home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 11-я. Новый 1966-й, год – и вновь Рукавишникова

Как я уже говорил, этот Новый год был нашим последним новогодним праздником, через полгода мы должны были закончить школу и почти все разъехаться.

К этому времени мы с Миутом сдружились с Чернявским, Бобровым, Белоперовым, еще кое с кем. Эти ребята закончили школу в прошлом году, и по разным причинам остались в Боговещенке.

И вот наша компания решила отметить новогоднюю ночь необычно, в высшей степени экстравагантно.


После нашего потрясающего успеха с галстуками-бабочками мы стали думать, что еще новенькое можно придумать в качестве декорации новогодней ночи? И, кстати, как решить вопрос с девчонками – ведь одноклассниц приглашать мы не хотели, а без девочек – какой же Новый год? Пьянка – да и все!

Лишь одного меня не интересовала эта сторона праздника. Я, как вы помните, был влюблен в Разину из Славгородского педагогического техникума. И как раз в это время она в очередной раз сообщила мне в письме, что на Новый год приехать не сможет. Опять неотложные дела дома.

Так что я был в подавленном настроении и вопрос о девчонках меня совершенно не волновал.


Однако если этот вопрос не волновал меня, то вопрос о достойнейшем проведении праздничной ночи остальных моих товарищей волновал. А в нашей компании генератором идей был я. И Миут начал меня убеждать, что «мол, надо!», давить всячески на меня: «Давай, не раскисай, ну, чего ты, не мужик, что ли?» и так далее в подобном же духе. От него не отставали и остальные.

И они раскачали меня. И сначала я включил фантазию, потом и мои друзья – также, и совместными усилиями был выработан следующий план.

Наш внешний вид – кроме галстуков-бабочек на нас должны были быть темные костюмы, на руках – кожаные перчатки, на лице – темные очки. А чтобы нашему внешнему виду соответствовал окружающий антураж, было решено использовать в светильниках только разноцветные лампы.

На эту мысль навела как раз в то время (и весьма кстати!) попавшая кому-то из нас в руки синяя электролампочка.


Меню праздничного стола нас интересовало мало, да и жизнь 60-х годов была в основном скромной, так что решили, что нам вполне будет достаточно того, что приготовят нам мамы. Коих мы заранее начали всячески подготавливать: я, например, «капал на мозги» маме, постоянно напоминая, что это – наш последний Новый год, что скорее всего – мы не увидимся больше никогда на Новогодних праздниках, ну, и прочее в этом же духе.

Все остальные действовали, думаю, примерно в том же ключе. И в итоге наготовили нам родители еды более чем достаточно.

Но если ассортимент съестного нас не интересовал, то напитки – весьма и весьма заботили.

Водку в то время мы не пили. А вина в наших магазинах были лишь местного изготовления – ну, вроде тех, что мы с Миутом дегустировали в Пищепроме в сентябре.

Ладно, решили мы, экзотика, так экзотика! И решили приготовить в качестве основного напитка на праздничный стол коктейль «мартини».

Но для этого, как известно, необходимы такие ингредиенты, как джин и настоящий вермут. Ну, а также лимон.

Вещами для нас недоступными были вишенки и оливки, которые, как известно, помещаются в бокал с мартини. Этими буржуазными излишествами мы единогласно решили пренебречь!

Требовались также сигареты – что-то необычное и дорогое. Деньгами, кстати, мы стали запасаться задолго до праздника – копили, выпрашивали при малейшей возможности у родителей. А у меня была также возможность разжиться «малой толикой» денсредств у своих дедов – примерно в ноябре к нам в Боговещенку приехали на постоянное жительство родители мамы – они продали дом и сад в Азербайджане и теперь намеревались, пожив у нас немного, сразу после новогодних праздников уехать в Казахстан – там у маминой сестры и дом был побольше, и работала моя тетка неполный рабочий день – дядя был директором ПТУ и неплохо зарабатывал.

Так что я вовсю пользовался временным присутствием любимых дедушки и бабушки и при первой возможности клянчил у них то рубль, а то и трешку.


Но наверное, вы думаете, а где это мы «во глубине алтайских дыр» (а наша Боговещенка была самой настоящей провинциальной дырой, чего уж там!) собирались достать дорогие сигареты, а также джин и вермут для «мартини».

