home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 3-я. Начало положено: с богом!

все тот же январь


После обеда я попросил всех задержаться на кухне.

– Имею чрезвычайной важности сообщение! – сказал я.

И принялся самолично разливать всем чай. Кроме бабушки – она мыла у таза с горячей водой посуду.

– В общем, мам, папа – я решил с Валей порвать! – сказал я.

– Сла-ва богу! – сказал дед Илья. Он был всю жизнь отчаянным ловеласом-бабником, в отношения с женщинами входил легко и, что всегда поражало меня и чему я не верил – за всю жизнь ни разу не подрался из-за женщины. Хотя гулял напропалую с замужними.

Легко общаясь с дамским полом, дед никак не мог понять моих страданий относительно Валентины Разиной. И всячески меня осуждал, стыдил и даже ругал. Матом, когда родителей не было дома.

– Де-ед! – оборачиваясь, сдержала его бабушка Тина.

– Правильно сделал, наверное! – поддержал тестя мой папа.

Мама тоже выразилась в том же смысле, что, мол, порвал – и хорошо. И славно! Будем жить себе дальше, без хлопот…

Но я тут же опроверг ее мнение. Насчет жизни без хлопот.

– Вы режим дня почитали? – негромко спросил взрослых я.

Мне подтвердили: да, мол, прочитали, молодец!

Но я ожидал не этого. Я надеялся, что кто-нибудь из них подставится. И не ошибся – подставилась мама, у нее всегда было потрясающее чутье.

– Толик, а что это за репетиции оркестра? Какого оркестра? И почему – у нас дома?

– Мам! Ты всегда говорила, что у меня хороший голос и я в тебя пошел. Я хочу попробовать петь. А оркестр – это Борька Бульдозер и Жека Моцарт. Ну, и девчонки. Так вы разрешаете? Репетиции и тренировки?

– Ну, хорошо, по времени все сходится – мы же до шести вечера на работе. Зачем тебе разрешение?

Мама работала в нашей школе, а после обеда (она приходила домой около часа дня) она работала до вечера еще и в нашем профтехучилище – там она преподавала, как и в школе, русский язык и литературу.

– Действительно… Да и разрешение на тренировки – тренируйся себе, что мы тебе должны разрешить?

– Пап! Мне для тренировок нужно повесить в проем двери грушу, а в гостиной – крюк для мешка.

– Это ему нужно потолок пробить! – мигом сообразил мой многомудрый дедуля. – Чтобы крюк мешок с песком мог выдерживать!

– Не может быть и речи! – сказала мама. – Ты всю квартиру изуродуешь!

– Мне еще нитки нужно натянуть прямо под потолком! – сказал я. – Через всю комнату!

– Какие нитки? – поинтересовался дед.

– Белые!

– Ну, если белые… – пробормотал дед Илья, соглашаясь, но не тут-то было!

– Ни в коем случае! – сказал мой перестраховщик-отец. – Ты же изгвоздаешь квартиру!

– Нет, ну нитки-то что – пусть повесит… – вносил разлад в единое мнение дружной компании мой дед.

Я всегда любил его – за бесшабашность, широту души, абсолютное бескорыстие. И он всегда был на моей стороне. Вот и сейчас он делал главное – вносил диссонанс в стройную шеренгу моих любимых родственников.

И я немедленно воспользовался этим.

– Пап, ты говорил, что тебя переводят в Барнаул – примерно через полгода, как только освободится место в краевом суде. Так?

– Так! И что?

– Ну, и что тебе до того, что полгода на потолке в комнате будет крюк? Перед отъездом я тебе обещаю – крюк отверну, отверстие замажу. Ну, а нитки сниму!

– Зачем тебе нитки?

– На них будут подвешиваться перед тренировкой шарики, ну, а я буду попадать в них руками и ногами! Мам, ты выписывала позапрошлый год мне книгу по самбо, потом – боксерские перчатки! Хотела, чтобы я стал физически крепким, ну, так и делай все до конца!

