home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 7-я. Был месяц май…

1—9 мая 1966 г.


Именно в эти дня бродвейские выступления заняли все наше время и наши мысли.

Мы не пели каждый день; назавтра после каждого концерта мы собирались у меня и анализировали выступление. Женя Моцарт, который, играя на баяне, мог наблюдать реакцию публики, делал это. Но как художественный руководитель он также внимательно анализировал нашу «работу» – он фиксировал ошибки, допущенные упущения и недочеты – определял наши ф а л ь ш т о ч к и.

Именно поэтому после первого вступления на следующей день нам было о чем поговорить. Тем более, что назавтра мы собирались выйти на Бродвей вновь, причем, учитывая, что это праздник трудящихся, мы собирались значительно политизировать репертуар.

Женя указал нам на основные ошибки.

Мне – пока еще недостаточно в унисон звучит мое пение – и игра остальных на инструментах.

– Вы все должны следить за баяном, – говорил он нам. – Именно я, вне зависимости, какую партию веду – сольную или лишь создаю музыкальный фон, задаю ритм. И в такт моему исполнению должен работать и ты, Бульдозер, и в особенности ты, Толь. Голос у тебя сильный, поешь ты легко…

– Что, и «Трамвай последний?» Я думал, голос сорву…

– Это тебе кажется! На самом деле пел ты легко, естественно, но иногда теряешь ритм мелодии. Совсем чуть-чуть, народ, конечно, вряд ли заметит, но мы ведь не халтурщики! Так что давайте сейчас полностью пройдем завтрашний репертуар! Что будем петь?

Обсудили репертуар, «прогнали» новые для нашего репертуара комсомольские песни, решили, что «пустим» их под гитару.


А вот девочкам замечаний от нашего худрука не последовало. Впрочем, из нас троих «класс» девочек мог определять лишь я – о такой части художественного исполнения, как подтанцовка, ребята узнают лишь через 20 лет…


Мы вышли засветло, когда солнце только начало клониться к закату. И собирались закончить в сумерках – сегодня девочки были в «униформе» – в ситцевых белых платьицах с голубыми цветочками, каждая с белым и красным бантом в пушистых волосах. А поскольку было прохладно, мы не собирались «морозить» наших девчонок.

Перед выходом я определил особую задачу Гемаюна.


Мы еще только расчехляли инструменты, девочки, сняв шерстяные кофточки, разминались, с серьезным видом то притоптывая на месте, то вдруг выбивая на асфальте чечеточную дробь, а народ уже стал собираться. Пока, правда, была молодежь, и мы для разминки спели им «В деревеньке маленькой…»

Ну, а заранее пришли и уже ждали нашего прихода мои одноклассники во главе с Миутом…

В деревеньке маленькой, в доме на окраине,

Печь всегда истоплена, и готов обед.

Но обедать старые не спешат хозяева,

Сына ждут любимого, а его все нет…

Год за годом тянется, он не возвращается,

И сердца родителей извелись тоской,

Вечерами зимними часто им мечтается,

Что приедет в гости он с сыном и женой…

Вот только где-то

Там, по белому свету,

Парнишечку «квасит» воровская судьба…

Удача шальная

Наколка блатная,

Сегодня «малина», а завтра – тюрьма…

Гитары звенели, баян тихонько задавал фон, девочки встряхивали маракасами, притоптывая на месте.

После «вот только где-то…» припев мы запели на два голоса, и по-моему, получилось здорово.


Толпа заметно прибавилась, позади нее маячил Гемаюн, выполняющий мое задание – отслеживать слушателей и найти мне… Но о том, кто именно меня интересовал, вы сами поймете чуть позже.

Поскольку среди слушателей было много людей среднего возраста, некоторые – с красными бантиками «маевщиков» на груди, мы спели «Гренаду», потом комсомольский марш «И вновь начинается бой…», слегка изменив слова:

И вновь начинается бой…

И сердцу тревожно в груди,

И Ленин – такой молодой

И наш комсомол впереди…

Я ничего не имею против Аркадия Гайдара, его сына Тимура… Но примерно в эти годы то ли еще в садик, то ли уже в школу ходил в н у ч е к, который уничтожит все, о чем поется в песне…

Так что – пускай уж не «юный Гайдар впереди», а «наш комсомол»…


И специально для начавших расходиться людей старшего поколения мы исполнили «Как много девушек хороших».

И вот начиная с этой песни, в дело вступили наши девочки.

Они попросили освободить побольше пространства вокруг нашей скамейки, и с первыми словами начали кружиться в вальсе.

Тоненькие фигурки, с описывающими в воздухе разноцветные круги большими бантами выглядели в закатном свете потрясающе!

И когда раздались громкие аплодисменты, мы, пацаны, не приняли их на свой счет. Это аплодировали нашим девочкам, их юности и таланту.


Следующей песней была «Дорожная». И вот здесь я впервые увидел, как девочки пытаются исполнять «л а т и н о с» – что-то вроде самбы, румбы и еще чего-то подобного.

Когда я объявил название песни, они встали, слегка согнувшись в поясе, друг перед другом и положили руки каждая на плечи подруги.

Вступление исполнил Бульдозер, с моими первыми словами в мелодию вплелось звучание баяна, а я ударил по струнам своей гитары задавая ритм, и запел:

За мной ветер, мокрый асфальт,

И день прошедший уносится вдаль,

По пустой автостраде ночной…

Снова я на дороге один,

Лишь навстречу фары машин —

Растворяюсь в шорохе шин…

Мой мотор несет меня,

унося проблемы дня,

на дороге пустой только я!