Да в вагоне-ресторане скорого поезда «Москва-Барнаул»!

Мы еще с лета приспособились отовариваться в вагоне-ресторане этого элитного поезда, товарами и продуктами который снабжался в Москве.

Мы делали это так.

По прибытии поезда на нашу железнодорожную станцию, где он останавливался на пять минут, мы стремительно с возгласом: «В вагон-ресторан!», предназначенным проводнице ближайшего к ресторану вагона, заскакивали в вагон, и, миновав соединительные тамбуры, подбегали к ресторанному буфету.

Один взгляд на полки – и мы определялись с нашими потребностями и возможностями – соотносили то, что в ресторане б ы л о с тем, сколько денег имелось в наших карманах.

Быстро совершались покупки – буфетчики уже привыкли к такому стремительному посещению ресторана и обслуживали нас без очереди и быстро.

Тем временем один из нас стоял на перроне у вагонных ступеней и был готов в случае, если мы задержимся, дать отмашку дежурному по станции – поезд отправлялся по сигналу желтым флажком, который подавал дежурный с перрона.

Но перед этим он бросал взгляды вправо-влево – все ли в порядке и можно ли отправлять состав. И достаточно было помахать ему рукой, чтобы задержать поезд секунд на 15—20.

Но я не помню, чтобы мы не успевали и в такой задержке была необходимость.

Так вот, мы уже несколько раз покупали в ресторане западногерманские сигареты «Лорд», ароматизированные и очень вкусные – напомню, что почти все мы не курили тогда по-настоящему, а лишь пускали дым.

Видели мы также на полках ресторанов поезда и венгерский вермут, и другие напитки.

Стоило это все, конечно, дорого. Но мы ведь во-первых, хотели экзотики, а во-вторых – как я уже упоминал, деньги мы копили заранее, и запас у нас образовался нешуточный. По крайней мере, рублей по десять на брата имелось, а в наше время, когда пачка болгарских сигарет стоила 14 копеек, а бутылка водки – 2 рубля 87 копеек – это были деньги!

И вот с середины декабря, когда мы определились уже с местом проведения праздника – это был дом, где жили Белоперовы (родители Ратика уезжали в Барнаул утром 31-го декабря), мы вплотную приступили к подготовке.


Трое из нас ездили ежедневно к поезду «Москва-Барнаул». Задачей им определили закуп напитков и сигарет. К поезду ездили Чернявский, Миута и я.

Ратик занимался оформлением помещения. Он должен был найти разноцветные электролампы (Саня Бериков по кличке «Берик», работавший дежурным электриком районного электроузла, был нашим другом). Белоперову также поручили написать на длинных белых полосах бумаги праздничные лозунги и призывы – он неплохо рисовал.

Ну, а девочек было решено пригласить из медучилища – поднять старые связи, корнями уходящими в наши прошлогодние посещения общежития училища, вспомнить старых знакомых – и из их числа обеспечить женскую часть новогодней компании.


И подготовка закипела!

Нашей троице пришлось съездить на станцию несколько раз. Сигареты мы купили, вермут – тоже, а вот бутылку джина нам пришлось заказывать буфетчику специально!

Джин в ассортимент вагонов-ресторанов не входил, но по нашей просьбе ровно через шесть дней нужный нам состав прибыл на станцию «Ново-Боговещенка» и мы получили желанную бутылку, заплатив за нее целых 20 рублей!

Там же мы купили и две бутылки шампанского.


После этого Чернявский принялся клянчить у отца елку.

В Боговещенке, расположенной в степной зоне, к новогодним праздникам если и завозили, то сосны. Но райвоенкомат обычно посылал в Барнаул свой грузовой автомобиль, и наши военные привозили для себя настоящие ели.

Но они были строго учтены, и распределялись согласно заказам. Но всегда для запаса (на всякий случай!) елей привозилось на одну-две больше, чем нужно. Вот Вовка и клянчил для нас эту резервную ель.

27 декабря мы (то есть все та же наша троица – я, Миут и Вовка) торжественно притащили пушистую ель домой к Ратику Белоперову и до 31 декабря поставили ее в сенках дома.

Украшение елки мы решили сделать частью ритуала.


