки!

Я сделал паузу, и слышал, как Галка сказал:

– Не надо, Толь!

И во весь голос запел:

ОН ТАК И НЕ УЗНАЕТ,

КТО ЕЙ ОТКРЫЛ БУКВАРЬ…

С КЕМ СПИТ, И С КЕМ ГУЛЯЕТ

ВАРЯ-ВАРЬ, ВАРЯ-ВАРЯ – ВАРЬ!

Я видел, как начали поворачивать назад головы собравшиеся, как при словах «С кем спит и с кем гуляет…» Рукавишникова закрыла лицо ладонями и побежала в сторону Центральной улицы.

Мне не было ее жаль! Целоваться при мне с другим, блин! И я повторил последний куплет еще раз. А потом сказал:

– Всем спасибо! Это было наша последнее выступление здесь, на этой скамейке! Извините, экзамены!!!


По стечению обстоятельств, ни Нельки, ни Надьки этим вечером с нами не было. Да и вообще одиннадцатиклассников почти не было видно – все готовились к первому экзамену – на получение рабочей профессии.

Так что все быстро расходились. Но я видел, что кавалеры Рукавишниковой по прежнему стояли на крыльце и по всей видимости, ждали, пока не разойдется народ.

И мне захотелось проверить свою боевую науку. Я все это время избегал драк, а драться у нас в поселке любили. То мы, коренная молодежь, шла поздно вечером к общежитиям ПТУ и учиняла массовую драку, то это проделывали не мы, а с н а м и – когда зимой мы выходили из помещения РДК с танцев, нас уже поджидали на морозце с кольями в руках воинственные курсанты ПТУ. Да мало ли! Но я ведь за свою прошлую жизнь пережил и многочисленные случаи убийств каратистами (по неумению, незнанию, как правильно употреблять силы) простых граждан, и показательные суды над тренерами каратэ в начале 80-х годов…

Так что я за эти полгода и пальцем никого не тронул! А тут решил порезвиться. Ну, и Рукавишниковой сделать больно – если у нее серьезно с этим лейтенантиком…

Когда мы собрались и пошли по Кучеровых, сзади шли лишь мы с Миутом и наши девчонки. Остальных я отправил вперед.

Мне нужно было, чтобы те двое обязательно сами затеяли драку.

И вот когда мы шли по пустой улице, слева, из калитки заднего двора продмага, вышли г о л у б ч и к и…

Я тут же шепнул моей проинструктированной команде, и они быстро пошли вперед. А вскоре свернули влево и зашли за ограду темного и пустого по случаю ночного времени детского сада.


– А ну стой! – услышал я.

– Стою! – отвечаю.

Они взяли меня «в клещи» – один стал передо мной, а второй зашел за спину.

И лейтенант, который был впереди, с возгласом: «Сука»! – ударил меня кулаком, метя в лицо. Я легко отбил и, сделав шаг в сторону, вывел тем самым вперед второго. Тот ударил меня кулаком и пнул ногой – я уклонился от удара рукой и отбил второй его удар своей ногой.

При этом я все время говорил что-то, вроде: «Да вы что, ребята! Да вы за что!», чем вызывал сильное раздражение молодцов, которые ну никак не могли попасть по мне. Ни руками, ни ногами. Дождавшись, чтобы они заняли удобную для меня позицию, я закричал: «Помогите!», и из ограды детсада вывалила моя компания.

Теперь у меня были свидетели. И я закончил все за пару секунд.

Резко опустившись на левое колено, я щепотью пальцев ударил лейтенанта снизу в промежность, и не дожидаясь, пока он, хватая воздух ртом, начнет заваливаться, стоя по-прежнему на колене, произвел удар «мае-гери» (классический удар прямой ногой или рукой) ребром стопы правой ноги прямо в подбородок второго парня.

Этого снесло назад к ограде. Там он и растянулся.

А лейтенанта, вставая с колена, я поймал на руки. И уложил аккуратно на асфальт, приговаривая: «Ну-ну, тихо! Тихо! Дышим глыбако, ведем себя культурно!»

– Здорово! – сказал подбежавший Миут. И девчонки тоже выразились в том смысле, что да, здорово, так им, козлам, и надо!


Когда лейтенант оклемался, а второй молодой человек пришел в себя, они начали грозить, что напишут заявление и нас посадят…

– Ну, все, сука, – ругался лейтенант. – Ты у меня сядешь! За нападение на работника милиции.

И тогда я ухватил за грудки и рывком поднял его. И сказал прямо в лицо:

– Ты молчать будешь! Во-первых, вы без формы и удостоверение мы твое не видели. Во-вторых, у меня три свидетеля, которые подтвердят, что вы напали на меня. И что я вас уговаривал, звал на помощь. Девочкам, кстати, по четырнадцать исполнилось, так что они могут выступать в суде.

И самое главное – стоит тебе открыть рот, как мы по всей Боговещенке раструбим, что вас как пацанов, «сделал» школьник. Двумя ударами! И как вы будете здесь работать?

Лейтенант и второй от бессилия ругались (они уже понимали, что им выгоднее молчать), но от мата воздерживались – все-таки здесь были дети…

И мы пошли домой. И девчонки держали нас за руки – меня – Галка, а Миута – Валюха. Они, по-своему, считали нас своей собственностью. Да мы и были в каком-то смысле их собственностью, в том же самом, в каком и они были нашей.


Назавтра с утра я дождался, когда мои родители уйдут на работу, и позвонил Рукавишниковой, в надежде, что и ее родители тоже уже ушли. И не ошибся – трубку взяла сама Варька.

– Алло… – каким-то тусклым голосом сказала она.

А я, наоборот, очень бодро ей сообщил:

– Твой кавалер-лейтенант с тобой дружить не сможет. Он, наверное, стал инвалидом…

И положил трубку, недослушав адресованное мне «Дурак!»


Больше до выпускного вечера мы с Рукавишниковой не виделись – одиннадцатые «А» и «Б» сдавали экзамены в первой группе, а мы и класс «Г» – во второй. То есть наши дни не совпадали.

А на Бродвей я больше не ходил.


В конце месяца вернувшийся из Барнаула отец сказал мне, что сдавать мне придется при поступлении на юридический факультет в университете один экзамен – историю СССР. А документы в университете принимают до 31 июля.


Тогда же я получил права шофера-профессионала 3-го класса, успешно выдержав все три экзамена – экзамен на знание материальной части автомашин, экзамен на знание правил дорожного движения и практическое вождение.

Так что, как видите, все происходило в соответствии с жизненными закономерностями – плохое уравновешивалось хорошим.


А 30 мая вечером мы одиннадцатиклассники-«вэшники» пошли по садам и палисадникам за цветами для завтрашнего первого экзамена – сочинения по литературе.


Глава 7-я. Был месяц май… | И на этом все… Монасюк А. В. – Из хроник жизни – невероятной и многообразной | Глава 9-я. Школьный бал