Кстати, тренироваться я буду, начиная с апреля, на веранде. Так что нитки сниму. Ну, и крюк ликвидирую!

– Ладно! – сдалась мама. – Если только на несколько месяцев…

– Мам! – я соскочил с табурета, подбежал и, наклонившись, поцеловал ее в щеку.

– Но это не все! – я приступил к самому главному и самому трудному. Родители были скуповаты, копили целый год на поездку на юг, да и зарплаты в 60-е годы были маленькими.

Впрочем, в этом году ведь они не могли ехать на юг – сначала мои выпускные экзамены в школе, потом переезд в Барнаул, потом мои вступительные экзамены в ВУЗ…

– Родители, мне нужно рублей 120—130! Вот поэтому мне и необходимо для репетиций оркестра и согласие, и помощь!

– Да ты что! – папа аж начал хватать ртом воздух.

– Внучек, да это же такие деньги! – бабушка перестала мыть посуду и, вытирая руки полотенцем, подошла к столу.

– Баба, дед! – Я перенес направление удара в их сторону. – Сколько я помогал вам в саду? Обрабатывал виноградник, торговал фруктами… (Я действительно прежние годы каждое лето ездил к ним в Азербайджан, где они еще недавно жили, и помогал в саду). Ну, и вы помогите мне!

Пришло время нанести основной удар. Главным калибром!

– Через два месяца у меня день рождения, – сказал я. – Мне ведь восемнадцать исполняется! Ну, пусть это будет подарок мне на совершеннолетие! Мама, дедушка!

Невооруженным глазом было видно, что они заколебались. И я нанес завершающий удар:

– Я обещаю, если вы сейчас поможете мне, я закончу школу с медалью!

Это было еще то! Мечта моих родителей, и до сих пор – совершенно не интересовавшая меня деталь завершения школьной учебы.

– Я обещаю! – я бил и бил в нужное место.

– Но зачем тебе такие деньги? – папа почти согласился, но продолжал искать лазейку для отступления.

– Я куплю магнитофон и гитару! И кое-какие оборудование!

Я имел в виду микрофон и бобины с магнитной лентой для «Чайки-М».

– Гитара – понятно, – вмешалась в разговор мама. – Но магнитофон – это ведь роскошь! Нет, Толянчик, это слишком дорого.

– Ну, все! – сказал, вставая, дед. – Мы тебе, внучек, подарим. Мы на день рождения не приедем, так что заранее тебя поздравляем!

– Де-ед! – всплеснула руками бабушка.

– Все. Хватит, бабка! Пошли, внук, одеваться…

– Подожди, деда! Так а как с тренировками? С крюком, нитками?

– А-а-а! – махнула рукой мама. – Чего уж, тренируйся!

И папа что-то промычал под нос – типа, вот ведь хитрый какой пацан получился! Всего добьется!

Вслух же он сказал:

– Медаль что б была!

На что я ему ехидно ответил:

– Отчитываться буду перед дедом!


Хоть день был и праздничный – почта, банк и магазины работали – по три дня эти структуры тогда не отдыхали. А нынче 31-е было воскресеньем, так что мы дедом Ильей что называется – «оттянулись по полной».

В течение часа мы сходили в сберкассу, он снял деньги и мы тут же пошли в универмаг. Мы купили магнитофон, несколько катушек с лентой для него, затем в отделе «хозтоваров» – паяльник и «припой» – олово для паяния.

А вот с гитарой я решил повременить – все же следовало посоветоваться с Бульдозером. Он разбирался в гитарах.


Всю вторую половину дня я сидел, закрывшись в комнате – от того, что мне предстояло сделать, зависело почти все.


Для начала я безжалостно отрезал соединительный штеккер с куском шнура от шнура стереонаушников. И затем, очистив оба конца, я принялся соединять стереошнуры с монофоническим шнуром для перезаписи на древнюю «Чайку» – это была ювелирная работа! Соединить две «минусовые» оплетки и спаять их воедино. Соединить два тоненьких «плюсовых» проводка шнура со штеккера и также спаять их.