Припев:

За рулем душа моя, на дороге только я,

Только вот никак обогнать себя не сумею я!

За рулем душа моя, на дороге только я,

Но я знаю, где-то там в ночи ты ведь ждешь меня!

Припев мы пели с Моцартом на два голоса, а девочки…

Наши девочки, не снимая рук с плеч, как единое целое двигались и синхронно, и красиво. Они передвигались влево, вправо, потом вдруг разворачивались и снова шаги, шаги, а потом – поворот…

Уже с первым припевом в такт нам начали хлопать все больше зрителей. Думаю, собралось чуть ли не сотня человек, а когда мы заканчивали песню, я увидел, как Миута проводит сквозь толпу поближе к нам знакомых девочек из медучилища, а с ними – и Жанну…

Излишне говорить, что азартнее всех хлопали стоящие в первом ряду одноклассники…

Закончив песню, я встал, прогнулся и поводил плечами, разминаясь. И поискал глазами Гемаюна – он слегка качнул головой – нету, мол…

Я посмотрел вокруг и мне мигом бросилось в глаза то, на что я внимание сегодня пока не обратил – а ведь теперь весна пришла во всей свой красе!

Над нами шелестела мелкими пока листочками крона молодого клена, а за ним возвышался большой тополь, и его листья уже вполне сформировались и были крупными, летними. И когда верхушка дерева, еще освещенная солнцем, вдруг начинала слегка качаться, а листья – двигаться на ветру, крона серебрилась, потому что листья тополя с изнаночной стороны были покрыты белым нежным пушком…

А под деревьями нашу скамейку, нас, да и зрителей уже окутывала дымка ранних сумерек.

И одетые в основном уже по-летнему в светлые рубашки и блузки люди резко контрастировали с быстро сгущающейся темнотой…

Следующей песней я объявила «Калину красную».

ПАЛ ТУМАН НА ЧИСТО ПОЛЕ,

ЗНАЧИТ, БУДУТ ХОЛОДА,

ОХ ТЫ, ГОРЮШКО ТЫ, ГОРЕ!

МОЯ ГОРЬКАЯ БЕДА…

ПЕРВЫЙ СНЕГ НЕ ЗА ГОРАМИ,

НА КАЛИНЕ – СНЕГИРИ…

А НАД НАМИ, И НАД НАМИ

ГОРЬКО ПЛАЧУТ ЖУРАВЛИ…

КАЛИНА КРАСНАЯ, КАЛИНА ГОРЬКАЯ,

ОПЯТЬ НАМ ВЫПАЛА РАЗЛУКА ДОЛГАЯ…

РАЗЛУКА ДОЛГАЯ, ДОРОГА ДАЛЬНЯЯ,

КАЛИНА ГОРЬКАЯ, КАЛИНА КРАСНАЯ…

Я ПОД УТРО РАНО ВСТАНУ,

МЕРЗЛЫХ ЯГОД СОБЕРУ,

НА ДУШЕ СКВОЗНУЮ РАНУ,

КРЕПКОЙ НИТКОЮ ЗАШЬЮ…

СНЕГИРЕЙ – НЕ РАСПУГАЮ,

В ПУТЬ-ДОРОЖКУ СОБЕРУСЬ,

ЭХ, КАЛИНА! ТЫ ВЕДЬ ЗНАЕШЬ,

ЧТО НАВРЯД ЛИ Я ВЕРНУСЬ…

КАЛИНА КРАСНАЯ, КАЛИНА ГОРЬКАЯ, и т. д.

Исполнение этой песни позволило показать весь свой класс Бульдозеру. Каждая строфа заканчивалась гитарным струнным перебором, Бульдозер виртуозна трогал медиатором струны гитары, и ее звон вызывал у зрителей эффект «мороза по коже».

Девочки «работали» на этот раз корпусом, раскачивая над головой руками. Маракасы лежали на сидении скамейки рядом, мальца, который попытался «свистнуть» один из них (наверное, думал, что это калейдоскопы), тут же изловил Гемаюн, а злой Миута вывел его за пределы толпы и отправил домой пинком под зад.

И тем самым чуть не испортил песню – я с трудом удержался от того, чтобы не прыснуть от смеха.


Я все смотрел на Саньку Гемаюна, он каждый раз покачивал головой. Пока нужных людей возле нас не было.


Я объявил: «Сиреневый туман». И девочки вновь пошли туром вальса, и на этот раз многие зрители тоже разобрались на пары и скоро «пятачок» перед райисполкомом стал напоминать танцплощадку.

Я тем временем поймал глазами Жанну и слегка наклонил голову, она взглядом тоже поздоровалась, прикрыв на пару секунд глаза. А потом не выдержала и украдкой показала мне большой палец: «Мол, здорово!» И эта ее оценка заставила меня довольно улыбнуться.

Мы сделали небольшой перерыв. Тут ко мне подошел Гемаюн и шепнул: «Гоши так и не было. А за углом райисполкома Варька Рукавишникова – стоит, слушает…»

К этому времени в толпе закурили, и мы в почти полной темноте объявили и спели в заключение фольклорную «Пьяная! Ты сегодня пьяная!»

И припев этой песни подпевали нам почти все наши благодарные зрители.

ПЬЯНАЯ, ТЫ СЕГОДНЯ ПЬЯНАЯ,

ПЬЕШЬ ВИНО ОТЧАЯННО,

И РЫДАЕШЬ ВНОВЬ…

РАНИЛА, СЕРДЦЕ БОЛЬНО РАНИЛА,

ГОРЬКАЯ, ПЕЧАЛЬНАЯ

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

Припев:

ДЕВОЧКА, ДЕВЧОНОЧКА,

ПОЛОМАЛ ОН ЖИЗНЬ ТВОЮ ШУТЯ!