28 декабря Бобров и Смертин принесли Ратику стопку грампластинок – все наиболее популярные тогда грамзаписи ребята собирали среди знакомых и друзей, а также используя знакомства родителей. В наличие были твисты в исполнении Магомаева, а также медленная музыка, в частности – лирические песни Ларисы Мондрус.


31 декабря днем мы принесли салаты, колбасы и другие продукты. Готовить «горячее» должны были две девочки-медички, которые согласились прийти часам в семи вечера.

Ратик отказался от нашей помощи в оформлении праздничного помещения – он таинственным голосом сказал, что «девчонки не только приготовят стол, но и помогут мне все развесить».

Под «развесить» подразумевалась, в частности, наглядная агитация.

Так что мы установили елку, проверили наличие игрушек и электрогирлянд и пошли по домам. Отсыпаться и готовиться к новогодней ночи.

Миут в очередной раз уклонился от телефонного разговора с Куницыной – наши одноклассники собирались отмечать Новый год на квартире у Гришки Каминского. Так что Валерка делал вид, что находится в состоянии глубокой обиды на подругу – как она могла поставить его перед выбором: она или ближайший друг?

Миут вовсе пожинал плоды ошибки Нельки, и всячески уклонялся от разговоров с ней, которые могли привести к примирению – а значит, к краху надежды провести ночь в компании с малознакомыми девочками.

Что могло иметь, как вы понимаете, самые приятные последствия для нашего Дон Жуана.

Для этого, кстати, Ратик приготовил спальню родителей.


Итак, 31 декабря около 21-го часа каждого, кто входил в дом Белоперовых, уже в сенках поджидала неожиданность.

Здесь горела лампочка красного цвета (вроде тех, что используются в фотолабораториях), которая освещала призыв и пожелание, выполненные на белейшей бумаге цветными красками.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

ВЫ МОЖЕТЕ ПРИВЕСТИ С СОБОЙ ХОТЬ КОРОВУ,

ЕСЛИ ДОКАЖЕТЕ, ЧТО ЕЙ 16-ть ЛЕТ!


Такой вот, обращенный к нам, мужчинам, ободряющий лозунг!


Проходившие далее в помещение дома оказывались в атмосфере дружеского участия и всемерного ободрения.

В прихожей горела низко висящая синяя лампа. На стенах висели плакаты:

«С НОВЫМ, 1966, ГОДОМ!»

и

«ОСТАВЬ НАДЕЖДЫ, ВСЯК СЮДА ВХОДЯЩИЙ,

УЖ ЛУЧШЕ ТЫ УВЕРЕН БУДЬ!

ОСТАВЬ ЗАБОТЫ С ГОДОМ УХОДЯЩИМ

ПЕЙ, ВЕСЕЛИСЬ, И ОПАСЕНИЯ ЗАБУДЬ!»


Ратик постарался, блин, на совесть, поэт доморощенный!


А в комнате горел приглушенный свет, низко опущенный абажур освещал накрываемый суетящимися девочками стол.

Мы, мальчики, заходили и с достоинством раздевались. В темных костюмах, при галстуках-бабочках, мы хлопали себя по карманам, проверяя, не забыли ли мы чего дома.

И включались в предпраздничную суету.

Кто-то чистил картофель для горячего блюда, кто – наряжал елку, а кто-то расставлял посуду.

Мы с Миутом доставали из сумки принесенные бутылки, сигареты, лимоны.

Все это было куплено в ресторане поезда.

Ратик дал нам большой кувшин, мы сливали в нужных пропорциях и смешивали джин и вермут. Попробовав, от себя добавили в кувшин пяток кусочков сахара-рафинада и дольки лимона.

– Нужно взбивать! – заявил Миута.

– Нафига? – спросил его я.

С приближением Нового года у меня все больше портилось настроение. Чем больше настроение поднималось у ребят, которые суетились, шутили и веселились, тем оно делалось хуже у меня.

Где-то за триста километров отсюда моя Валюша Разина тоже, наверное, раскрасневшись, предвкушает Новогоднюю ночь.

– Коктейль положено взбивать! В шейкере! – просветил меня Миута, словно я этого не знал.

А мне это было «по-барабану», то есть – все равно.