Теперь освободить от изоляции шнур записи «Чайки» и спаять все это в нужную мне систему соединения стереовыхода «Панасоника» с монофоническим входом катушечного магнитофона.

Для непосвященных: магнитофоны «Панасоник» данной модели не имеют выхода «Out» и не предназначены для записи с них на другие аппараты. Но у них есть выход для наушников. Вот я и изобретал систему перезаписи, отрезав от наушников кусок шнура с соединительным штеккером.

Я возился часа два. Но в конце концов, когда я, отключив звук (на всякий случай!) «Панасоника», соединил его стереовыход наушников с «Чайкой» и включил на катушечнике режим «запись» – ура! Все получилось!

Катушка начала вращаться, а в зеленой электронной лампе-индикаторе записи зашевелились беловатые лепестки – показатели уровня поступающего в магнитофон «Чайка-М» наружного сигнала.

Ручкой на панели «Чайки» я отрегулировал движение «лепестков» индикатора и включил звук – голос Стаса Михайлова негромко зазвучал в комнате.

Я решил главную проблему будущего нашего трио – я мог давать прослушивать ребятам песни, ну, а дальше все зависело от Моцарта – он заканчивал музыкальную школу и должен был уметь подбирать звуки и расписывать затем партитуры для нас.

Для пробы я решил записать одну сторону пленки.

Меня позвали на ужин – а аппараты бесшумно делали свое дело – один «выдавал» звуковой сигнал, другой – фиксировал его на ленте.

После ужина я опять закрылся в комнате.

Я писал письмо в Славгород. И это заняло у меня почти весь вечер.

Я прервался лишь один раз – мне позвонил Валерка и предложил «пойти прошвырнуться». Я ответил, что завтра, сходим на танцы в РДК.

А послезавтра – в кино, я сегодня уже видел афишу, в «Победу» привезли детектив ГДР. Из серии «В полицию звоните 110».

На том и порешили. И в этот вечер меня больше никто не беспокоил.

Письмо получилось неуклюжим, но главное – полностью характеризовало ситуацию.


«Дорогая Валя!»


Пишу тебе последнее письмо, потому что смысла в переписки у нас с тобой нет.

Ты уклоняешься от встреч, не приезжаешь, и мне кажется, тебе просто все это не нужно.


Я долго верил и надеялся… (Далее – лепет влюбленного пацана на полстраницы).


Но дело в том, что начинается подготовка к экзаменам. Потом мы переезжаем в Барнаул. Сразу же – нужно поступать куда-то, иначе – армия.

Так что ты прости, но больше я писать не буду.


Вот если бы (несбыточные надежды сопливого влюбленного мальчишки еще на полстраницы), то тогда, конечно…

А так…

Прощай!

02.01.66 Анатолий


Я переписал все это на чистовик, перечитал и запечатал конверт. Потом подписал его и лег в постель с книжкой в руке.

Нужно было продолжать адаптироваться. Мы с Миутом в то время читали роман Штильмарка и Василевского «Наследник из Калькутты» (потрясающе интересная книга!), и назавтра Валерка мог спросить меня: «сколько я прочитал, что там было и как мне понравилось».


На следующий день родители пошли на работу, деды начали собираться в дорогу, а я, чтобы не мешать, пошел с утра к Бульдозеру.

Нужно было решать вопрос с гитарой.

Я правильно сделал, что не купил инструмент в универмаге. И после того, как я все объяснил Бульдозеру – и про свою задумку, и про гитару, он сразу загорелся моей идеей.

– Слушай! – сказал мне Борька. – Мне предлагают гитару – цыганскую, струны просто звенят! Но стоит она 15 рублей. А у меня только пятерка. Если ты достанешь десятку, я куплю себя ту гитару, а тебе отдам свою. Ты же знаешь – у меня хорошая гитара! А тебе все равно нужно будет только ритм «давать» – сольную партию буду «делать» я, а Моцарт клавишную…

У меня была лишняя десятка. Если помните, утром 1-го мне подарил ее отец.