ДЕВОЧКА, ДЕВЧОНОЧКА,

ЗА ЧТО ЖЕ ОН ОБИДЕЛ ТАК ТЕБЯ.

ДЛЯ ТАКОГО ЛЬ СЛУЧАЯ,

МАМА СВОЮ ДОЧКУ БЕРЕГЛА,

ЧТО ЖЕ ТЫ НАДЕЛАЛА?

ЗАЧЕМ ЕМУ СЕБЯ ТЫ ОТДАЛА…

ОБНИМАЛ, НЕЖНО В ГУБЫ ЦЕЛОВАЛ,

«БУДЬ МОЕЙ! – ТЕБЕ СКАЗАЛ, —

БУДЬ МОЕЙ ВСЕГДА…»

В СЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ,

В ТВОИ НЕПОЛНЫЕ СЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ,

ТЫ МОГЛА ОТВЕТИТЬ: НЕТ!»,

НО СКАЗАЛ: «ДА…»

НОЧЬ ПРИШЛА

ЖАРКОЮ ЛЮБОВЬ БЫЛА,

ЛИШЬ ПРИМЯТАЯ ТРАВА ЗНАЛА ОБО ВСЕМ…

ТЫ ЖДАЛА,

ОН УШЕЛ – А ТЫ ЗВАЛА,

ТЫ ИЗМЕНЫ НЕ ЖДАЛА, А ОН УШЕЛ С ДРУГОЙ…

Я старался петь задушевно, но тон задавали вновь наши девчонки – они двигались, держа прямо корпус, и лишь перебирая ногами – сходились, расходились, делали поворот с шагом вперед, и поменяв линии движения вновь расходились и сходились.

Это уже напоминало что-то из области то ли балета, то ли художественной гимнастики.


Последний куплет мы исполнили на два голоса, а девочки, схватив маракасы, теперь, стоя на месте, изгибались и встряхивали ими.

БРОШЕНА,

КАК ИГРУШКА БРОШЕНА,

ТАК БЕДА НЕПРОШЕНО ВДРУГ ПРИШЛА К ТЕБЕ…

ПЬЯНАЯ,

ТЫ ОТ ГОРЯ ПЬЯНАЯ,

ПЛАЧЕШЬ ТЫ ОТЧАЯННО О СВОЕЙ СУДЬБЕ…

«Девочка-девчоночка…» – припев подхватили наши одноклассники, к ним присоединились подошедшие после 19-часового киносеанса ребята их параллельных классов, и когда мы закончили, нам жали ладоши, раздавались поздравления, возгласы: «Когда в школе споете?»


Я залез на сидение скамейки и объявил:

– Для выпускников этого года! Мы готовим концерт, с которым собираемся выступить во время выпускного бала!

Раздались выкрики, свист – в общем, победа наша была полной!

Но мне для реализации моего стратегического плана нужно было такого же уровня признание со стороны райкома ВЛКСМ.

Уже когда все расходились, ко мне подошла Жанна Игоревна и незаметно сунула в руку записку.


Дома я записку прочитал. Жанна писала:

ТОЛЯ!

В ВОСКРЕСЕНЬЕ ПРИВЕДИ КО МНЕ СВОИХ ДЕВОЧЕК, Я ПОКАЖУ ИМ КОЕ-ЧТО. ОНИ У ВАС – УМНИЧКИ, БЕЗУСЛОВНО ТАЛАНТЛИВЫ, НО ПОКА ПРОСТО МНОГОГО НЕ ЗНАЮТ.

А НАШ ТРАДИЦИОННЫЙ ОБЕД СОСТОИТСЯ, ПРОСТО ЧУТЬ ПОЗЖЕ!

Ж.


А через день – это была суббота, наконец-то произошло то, ради чего я вывел на Бродвей нашу «пятерку».


Мы даже не начали петь, а Гемаюн уже шепнул мне: «Гоша Герлах в дверях исполкома стоит! А за углом опять Варька спряталась!»


И я объявил «Сиреневый туман!», а потом шепнул своим ребятам:

– Все, сегодня работаем на комсомол!»


Мы спели «Сиреневый туман», потом «Гренаду», а после Окуджавскую «Во дворе, где каждый вечер все играла радиола…»

Скоро Герлах приблизился к нам, в это время я объявил «Сережку с Малой Бронной», и мы запели. А когда закончили – Гоша стоял уже в первом ряду – одноклассники уважительно потеснились, давая место первому секретарь райкома комсомола.

И тогда я начал вступление следующей песни речитативом:

К НЕСЧАСТЬЮ ИЛИ К СЧАСТЬЮ – ИСТИНА ПРОСТА,

НИКОГДА НЕ ВОЗВРАЩАЙСЯ В ПРЕЖНИЕ МЕСТА.

ДАЖЕ ЕСЛИ ПЕПЕЛИЩЕ ВЫГЛЯДИТ ВПОЛНЕ, —

НЕ НАЙТИ, ТОГО ЧТО ИЩЕМ, НИ ТЕБЕ, НИ – МНЕ!

ПУТЕШЕСТВИЕ «В ОБРАТНО» Я БЫ ЗАПРЕТИЛ,

И СКАЖУ ТЕБЕ КАК БРАТУ – ДУШУ НЕ МУТИ!

А НЕ ТО РВАНУ ПО СНЕГУ – КТО МЕНЯ ВОЗЬМЕТ!