Дегтя добавил Чернявский – он потащил меня показывать оформление спальни, предназначенной для тех, кто, возможно, сможет затащить сюда свою девочку.

«В Славгороде тоже, наверное, спальни готовят…», мелькнула у меня мысль.

Нас, мальчиков, кстати, было пятеро, а девчонок четверо.

«Хотя бы с девой мне возиться не придется», – подумал я. Но ошибся.

Ратик, выдав нам трехлитровую банку с плотной крышкой, чтобы мы могли перелить в нее жидкость и затем взбивать коктейль, оделся и куда-то убежал.


Я стоял возле стола и меланхолично встряхивал банку. Миута и Смертин колдовали у радиолы. Они копались в пластинках.

– А где часы? – спросила кто-то из девочек. – Надо проверить часы!

– А вот об этом не надо беспокоиться, – негромко сказал ей Вовка Чернявский. – Мы обязательно узнаем о начале Нового года!

Зазвучало «Танго Рима», и все принялись наносить завершающие штрихи – наряжали елку.

Время было около 23 часов, я переливал наш «мартини» обратно в кувшин и бросал туда кусочки льда, Миута распечатывал пачки «Лорда» и выкладывал сигареты в специальную шкатулку, девчонки отправились в спальню, чтобы переодеться в праздничные платья, а все остальные заканчивали наряжать наше зеленую новогоднюю красавицу.

– А вот и мы! – раздался из прихожей радостный голос Белоперова.

Некоторое время в прихожей раздавалось шуршание от снимаемой верхней одежды, потом – невнятные голоса, и вот в открывшуюся дверь вошли Ратик и Рукавишникова.

На ней была клетчатая юбка, синяя кофточка из шелка, на плечах – пушистая белоснежная шаль.

Ну, а на длинных ногах в капроновых чулках – модельные туфли-лодочки на высоком каблуке.

А на голове – что-то невероятное из копной уложенных золотистых волос.

Ну-у, мне следовало догадаться! Белоперов ведь грезил Рукавишникой, был влюблен в нее.

«Как это он ее уговорил прийти? – подумал я. – Она, говорили, на Ратика внимания не обращает? А впрочем – мне-то что?»!

– К столу, к столу! – тем временем запел Ратик. Он, придерживая под локоток Рукавишникову, провел ее к почетному месту во главе стола.

Это, значит, мы все тут суетились, готовились, чтобы он мог блеснуть перед Рукавишниковой, которая палец о палец не ударила, новогодним столом и убранством!


Начались проводы Старого года.

Мы выпивали, кушали, смеялись. Даже я на какое-то время забылся. Коктейль наш всем понравился.

И все чувствовали себя раскованно, даже приглашенные девочки. Поначалу они стеснялись: все-таки компания была новая, да и выпендривались ведь мы, и все это было очень непривычно для них. Эти цветные лампы, наши лозунги.

Но постепенно, по мере того, как мы все поднимали тосты за любовь, за наших девочек, за приближающийся Новый год, скованность проходила, и скоро одна из девчонок, которая, судя по тому, что ее посадили рядом со мной, должна была быть моей подругой на сегодняшнем празднике, пригласила меня потанцевать.

– Толя, ты не тушуйся! – шепнул мне на ухо сидевший по другую руку Валерка. – Я тебе девочку лично подбирал!

Мы танцевали с Любой (так звали мою партнершу по танцу), о чем-то говорили. И тут я обратил внимание, что на меня неприязненно смотрит Рукавишникова.

Она была хороша сегодня! Тогда у девочек было модно густо мазать тушью ресницы и сильно подводить глаза черным карандашом. А вот Варвара – у нее голубые глаза были лишь слегка обведены черным, тени под глазами были какого-то розоватого оттенка, и мастерство в нанесении косметики было, конечно, на голову выше, чем у остальных девочек.

«Чего она злится?» – подумал я.

Тем временем танцевали уже все. Даже Ратик уговорил выйти из-за стола Варвару, и теперь пытался во время медленного танца прижать Рукавишникову к груди, но Варвара отталкивала его.


Затем загремел твист, и мы отплясывали вовсю, не боясь никого. Этот танец был запрещен у нас, как десятилетием раньше – был запрещен рок-н-ролл. То есть на танцах твист танцевать было нельзя – сразу выведут с танцплошадки.