– Держи! – сказал я. – И гони свою гитару! Я только что как бы купил ее у тебя!

Так что я вернулся домой с гитарой и согласием Бульдозера на участие в нашем оркестровом трио.

Он пообещал сегодня же встретиться с Моцартом и девчонками. Относительно наших девочек у меня была одна задумка, но вот получится что-то из нее, или нет – могло показать лишь время.


Вечером мы с Миутом были на танцах в РДК. И впервые встретились с одноклассниками – у нас были каникулы, так что танцзал сегодня был полон! Многие из старшеклассников пришли на танцы.

С нашими девами мы встретились в этом году впервые…

– Как Новый год? – спросила меня Карасева, когда мы столкнулись во время танца.

Я танцевал с Надькой Лишайниковой, Миут – с Нелькой. Он решил, что пора мириться – и перед танцами озвучил мне эту ценную мысль.

А вот мое намерение порвать с Валей он одобрил – увидел, что я бросаю письмо в почтовый ящик возле магазина рядом с автовокзалом, выслушал мои доводы, и сказал:

– Давно пора, Толя! Ну, чо ты маешься, переживаешь… Проще будь с ними, с бабами…


Так что мы медленно двигались под звуки музыки ансамбля РДК – с эстрады нам подмигивал Берик – он играл в ансамбле на трубе, кларнете, саксофоне.

Одним словом – «на духовых» инструментах.


Периодически пары сталкивались во время танца – как я говорил, зал был полон.

– Так как Новый год? – ехидным голосом спросила меня Карасева, когда наши пары сблизились во время танца.

– Нормально! – ответил я.

– А как же твоя Валя? – не унималась Светка. Она придерживала партнера на месте, чтобы иметь возможность «излить на меня желчь» – ревновали нас наши девы!

– Не приехала! – ответил я.

– И правильно сделала!

– Это – точно! – пробормотал я, несколькими движениями уводя в сторону Лишайникову и тем самым отдаляясь от Карасевой.

– Ты не переживай! – сказала сердобольная Надька. Она была хорошим другом – бескорыстным и преданным.

– Да я и не переживаю! – ответил я. – В кино завтра пойдем? Гедеэровский детектив!

– Ага! – согласилась Лишайникова. – Билеты возьмешь?

– Само собой! Вон и Нелька с Миутом, видно, помирились – смотри, Куницына сияет, как начищенный пятак! Как Новый год-то прошел?

– Хорошо! Никто не напился, на елку ходили! Но лучше бы и вы, ребята, с нами были… Последний год все-таки вместе!

– Надь, ну не капай на мозги, ладно? Сам думаю, что вместе с вами было бы веселей!

– И хорошо! – И Надька на мгновение прижалась ко мне упругой грудью, а потом отпрянула и засмеялась.

Это ничего не означало – шутили мы так с ней! Могли и поцеловаться, шутя, без эмоций!

Танец закончился.

И мы еще долго беззаботно танцевали, болтали, шутили. Мы любили друг друга по большому счету, и были очень дружны.


Вечером на следующий день мы были в кино.

Перед началом сеанса я почувствовал, что на меня кто-то смотрит. Поискав глазами, и сумел «зацепиться», не взирая на то, что она торопливо повернула голову. Это была незнакомая мне женщина. Потом, выходя из зала после окончания сеанса, я ее рассмотрел – у нее было некрасивое лицо. Даже не так – некрасивой была кожа. Сероватого оттенка, неровная, как бы в оспинах. Глаза, нос, губы были вполне миловидны, волосы – пушистые, темные, длинные, волной падали на плечи из под песцовой шапки.

Она вообще была одета небедно – светлое пальто с песцом, кожаные сапожки.

На вид – лет двадцати пяти-тридцати. И я ее раньше как-то не замечал.