НА ОПАРЕНКАХ УЕДУ В СОРОК ПЯТЫЙ ГОД…

В СОРОК ПЯТОМ УГАДАЮ – ТАМ, ГДЕ, «БОЖЕ МОЙ!»

БУДЕТ МАМА – МОЛОДАЯ, А ОТЕЦ – ЖИВОЙ…

Я разделял строфы гитарным аккордом, проводя пальцами по струнам сверху вниз. Моцарт чуть слышно «намечал» мелодию.

А я, сделав двухсекундную паузу, запел сильно, но с душой:

Я НЕ ВЕРЮ НИ В ЧЕРТА, НИ В БОГА,

НИ В ПРОСТУЮ ЧЕЛОВЕЧЕСКУЮ ПЛОТЬ,

ЖИЗНЬ УХОДИТ… КАК УХОДИТ ВДАЛЬ ДОРОГА,

НОСТАЛЬГИЮ ОЧЕНЬ ТРУДНО ПРЕВОЗМОЧЬ.

ПО РОДНЫМ МЕСТАМ, ПО БЛИЗКИМ ЛЮДЯМ,

ЭТО ЧУВСТВО ТРУДНО ПОГАСИТЬ…

НОСТАЛЬГИЯ ВСТАЛА В ГОРЛЕ КОМОМ,

И МЕШАЕТ МНЕ ДЫШАТЬ И ЖИТЬ.

Я И ВЕРИТЬ, И НАЙТИ СЕБЯ СТАРАЮСЬ,

Я БЕГУ, КАРАБКАЮСЬ, СПЕШУ…

Я ОТ ПРОШЛОГО ИЗБАВИТЬСЯ ПЫТАЮСЬ,

Я СЕБЯ ТАКОГО НЕ ХОЧУ!

НЕ ХОЧУ ГЛОТАТЬ ПОРОЮ СЛЕЗЫ,

ВСПОМИНАЯ ПРОШЛОЕ СВОЕ…

НЕ ХОЧУ, ЧТО Б БЕЛЫЕ БЕРЕЗЫ,

РВАЛИ СЕРДЦЕ БЕДНОЕ МОЕ!

Девочки двигались меланхолично, легкими движениями корпуса подчеркивая печаль и грусть, которые содержались в словах.


Когда мы закончили, Гоша (ну, точнее Григорий Иванович, но в районе молодежь называла его именно Гошей) спросил меня:

– Анатолий, кажется? Толя, а что это за песня? Я как-то не слышал ее раньше…

– Это фольклор, знаете, после окончания войны многие пленные побоялись сразу вернуться на родину. И долго мыкались потом, но все равно почти все вернулись. Вот они и привезли с собой эту песню. Это – тоска, тоска по нашей России!

– Понятно… Надо бы вас как-то использовать, что ли…

Он сам подставился, я лишь воспользовался этим.

– У нас, 11 «В», есть к вам предложение. Мы хотели бы 9 мая сделать подарок нашим фронтовикам…

Гоша насторожился и «сделал стойку», а мои одноклассники зашумели – какой там подарок, ничего мы не знаем, и вообще, ты, Анатоль Васильич, офигел совсем, блин…

И Миута со своим языком чуть все не испортил, подчеркивая:

– Толя, ты чо, блин… Какой подарок?

– Григорий Иванович! – Я обращался к Гоше, а Валерку больно ткнул локтем в бок – заткнись, мол! – Я окончательно все утрясу и послезавтра зайду к вам! С программой и всеми текстами песен! Хорошо?

– Буду ждать, Анатолий! Кажется, Монасюк?

– Так точно! – я шутейно поднес ладонь к виску!

А он поддержал шутку, ответив:

– К пустой голове – что?

– Шляпу нужно подобрать! – это вмешались в разговор ехидны-девчонки: как же, их забыли!

Гоша засмеялся, пожал мне руку, сказал всем: «Пока!», а я объявил:

– И в заключение – «Цыган!»


И мы заиграли, затанцевали и запели, выкладываясь, а зрители стали в такт хлопать, поддерживая нас.

«Вдоль по степи, в темную даль,

вновь уходил да, цыган немолодой.

Многое знал, многих любил,

он в жизни своей шальной.

Много дорог и дальних стран,

он исходил да, поперек,

Так и не смог найти он любви,

А что нашел, то не сберег!

Припев:

Нет у него ни сумы, ни тюрьмы,

Нету коня, нету жены,

Дочь лишь одна где-то живет,

Только она любит и ждет!

И так далее…


Перед последним куплетом Бульдозер выдал проигрыш цыганским перебором, а Моцарт принялся «рвать» меха баяна!

Кажется, у нас в крови появился избыток адреналина!


И я сказал Гемаюну:

– Веди, Санек, сюда Рукавишникову, чего она там одна мерзнет!

И сняв пиджак, накинул его на зябко перебирающую плечиками Валюху.

А Галке тут же отдал свой пиджак Миута.

И скоро мы шли по нашей Кучеровых домой! Мою гитару нес Гемаюн, а мы с Варварой немного остали.

Когда ее за руку подвел ко мне Сашка, я не сказал ей ни слова. Просто снял пиджак с Валюхи, сказав Гемаюну, чтобы он поделился одеждой с сестрой, а свой пиджак набросил на плечи Вари.

Когда потом мы шли от железнодорожных путей по пустому шоссе к ее дому, в Заготзерно, она взяла меня под руку и тесно прижалась ко мне плечом. А я приобнял ее. Так мы и шли до ее дома, а потом, не сговариваясь, сели на лавочку у калитки, и принялись целоваться.