Тем временем приблизилось заветное время, и мы принесли из сенок холодные бутылки с шампанским.

Мы, пацаны, надели кожаные перчатки, темные очки, я – надел поверх перчатки на безымянный палец кольцо с рубинового цвета камнем.

Вылитый американский гангстер, блин!

Это и были последние части нашего новогоднего облачения. Теперь мы были готовы к встрече Нового, 1966. года!

А вскоре погас свет.

Ратик тут же зажег свечу и мы принялись быстро откупоривать бутылки с шампанским. Радиола, переключенная на прием московской радиостанции, должна была начать передавать сигналы точного времени. Когда свет загорелся, как раз били куранты кремлевской Спасской башни. В момент последнего удара мы и соединили бокалы с возгласами: «С Новым годом!»

Свет, как и обещал нам наш друг Бериков, он выключил в момент наступления Нового года. Ему не повезло – он дежурил в эту ночь на районной электроподстанции, и таким вот образом обещал нам высказать свое негодование!

– Я же говорил, что Новый год мы не пропустим! – смеялся Чернявский.


Мы веселились, ели, пили и танцевали. Мы были беззаботны, радостны, и уже забыли, что это – наш последний Новый год вместе… Нам было так хорошо!

Даже я перестал думать о своих огорчениях. Я прижимал во время танца к себе Любу, мы болтали, хохотали. На какое-то время я выпустил всех остальных из виду. Да и все остальные – друг друга тоже.

Мы были юными и нам было так хорошо! И постепенно мы сняли и перчатки (в них рукам было жарко!), и очки (в полумраке сквозь темные стекла было плохо видно происходящее).

Но так хорошо, как оказалось, было не всем…


В разгар веселья, примерно часа в три – три с половиной из спальни донесся шум, громкие голоса.

Мы остановились, кто-то снял иглу звукоснимателя с пластинки, и наступила тишина.

Потом распахнулась дверь и через нее из спальни выскочил взъерошенный Ратик. А в глубине покинутой им комнаты раздавался гневный голос Рукавишниковой, потом послышался звук разбиваемого стекла – Варвара, скорее всего, швыряла на пол бокалы с вином.

Потом раздались звуки плача.

– Девы, вперед! – скомандовал Валерка нашим партнершам из медучилища.

Рукавишникова долго не успокаивалась. Потом наступила тишина, и вскоре кто-то вновь включил радиолу. И веселье продолжалось.

Ну, а какого черта, блин! Ведь Новый год, елки-палки!

И мы вновь танцевали, выпивали и закусывали. А потом кто-то подошел сзади ко мне и тронул за плечо.

Я обернулся – сзади стояла Рукавишникова.

– Можно тебя, Толь? – негромко сказала она. В атмосфере гремевшей музыки ее услышал только я.

Ну, и сидевшая рядом Люба, конечно.

Я встал, глядя на нее.

– Пойдем, выйдем в прихожую! – попросила она, беря меня за руку. Рядом зазвенело что-то упавшее на пол – это Ратик уронил из руки бокал с шампанским.


– Толик, проводи меня, пожалуйста! – Варвара смотрела на меня с мольбой, а я стоял, и не знал, что делать?

Она была девушкой Ратика – по крайней мере, на сегодняшнем празднике. У нас нельзя было уводить девушку друга – не по-мужски, не по-дружески, знаете ли!

– Ну пусть Ратик тебя проводит! – неуверенно сказал я. И попытался освободить свою руку из ее.

– Нет, – глаза ее стали наполняться слезами. – Нет. Если ты не согласишься – я пойду одна!

Она жила далеко – до поселка Заготзерно была идти около часа, километров пять. Одна, ночью – я, конечно, не мог отпустить Рукавишникову.

– Ты одевайся, Варь, а я сейчас приду! – сказал я.

– Нет, не уходи! – она схватила меня уже обеими руками. – Пожалуйста!

– Варь, я не один! – сказал я. – Любу кто-то должен проводить, как ты думаешь?

– Да, конечно… – ее голос как-то потух. – У тебя ведь здесь твоя девочка.

– Да не моя она девочка! Но она была со мной, значит, я за нее отвечаю!