– Кто это? – спросил я у наших дев. Мы шли вчетвером, а чуть впереди – эта дама.

– Это Жанна Игоревна, – сказала все знающая Нелька. – Преподавательница из медучилища. Вы-то с Миутом должны ее знать – считай, почти что сами студенты медучилища.

Она все еще злилась на нас с Валеркой за Новогоднюю ночь, проведенную нами вместе с девочками из училища. Боговещенка – маленький поселок, и я уверен, что все, кто хотели знать, уже знали все подробности нашей праздничной ночи. Включая и скандал с Рукавишникой.

Варька, кстати, тоже была в кино, смотрела на меня украдкой, и сейчас шла в толпе зрителей где-то впереди.

– А ты откуда знаешь эту Жанну Игоревну? – перевел разговор «на конкретику» я.

– Она после мединститута приехала к нам преподавать. А потом разводилась с мужем, и мой отец был ее адвокатом на суде. У нее здесь родители и кажется, маленький сын.


Через день мы с Миутом и моей мамой провожали наших дедов в Казахстан. Через нашу станцию проходил поезд «Барнаул-Днепропетровск», на нем они и уезжали от нас.

Наша с Миутом задача была погрузить в багажный вагон поезда дедов сундук.

Сундук был большой и тяжелый. Дубовых досок, размером примерно метров эдак 1,5 х 1,0 х 1,0. И весом – килограммов 65—70.

Между прочим, когда-то на нем спал я. Я родился в Азербайджане, и в возрасте 3—7 лет вот на нем и спал.

А теперь в сундуке были все пожитки моих дедов…


Мы с Валеркой справились с задачей – погрузили сундук. А когда подошли к вагону, я успел только расцеловаться с дедами, и они сели в тронувшийся вагон. Мама всплакнула, но я сказал:

– Мам, ну что ты? Они ведь не навсегда едут, да и мы будем к Гале ездить!

Галей звали мою тетку и мамину сестру.


Ну, а на следующий день я вышел часиков в 12 из дома и направился «пошариться» – погулять по улице. Хотя какой черт «погулять» – на улице было холодно и мела поземка!

Но я, подняв воротник «Москвички», упорно шел сквозь ветер по улицам, заходя в магазины.

Честно говоря, я искал Рукавишникову. Ведь если меня не обманывала интуиция, как вот я Варьку сейчас – так и она должна была искать ну, как бы случайной встречи со мной. В кинотеатре я заметил – она сидела примерно на нашем ряде, но у противоположной стены зала, и смотрела больше в нашу сторону, чем в сторону экрана.

Вы скажете – а школа? Так ведь каникулы, блин, последние школьные зимние каникулы нашей жизни…

Поэтому, думаете, я один шатался по улицам? Щас! То и дело я сталкивался с ребятами из нашей школы – старшеклассниками. А младшие, не смотря на пургу, носились по улицам, проваливаясь в глубокие сугробы на обочинах, и что-то верещали, кричали…

Я здоровался со встречными, уклонялся от приглашения «пойти и принять по маленькой за Новый год», и вспоминал вчерашнюю встречу с будущими эстрадными коллегами.

Был вечер, родители ушли в кино на 19-часовый сеанс, и никто не мешал встретиться у меня дома мне, Борьке-Бульдозеру, Женьке-Моцарту и девчонкам.

Я изложил им свою задумку. Потом притащил в гостиную магнитофон (естественно, не «Панасоник») и, включив его, проиграл несколько песен. Которые планировал подготовить с ребятами к исполнению.

– Не, ну чо, – сказал Моцарт. Мы смотрели на него с надеждой – от него зависело все. Он должен был стать нашим аранжировщиком – адаптировать музыку магнитофона к исполнению на баяне и гитарах. – Сделать можно. Ты, Толян, ритм будешь задавать, Борька – соло-гитара, ну, а я обеспечу мелодический рисунок… Нам бы ударника еще…

– А если девочки на маракасах будут шуршать? – спросил я. – Ну, вместо ударных?