Варька не умела целоваться, и все равно жадно хватала теплыми губами мои, а я прижимал ее к себе и думал – как долго еще нужно ждать, пока эта девочка не станет моей. Вся, полностью…

– Толь, ты прости меня… – шептала она.

– Ладно, ладно, Рукавишникова, так же шепотом отвечал ей я. – Запах духов хоть приятный был?

Она резко отпрянула от меня.

– Ты… ты… ты меня… – в ее голосе слышались закипающие слезы, и я ловко быстрым поцелуем на секунду прикрыл ей рот, и она замолчала.

А вновь заговорить ей я не дал.

– Варь, – сказал я. – Ну, прости, ну, пошутил неудачно…

Я попытался снова найти в темноте ее губы, но она оттолкнула меня.

– Ты… ты меня… ты не принимаешь меня всерьез…

– Варя, ну, а что мне тебе говорить? Не в любви же признаваться?

Я держал ее руки в своих и вдруг почувствовал, как она напряглась.

– Меня что же, нельзя любить?

Тут я засмеялся. Ну что, и правда, я с ней разговариваю, как с дурочкой? И решил сегодня говорить с ней серьезно.

– Можно! Но я не собираюсь тебе в любви признаваться! В любви признаются, чтобы тут же предложить руку и сердце. А я мог бы предложить только сердце, но зачем? Оно и так твое…

– Значит, руку ты… – И она высвободила свои руки из моих.

– Руку, Рукавишникова, предлагают вместе с телом. Рука часть чего, Варвара? Мг-м-м?

– Ну, тела!

– Мы с тобой еще школьники, так что…

Варвара вдруг повернула ко мне лицо и сказала:

– Толя! Я тебе совсем не нравлюсь? Ну, я хочу сказать…

Я взял в руки ее лицо и негромко ответил ей:

– Еще как – нравишься! Ты – ужасно сексапильная девчонка! Но…

– А что это такое – сексапильная?

И я опять засмеялся. На этот раз над собой. Опять полезло из меня будущее.

– Это хорошее слово, ты не думай! Наши люди, живущие за границей, так говорят об очень красивых женщинах, которые постоянно возбуждают в мужчинах физическое желание. Ну, в английском языке есть подобное слово… А что такое физическое желание, знаешь?

– Дурак… – Она, тем не менее, завозилась, усаживаясь на скамейке поудобнее. Уходить, следовательно, не собиралась, тема ей, видите ли, интересна…

– Рукавишникова! – сказал ей я. – Ты не моя жена, и раз ты называешь меня дураком за нормальный разговор, я с тобой вопросы физической близости мужчины и женщины обсуждать не буду. Не хочу.

Тут она положила мне голову на плечо и нащупала мою руку.

– Толя! – тихонько сказала она. – А что с нами дальше будет?

Разговор принимал ненужную остроту – рано, рано было обсуждать нам это…

И я сказал:

– А дальше мы состаримся!


Больше мы в этот вечер не целовались.


На следующий день я прямо с утра переговорил с одноклассниками и убедил их наскоро подготовить несколько концертных выступлений. Когда я объяснил им свою задумку, они хотя и не единогласно, но все же со мной согласились. И тогда на перемене я пошел к Сергею Сергеевичу.

Мне не пришлось долго уговаривать его. Когда я все разложил по полочкам, он согласился и даже сказал, что можно будет привлечь наш школьный хор к выступлению, но это он берет на себя.

И все остальное к 9 мая будет готово – наш школьный зал, в котором была сцена и где мы проводили наши школьные вечера отдыха, будет оформлен, а сидения расставлены.

Приглашения также будут написаны и переданы с учениками адресатам.

Весь вечер я писал тексты песен. И наутро уже был в кабинете Гоши. Я передал ему тексты для утверждения, и попросил, чтобы он пригласил к нам секретаря райкома партии Астраханцева.

– Хотим блеснуть перед Егором Вениаминовичем, – сказал я. – И потом – концерт готовит в основном наш 11 «В» класс, это наш прощальный подарок ветеранам, и ребята просили, чтобы я пригласил обязательно Егора Вениаминовича и вас. Лично!

Гоша заверил меня, что в таком разе Астраханцева он с собой обязательно приведем.


Тем временем наши девочки с копиями текстов песен пришли в военкомат и напросились на прием к военкому.

Подполковник Чернявский, отец нашего одноклассника Вовки, нас либо знал, либо был о нас наслышан.

Он поддержал идею концерта и сказал, что будет звонить Астраханцеву.

– А чего сам Толя не пришел? – спросил он девчонок.

– А он сейчас в райкоме комсомола! – ответила Валя.

– А почему именно вы ко мне пришли?

– Помогите нам, пожалуйста! Нам надо… – и девчонки объяснили суть своей просьбы.

– Хорошо! Я свяжусь с Советом ветеранов войны. Пусть вечером ваш Монасюк позвонит мне домой! Или сами позвоните! Придумаем что-нибудь!

И Вовкин отец лукаво подмигнул девчонкам.


Собственно, из чем-либо значимого до дня концерта следует упомянуть лишь о следующем.

Последующие несколько репетиций осуществлялись с привлечением моей одноклассницы Вали Иванковой, у которой был высокий сильный голос.

Параллельно в нашем 11 «В» тоже шли репетиции, но ими руководила наша Зинаида Петровна.


И вот наступил великий день – 21-я годовщина Великой Победы.