Я зашел в комнату. Нашего исчезновения никто, кроме Белоперова, даже не заметил. Я похлопал по плечу Миута, танцевавшего среди остальных, и сказал ему на ухо:

– Валер, проводишь Любу!

– Ну, ты чо, блин… – заныл Валерка. – У меня же…

– Проводишь, я сказал! Я тебя не просил приглашать мне девчонку! Так что – не вздумай одну Любу бросить!

– Ладно! А ты сам куда?

Он был-таки самым опытным среди нас – ему хватило мельком брошенного взгляда и он сразу все понял.

– Чо, Рукавишникова, что ли?

Я лишь молча пожал плечами.

– Ну, ты не теряйся! – напутствовал меня Валерка.


– Давай туфли! – сказал я Варваре, снимая свои и укладывая их в сумку.

Мы переобулись, потом я помог ей надеть пальто и надел свою «москвичку».


Мы шла по улице Гаражной, прямо посреди пустой проезжей части – ни одной машины не было видно. Шел крупный новогодний снег, в свете горевших уличных фонарей снежинки медленно, кружа и раскачиваясь в воздухе, опускались на землю и на нас.

На белой шали Рукавишниковой их не было видно, а моя шапка, наверное, напоминала шапку Деда Мороза.

Было тихо. Лишь скрипел под подошвами Варвариных сапожек и моих ботинок снежок. Да сзади раздавался мат Белоперова.

Он шел в полусотне метров за нами, матерился и бросал в нас бутылкой. Бросит, дойдет до нее, поднимет – и снова бросает. И так опять и опять.

Пока мы не дошли до улицы Центральной и не свернули направо, на шоссе на Патриотово. Только после этого Ратик отстал.

Когда минут через пятнадцать мы свернули на дорогу, ведущую к вокзалу, я спросил Варвару:

– Рукавишникова, ты зачем пришла в нашу компанию, если тебе Ратик не нравится?

Она повернула голову и посмотрела на меня.

– А я пришла в вашу компанию вовсе не из-за Ратика, – сказал она.

Мы шли по темному шоссе, здесь, за поселком, оставшимся слева, дул небольшой ветерок, и снежинки летели, обгоняя нас.

Рукавишникова, ухватив покрепче меня под локоть, вдруг прижалась ко мне и шепнула на ухо:

– Я тебя ровно в шесть часов поцелую, только пожалуйста, проводи меня до дома!

– Я и не собирался бросать тебе на вокзале! – сказал я.

Предложение меня насторожило. Если у нее никого нет дома, это могло закончиться по-всякому…


Мы молчали. Она так и прижималась к моему плечу, а ее шаль при ходьбе щекотала мне щеку.

Когда через полчаса мы подошли к ее дому с темными окнами и остановились возле калитки ограды, я сказал ей, доставая свои туфли из сумки:

– Ну, целуй, и я пошел! – И подставил ей щеку.

– А сколько времени? – спросила она.

Я достал спички и зажег одну из них. Не ее часиках было без двадцати пяти минут шесть.

– Я обещала в шесть часов тебя поцеловать, хочешь – жди!

Она выхватила из моих рук сумку со своими туфлями, открыла калитку, заскочила во двор и уже с крыльца крикнула:

– Я выйду ровно в шесть!

И заскочила в дом. А я плюнул в сердцах, засунул по туфле в боковые карманы и, глубоко погрузив руки в нагрудные карманы своей «москвички», побрел домой.


Когда я пришел – было уже половина седьмого утра.

Дедушка с бабушкой спали в зале, родители, по всей видимости, еще не пришли из кампании, в которой встречали Новый год.

Я побарабанил в дверь, дедушка вышел и открыл мне.


Я лежал в постели, и жалел сам себя. Я был одинок, одна моя девушка не приехала ко мне, другую – сейчас провожал Миута.

«Я не хочу жить! – думал я, засыпая. – Так жить невозможно! Я хочу, чтобы у меня все изменилось к лучшему! А иначе – лучше уж умереть»!

Вот с такой глупой мыслью я и заснул.


А за окном шел новый, 1966, год.


Глава 10-я. Каким же я был? | И на этом все… Монасюк А. В. – Из хроник жизни – невероятной и многообразной | Часть 2-я. Одно лишь счастье впереди…