– А где мы возьмем маракасы?

– Сделаем! – сказал я. – Купим четыре больших «калейдоскопа», стекляшки из них вытряхнем, насыплем внутрь горох. Примитивно, конечно…

– Да ерунда! – загорелся Моцарт. – Мы же не на конкурс исполнителей собираемся, а на Бродвее играть! Сойдет!

– Мы не хотим на маракасах шуршать! – заявили в один голос девчонки. – Мы тоже петь будем!

– Не будете! – отрезал я. – Подпевать можно, голосовой фон создавать: «А-а-а-а» там, и тому подобное. Можете танцевать!

– Танцевать? – Галка задумалась. – Толь, включи музыку!

Я включил магнитофон. Голос Михайлова запел: «Покраснела рябина, посинела вода…», а Галка…

Она встала перед нами, подняла над головой тонкие руки и соединила кисти кончиками пальцев. И вдруг стала томно изгибаться, и словно бы волна пошла по ней вниз от головы – к ногам, и обратно.

«Вот зараза!» – подумал я, и тут… Рядом к Галке пристроилась Валюха, и, глядя на меня, принялась тоже изгибаться, держа руки над головой… А вскоре обе девчонки, наблюдая друг за другом, двигались почти синхронно, а я, смотря на них, вдруг живо вспомнил двухтысячные годы и тех, еще не родившихся, девчонок, что будут работать в подтанцовке на сценах…

– Стоп! – сказал я. – Запоминайте, и выучите, дома вместе будете тренироваться, если хотите танцевать. Но маракасы все равно на вас.

– Хорошо! – в один голос сказали они, а я принялся показывать основные движения «подтанцовывающих», насколько я их запомнил.

– Вот это передвижение назовем «один – три», это – «один – четыре». А это «два – четыре», запоминаете?

– Конечно… – Девочки тут же пытались повторять движения, переступая ногами, и что-то у них получалось хорошо, что-то – пока не очень. Но я видел – у них получится!

И, представив нашу группу на Бродвее, я мысленно захохотал от восторга – настолько это должно было зрителей впечатлять!


Вот с этой мыслью я почти что «лоб в лоб» и столкнулся с Рукавишникой.

Я шел «под ветер», а она – «на-», и поэтому я рассмотрел ее хорошо.

На ней была все та же белая шаль, светлое пальто с беличьи воротником, а на ногах сегодня – белые женские «бурки» – войлочные сапожки, обшитые внизу и по швам светло-коричневой кожей.

А выше их голенищ, как обычно, виднелись «капроновые» ноги…


Увидев меня и разглядев, Варвара встала. Ее лицо было залеплено снегом – видно не успевала сбивать варежкой, и вот теперь она это и делала – снимала снег с ресниц, лица, волос на лбу.

– Здорово, Рукавишникова! – сказал я. – Ты мне кое-что задолжала, между прочим!…

– Ну, ты же не дождался тогда… – Лицо у нее раскраснелось от мороза и уколов снежинок, и теперь пылало, непонятно, правда, отчего – то ли от смущения, то ли просто от холода.

– Да ладно! – махнул я рукой. – Я что – не понимаю, что ты меня сроду не поцелуешь! Пошли-ка ко мне, приглашаю тебя в гости. Чаем напою с вареньем, отогреешься!

– Да ты что? Неудобно…

– Да ладно! – махнул я рукой. – Ну, раз уж встретились возле моего дома…

Мы стояли на обочине улицы Гаражной, и мой дом находился буквально минутах в пяти ходьбы.

– Пойдем, пойдем! Посмотришь, как я живу. Ну, не съем же я тебя! Ты же замерзла совсем!

– Ну, не знаю… – Рукавишникова заколебалась. – А кто у тебя дома?

– Да никто! Все на работе. А я печи с утра затопил и пошел пройтись.

– Я тоже – пройтись!

«Ага!, подумал я. Шла по пурге из Заготзерна! Чтобы пройтись!»