Актовый зал нашей школы был украшен транспарантами, лозунгами, написанными на алых полотнищах, сидения расставлены ровными рядами, сцена также была украшена.

Задолго до двух часов дня начали подходить ветераны, другие приглашенные. В зале рябило от многочисленных наград, которые по случаю праздника фронтовики надели на грудь.

На первом ряду также постепенно места заполнялись. Сюда усадили нашего военкома подполковника Чернявского – среди многочисленных наград на его груди был и орден Александра Невского, сюда же сели наш директор, Зинаида Петровна, Гоша, и несколько ветеранов – кавалеров ордена Славы.

А Егор Вениаминович Астраханцев с женой «Орангутангой» демократично пристроились на краю второго ряда, прямо у прохода.

Концерт вел Вовка Чернявский.

Он начал с того, что сообщил, что их класс по собственной инициативе решил подготовить небольшой концерт для наших фронтовиков.

Начал концерт наш школьный хор, который спел несколько военных песен.

Потом с литературным монтажом по произведениям Твардовского выступили члены нашего школьного литературного кружка.

Затем их сменили наши одноклассники – они разыграли сценку из Василия Теркина. Нужно сказать, что вот за этот номер я боялся больше всего – стихотворные тексты, а времени на подготовку номера и на репетиции было всего несколько дней.

Но ребята постарались! И ни один не сбился и не перепутал слова.

Затем были показаны несколько номеров из школьной художественной самодеятельности, которые уже показывали на вечере отдыха старшеклассников, посвященного 23 февраля и 8 марта.

В заключение первой части концерта выступали вновь одноклассники. Они разыграли комедийную сценку из фронтовой жизни под названием «Случай в санбате».


Чернявский-младший объявил перерыв.


Минут десять собравшиеся, выйдя во двор, курили под ласковым майским солнышком. Затем все расселись по местам, и Вовка объявил:

– Специально подготовленный в честь дня Победы маленький концерт вокально-инструментального трио! Солист – учащийся 11 «В» класса Толик Монасюк! Солистка – учащаяся 11 «В» класса Валя Иванкова!


Занавес раздвинули, и перед собравшимися предстали мы.

Мы трое сидели на стульях, Иванкова стояла позади меня, положив руку на спинку стула. Сзади послушались легкие шаги, и зал взорвался аплодисментами. Я обернулся и увидел вышедших из-за обеих кулис девчонок: в черных юбочках, белых колготках, они были в армейских гимнастерках, перепоясаны офицерскими ремнями, а на головах у них были по красному и белому банту, причем у Валюхи красный бант был слева, а у Галки – справа.

Тоненькие, с осиной талией, они производили впечатление чего-то эфемерного, воздушного.

Сблизившись, они остановились и потрясли над головой маракасами, и зал снова зааплодировал.


– Несколько лет назад, – начал я внезапно охрипшим голосом, и откашлялся, – в семье оператора Мосфильма Шевкуненко родился долгожданный ребенок – сынишка, которого родители назвали Сережей. В честь его счастливый отец написал для одного из фильмов всем известную песню.

Бульдозер провел медиатором по струнам, задавая тональность. И я запел под гитарный перебор:

В боях над Вислой сонной,

Лежат в земле сырой,

Сережка с Малой Бронной,

И Витька с Моховой…

После первого же слова девчонки пошли по сцене вокруг нас вальсом, а Валя включилась в песню, вступив вторым голосом, начиная со второго куплета:

А где-то в лунном мире,

Который год подряд,

Одни в пустой квартире,

Их матери не спят…

Девочки строго в такт, с шорохом передвигались по сцене. Они остановились лишь, когда мы заканчивали песню в ритме марша:

Но помнит мир спасенный,

Мир вечный, мир живой…

Сережку с Малой Бронной,

И Витьку с Моховой!

Хлопали нам долго! Гоша, сидевший в первом ряду, показал нам большой палец и обернулся назад, что-то говоря Астраханцеву, но Егор Вениаминович остановил его движением руки.

Тем временем я объявлял следующую песню:


– Сразу после войны многие военнопленные были необоснованно репрессированы и отбывали срок в лагерях. Эта песня написана ими, и мы посвящаем ее всем, воевавшим в годы войны.


Я начал песню, по ходу в нее вплелись звуки гитары и баяна.

При повторе слов вступала Валя – она оттеняла вторым голосом мое исполнение, и эффект был потрясный – мужчина поет первым голосом, а женщина – вторым.

ЗДЕСЬ ПОД НЕБОМ ЧУЖИМ, Я КАК ГОСТЬ НЕЖЕЛАННЫЙ,

СЛЫШУ КРИК ЖУРАВЛЕЙ, УЛЕТАЮЩИХ В ДАЛЬ…

МЕЖДУ МНОЙ, МОЛОДЫМ, И МОЕЙ ДОЛГОЖДАННОЙ,

ТОЛЬКО СОПКИ КРУГОМ, ТОЛЬКО ТИШЬ ДА ТАЙГА…

Я ПИСАТЬ ПЕРЕСТАЛ – МОИ ПИСЬМА СЖИГАЮТ,

ОТ ТЕБЯ НЕ ДОЖДАТЬСЯ ЖЕЛАННЫХ ВЕСТЕЙ.