– Пошли, пошли! – Я взял ее руку в пестро-алой варежке и потащил за собой. – Вареньем угощу кизиловым.

– А какое это? – Она шла за мной, не очень упираясь, а я – впереди, таща ее за руку.

– Попробуешь сейчас… – Мы уже подходили к моей калитке.

Войдя во двор, я отпер замок дверей в сенки, и здесь мы обмахнули веником друг друга и сбили снег с обуви.

А потом я открыл входную дверь и вместе с белыми клубами холодного воздуха мы вошли внутрь.

– Давай пальто, – сказал я замершей на пороге и прислушивающейся Варваре. – Да не робей так, Рукавишникова! Ты же боевая дева!

Меня понесло. Сплав двух Толиков оказался не просто жизнеспособным, но и активным и бесстрашным в обращении с девушками.

И я заставил себя угомониться.

– Проходи ко мне в комнату, вот сюда, осмотрись, а я пойду чайник поставлю.

Она свернула налево, в мою комнату, а я – на кухню, то есть в дверь направо.

Открыв конфорки, я быстренько поставил чайник на горячую плиту, потом поставил на стол чашки и положил в розетки кизилового варенья.

И тихонько вышел из кухни.

Я стоял на пороге комнаты и смотрел на Варьку. А Варвара, стоя ко мне спиной, смотрела на фото Вали под стеклом, которое она держала в руках.

Вот так мы и простояли молча некоторое время.

Рукавишникова все же была хороша! На этот раз на ней был вязаный белый комплект – юбка и кофточка с высоким воротом. Но даже шерстяное изделие, которое у всех женщин скрывает очертания фигуры, у Варвары подчеркивало все ее линии.

– Это она? – негромко спросила Варя, поворачиваясь ко мне. Значит, почувствовала мой взгляд.

– Да, но это теперь не имеет значения…

Я вошел, взял у нее из рук рамку и, достав фотографию Разиной из-под стекла, бросил фото в ящик стола.

А опустевшую рамку поставил на стол.

– А это что? – услышал я за спиной.

– Ты о чем? – спросил, оборачиваясь, я.

– Да вот! – она указывала рукой на черный «Панасоник». А потом наклонилась и провела пальцем по его панели. – Что это?

Если бы Варвара могла видеть мое лицо, она бы… Впрочем, она стояла ко мне спиной, и не могла увидеть моего лица.

А когда повернулась – я уже справился с собой.«Значит, она видит?, подумал я. Но к а к, почему? Может быть, она и слышать может музыку «Панасона»?

– Это – магнитофон, Рукавишникова, – сказал я. Я специально не назвал ее по имени – душевность исключалась, нужно было ее взбудоражить, мне предстояла сейчас нелегкая задача. – Видишь этот магнитофон?

Я ткнул пальцем в стоящую на столе рядом «Чайку».

– Это – катушечник, – продолжал я. – Записывает на пленку, которая наматывается на катушку. А это – японский аппарат, кассетник. Ну, ты же знаешь, у них все передовое…

Я нажатием кнопки открыл отсек для аудиокассеты и достал ее.

– Вот, смотри – здесь те же катушки – только маленькие. И запрессованы в корпус из пластмассы… – Я дал Варваре в руки кассету.

Она посмотрела и вернула мне.

– Здорово… – сказала она. – А как он играет?

– Сейчас послушаем… Пойдем чай пить! Пошли-пошли!

И я взял ее за руку – ладошка была холодной.

– Ну, вот видишь? Руки ледяные!


Мы пили чай, варенье из ягод кизила Рукавишникой понравилось. Она хвалила, а я сидел, смотрел на нее, и у меня было ощущение, что мы уже много раз сидели вот так – в теплой кухне и пили вместе чай… Или – что будем еще так сидеть…

– Ну, пошли слушать музыку…


– Толь, а откуда он у тебя? – спросила она, пока я перебирал кассеты, подыскивая что-нибудь подходящее.

– В Москве, родственники купили в магазине «Березка», – сказал я. – Они работали за границей, привезли валюту. Знаешь, что это за магазины – «Березка»?

– Знаю. Папа рассказывал – он в Москве учился.

– Ну, вот эти родственники приехали на Алтай погостить, привезли, оставили нам на время… А сами поехали по родне – в Барнаул, Славгород. Потом заберут…

Я нашел кассету Гриши Димона и поставил ее.

– Садись на кровать, рядышком, – предложил я. – Вот здесь, на краю, твердо и сетка не проваливается…

Сам я завалился на постель, подложив у стенки под голову подушку и прикрыв глаза.

– А это что, Толь? – спросила Рукавишникова. – Странный какой-то у тебя режим дня…

– А это и не режим дня, это фактически план боевых действий, – пробормотал, не открывая глаз, я.

Рукавишникова села рядом, и я теперь слегка чувствовал плечом ее бедро.


Гори, гори, моя звезда,

Звезда любви приметная.

Ты у меня – одна заветная…


Димон пел, эффект стерео был отчетливым. Излишне говорить, что Варвара слышала звуки также хорошо, как и я.

«Это – судьба, – думал я, растворяясь в звуках музыки. – Значит, я не ошибся – это Варька…»


К несчастью, или к счастью – истина проста,

Никогда не возвращайся в прежние места…


Это была уже следующая песня, и я почувствовал движение и, открыв глаза, поймал Рукавишникову за кисть руки, кончиками пальцев которой она хотела коснуться моего лба.

Она тут же густо покраснела, попыталась вырвать руку.


– Прости! – сказал я, вставая и не выпуская ее кисти. – Мне самому следовало догадаться… Дама позволит пригласить ее на танец?

И я поднял ее с кровати, вывел в коридор, но когда попытался положить руки ей на плечи, она отстранилась.

И тогда я улыбнулся, взял ее обе руки и положил их себе ладонями на грудь.

– Вот так держи руки, и я ну, никак не смогу к тебя прижаться. Угу?

Я положил руку ей на плечо, другой слегка обнял за талию.

Мы двигались неспешно в такт музыке, и она лишь слегка касалась меня. Я видел прямо перед собой ее лицо с нежной кожей, голубыми глазами, и мне вдруг страшно захотелось коснуться пальцами завитка волос над ее левым виском, и я его коснулся – ласково так провел пальцами по пушистому локону, наклоняясь и вдыхая запах духов…

Но по мне вдруг прошла волна возбуждения, какого-то желания, и я понял – а ведь мне нужна женщина… Мне теперь ведь не семнадцать, а гораздо больше лет, так что…


Наверное, Рукавишникова это поняла. Или сама испытала что-то подобное, только она вдруг оттолкнулась от меня обеими руками, и сказала:

– Ладно, мне идти пора! Спасибо тебе за чай!

– Да ради бога в любое время, буду только рад! – чтобы скрыть свои мысли, не сказал – а протараторил я в ответ.


Я помог ей одеться, потом снял с крючка вешалки и накинул на плечи фуфайку. Когда я уже почти закрывал наружную дверь, Варвара вдруг придержала ее рукой и спросила, оборачиваясь ко мне:

– Толь, можно я еще как-нибудь к тебе зайду?

– А зачем? – спросил, провоцируя ее, я.

– Чай понравился! – отрезала она. – И варенье!

И тогда я засмеялся и сказал, проведя рукой по ее плечу:

– Приходи, Рукавишникова! Хоть завтра. Буду рад.

И добавил, выходя вслед за ней на крыльцо:

– Варь! Я правда буду рад!

И когда она обернулась, я поднял руку и пошевелил пальцами – ну, мол, чистая правда!


Надеюсь, она мне поверила…


Глава 2-я. Мне, как воздух, нужен план! | И на этом все… Монасюк А. В. – Из хроник жизни – невероятной и многообразной | Глава 4-я. К сожаленью – день рожденья…