И ТОГДА, КОГДА ПТИЦЫ НА ЮГ УЛЕТАЮТ,

Я СМОТРЮ НА СЧАСТЛИВЫХ, КАК И ТЫ, ЖУРАВЛЕЙ…

БУДЕТ ПАХНУТЬ СИРЕНЬ У ТЕБЯ ПОД ОКОШКОМ,

А У НАС ЗА РЕШЕТКОЮ БУДЕТ ЗИМА…

РАССКАЗАЛИ БЫ ПТИЦЫ, НУ ХОТЯ БЫ НЕМНОЖКО,

ЧТО ЕСТЬ В РОССИИ И ЗЕМЛЯ – КОЛЫМА…

ЗДЕСЬ В МЕТЕЛЬ И В ПУРГУ, В НЕПОГОДУ ИЛЬ СЛЯКОТЬ,

МЫ КОПАЕМ КАНАЛ, ИЗНЫВАЯ ОТ РАН…

АХ, КАК СЕРДЦЕ БОЛИТ, КАК ХОЧЕТСЯ ПЛАКАТЬ,

ПРОЛЕТАЙ ПОСКОРЕЕ, ЖУРАВЛЕЙ КАРАВАН!

Причем Моцарт во время слов «так хочется плакать!» ухитрился буквально заплакать своим баяном!


Следующей песней была была знаменитая «Бьется в тесной печурке огонь…»

Ее под баян исполнила Валя Иванкова, девочки опять кружились в вальсе, а мы с Бульдозером шуршали, встряхивая маракасами.


Следом я пустил старинную «В лунном сиянии ночь серебрится». Теперь играли на гитарах мы с Бульдозером (ну, он, конечно, играл, я лишь перебирал пальцами три аккорда). А вот Жека потряхивал маракасами, а девочки стояли по сторонам сцены, слегка изгибаясь вслед за переливами серебристого голоса Вали.

Мне кажется, в зале кое-кто прослезился. Хлопали долго.


И я объявил «Берега».

Солировал я, Валя и Жека время от времени вводили свою голосовую партию, так что припев мы пели то на два, а то и на три голоса.


Девочки опять легкими движениями тела лишь оттеняли красоту мелодического рисунка песни.

БЕРЕГА, БЕРЕГА… БЕРЕГ ЭТОТ, И ТОТ,

МЕЖДУ НИМИ РЕКА МОЕЙ ЖИЗНИ.

МЕЖДУ НИМИ РЕКА МОЕЙ ЖИЗНИ ТЕЧЕТ,

ОТ РОЖДЕНИЯ ТЕЧЕТ – И ДО ТРИЗНЫ.

ТАМ, ЗА БЫСТРОЙ РЕКОЙ,

ЧТО ТЕЧЕТ ПО СУДЬБЕ,

СВОЕ СЕРДЦЕ НАВЕК Я ОСТАВИЛ.

СВОЕ СЕРДЦЕ НАВЕК,

Я ОСТАВИЛ ТЕБЕ,

ТАМ, КУДА НЕ НАЙТИ ПЕРЕПРАВЫ…

А НА ТОМ БЕРЕГУ НЕЗАБУДКИ ЦВЕТУТ,

А НА ТОМ БЕРЕГУ ЗВЕЗДЫ СИНЬЮ ВСТАЮТ,

А НА ТОМ БЕРЕГУ МОЙ КОСТЕР НЕ ПОГАС,

А НА ТОМ БЕРЕГУ БЫЛО ВСЕ В ПЕРВЫЙ РАЗ…

В ПЕРВЫЙ РАЗ Я ЛЮБИЛ, И ОТ СЧАСТЬЯ БЫЛ ГЛУП,

В ПЕРВЫЙ РАЗ ПРИГУБИЛ ДИКИЙ МЕД ТВОИХ ГУБ.

А НА ТОМ БЕРЕГУ, ДА, НА ТОМ БЕРЕГУ,

БЫЛО ТО, ЧТО ЗАБЫТЬ НИКОГДА НЕ СМОГУ…

ТАМ, ЗА УЗКОЙ РЕКОЙ,

ГДЕ ЧЕРЕМУХИ ДЫМ,

ТАМ Я В МАЕ С ТОБОЙ,

ЗДЕСЬ Я – МАЮСЬ,

ТАМ Я В МАЕ С ТОБОЙ,

ЗДЕСЬ Я В МАЕ ОДИН,

И ДРУГУЮ НАЙТИ НЕ ПЫТАЮСЬ…

А НА ТОМ БЕРЕГУ… и так далее.

Когда я повторял в конце первый куплет, я не пел его, а выговаривал. И затем мы вдруг громко, на три голоса исполнили припев: «А на том берегу…»

Теперь нам хлопали стоя. Нам хлопали, потом начались овации.

И тогда я объявил: «На старом кладбище»… Посвящается всем, кто отдал свою жизнь, чтобы мы могли жить, жить счастливо…

И в разом наступившей тишине я начал:

НА СТАРОМ КЛАДБИЩЕ ЛЕЖАТ СОЛДАТЫ,

УШЛИ НА НЕБО ВСЕ, ОТ НАС, РЕБЯТА!

СЕДЫЕ МАТЕРИ, В ПРОСТЫХ ПЛАТОЧКАХ

ДАВНО ОПЛАКАЛИ СВОИХ СЫНОЧКОВ…

НА СТАРОМ КЛАДБИЩЕ ЛЕЖАТ ПОЭТЫ,

СЕРДЦА ПОДОРВАНЫ, И ПЕСНЬ НЕ СПЕТА,

И ПТИЦЫ ЧЕРНЫЕ КРИЧАТ НАД СТЕПЬЮ,

ЧТО НИ ОДИН ИЗ НИХ – СВОЕЮ СМЕРТЬЮ…

Припев

ЧТО Ж ТУТ ДЕЛАТЬ, НАЛИВАЙ,

И УШЕДШИХ ВСПОМИНАЙ,

ВСЕ ГОРЕЛИ В ЭТОМ ПЕКЛЕ,

МОЖЕТ, ТАМ ИМ БУДЕТ РАЙ,

ДЕНЬ ПРОШЕЛ – ЗВЕЗДА ЗАЖГЛАСЬ…

А БЕЗ ПАМЯТИ МЫ – ГРЯЗЬ,

ЕСЛИ ЖИВЫ – БУДЕМ ПОМНИТЬ,

ТЕХ, ЧЬЯ ЖИЗНЬ ОБОРВАЛАСЬ!

ЛУНА БАЮКАЕТ, И ВЕТЕР СВЕТЕЛ,

СПЯТ НАШИ МАЛЬЧИКИ, РОССИИ ДЕТИ,

НЕ ПЛАЧЬТЕ ДЕВУШКИ – В ПОЛЯХ ЦВЕТЕНЬЕ,

ГУЛЯЙ, КРАСИВАЯ, ПОКА ЕСТЬ ВРЕМЯ…

Припев

Я пел, закрыв глаза. На строчке «Все горели в этом пекле, может там им будет рай!» я уходил на немыслимую высоту, и все боялся, что вот, сейчас, сорву голос…

Но все обходилось…

Последний куплет мы пели на два голоса. Мы старались передать тоску поэта, написавшего стихи.

ПРИДУ НА КЛАДБИЩЕ, МОЛЧАТЬ И СЛУШАТЬ,

БЕРЕЗКИ БЕЛЫЕ, КАК ЧЬИ-ТО ДУШИ…

ШУМЯТ, БАЮКАЮТ, МЕНЯ—БРОДЯГУ,

НЕ ПЛАЧЬТЕ, МИЛЫЕ, И Я ЗДЕСЬ ЛЯГУ…

Припев.

Во время исполнения припева Борька встал и повел первую партию немыслимым перебором гитарных струн.

А с последними аккордами девочки выбежали вперед и, встал на одно колено, склонили головы, далеко вперед вытянув руки.

И их белые и красные банты напоминали четыре цветка, которые кладут на могилы.


Когда мы закончили, в зале стояла тишина. Я видел, как вытирал слезы Вовкин отец, как шмыгали носами пожилые дядьки с орденами и медалями на груди. Видел я также, как Орангутанга что-то принялась яростно шептать мужу, но Егор Вениаминович отмахнулся от нее, как от надоедливой мухи, встал и первым захлопал.

И тогда зал взорвался.

Стояли зрители, стояли мы. И мы тоже хлопали, потому что это была наша предпоследняя песня.


– А почему вы пели: «лежат солдаты, лежат поэты?» Почему именно поэты? – спросил Астраханцев, подходя к сцене.

– Ну, это аллегория, Егор Вениаминович! Молодые солдаты ведь умерли, а могли стать поэтами, композиторами, инженерами. Здесь имеются в виду нереализованные возможности погибших воинов.

В зале загомонили.

Астраханцев поднял вверх руку.

– Значит, они погибли, чтобы вы могли счастливо жить, петь, сочинять стихи… А что это за жуткую песню о кладбище вы еще поете? – спросил он меня. – Мне тут докладывали…

– Это на стихи Есенина. Я могу прочитать…

– Ну, прочитайте!


Я прочитал стихи, и сказал:

– Есенин очень хотел жить. И понимал, что вот-вот умрет. Поэтому он и писал такое – раздрай у него был в душе, и если вдуматься, то мороз по коже идет – как было плохо ему…

– Это что, действительно Есенин? – спросил Астраханцев, обращаясь к нашим учителям.

Клавдия Павловна подтвердила, что да, из позднего, неопубликованного…

– Ну что ж, Толя, так тебе зовут, кажется? Спасибо тебе от наших фронтовиков, от районного комитета партии… Может быть, ты еще как-нибудь выступишь, на конференции, например…

– Мы бы рады, Егор Вениаминович, но до экзаменов две недели… Это мы просто в основном – силами нашего класса, подготовили поздравление нашим фронтовикам, ну, как бы наш последний поклон. Всем вам, товарищи… За все, что вы для нас делали и делаете…

– И тебе спасибо! – Астраханцев пошел к своему месту, но потом остановился и повернулся к нам. – Ты, кажется, на медаль идешь по итогам учебы?

– Если получится, Егор Вениаминович…

– Получится. Поможем… А вы, ребята, – это он уже к «моей команде», – вы ведь еще остаетесь? Так что по любому вопросу – всегда пожалуйста, в районный комитет, а можете прямо ко мне…

– Да! – Он резко повернулся. – Девочки! А почему у вас разные банты?

Девчонки повернули головы ко мне – мы предусмотрели этот вопрос. Я кивнул, и…

– Для сим-мет-рии! – Хором сказали они. – И для кра-со-ты!

Зал захохотал, и в этот момент мне стало стыдно. Я добился своего – нейтрализовал «историчку», но каким способом…

А потом я подумал, что, если бы эти люди узнали, что спустя 40 лет в песне, которая им так понравилась, слово солдаты заменят на «бандиты» и именно в таком виде будут петь…

И мне в который раз вдруг стало ясно, почему я не захотел жить в том, новом, времени…


И я объявил:

В заключение концерта мы хотим исполнить песню московского поэта Окуджавы «Во дворе, где каждый вечер все играла радиола…»


Глава 6-я. Славный дебют | И на этом все… Монасюк А. В. – Из хроник жизни – невероятной и многообразной | Глава 8-я. Был месяц май (II)…